Десять заповедей Вендетты

КЭРИ ПЬЕР (КРОУ)

Принцессы будут жить вечно,

их будут охранять компания

драконов, даже если принц

будет мёртв.

Её улыбка была пугающе безупречной — будто безумие примерило маску изящества. Она вглядывалась в его глаза, выискивая малейшую дрожь, предательский блеск, намёк на ложь. Он сидел у её ног, опираясь на колени, неподвижный, как приговорённый. Кровь на его лице ложилась алыми штрихами на эту сцену, превращая её в живую эмблему власти — власти, что теперь безраздельно царила над Францией.

Она только-только успела ступить на итальянскую землю, вдохнуть воздух Милана — и уже стала частью чужого плана. Каморра действовала без промедления: один из неаполитанских кланов выследил её ещё до того, как она успела оглядеться. Минивэн глотал улицы, увозя её прочь, а чёрный мешок на голове душил не тканью, а самой неизбежностью. Внутри неё билась паника, острая и злая, как осколок стекла: даже будучи частью мафии, она знала эту правду — опасность не признаёт рангов.

Машина резко вильнула на повороте, и её швырнуло вбок. Я попыталась упереться, но руки были стянуты за спиной жёсткой пластиковой стяжкой. Металл пряжек на сиденьях царапнул плечо, когда её снова мотнуло. В тесном пространстве пахло резиной, пылью и моим страхом — таким густым, что его можно было попробовать на вкус. Кажется, что с салона машины выкачали весь воздух. И оставили забитым её страхами и удушающим привкусом мужского одеколона.

«Спокойно, — шептала она себе, стискивая зубы так, что челюсть ныла. — Паника — это роскошь, которую ты не можешь себе позволить». Но тело не слушалось: каждый рывок машины, каждый чужой голос за перегородкой отзывался в груди ледяным спазмом. Тело инстинктивно сжималось, отдаваясь глухой пульсацией в районе пят. Я знала эти приёмы. Знала, как ломают людей тишиной, как давят ожиданием, как заставляют мозг рисовать худшее ещё до первого удара. Это, ужасно. Мозг начинает сам додумать конец, последний пазл сюжета. А после, ты уже сам себя убиваешь.

Дорога тянулась бесконечно, будто кто-то нарочно растянул время, чтобы каждая секунда впивалась в сознание раскалёнными иглами. Меня трясло, и это была не просто дрожь от холода — это ломало изнутри, выкручивало суставы, заставляло зубы стучать так, что казалось, они раскрошатся. Паническая атака накатывала волнами, и с каждой новой волной реальность вокруг теряла очертания, растворяясь в старом кошмаре.

Снова мне десять. Снова этот удушающий запах кожаных сидений, смешанный с металлическим привкусом крови. Машина медленно катится вперёд, будто сама судьба подталкивает меня к берегу, к той самой точке, где всё оборвётся. За окном мелькают тёмные силуэты деревьев, сливаясь в сплошную чёрную стену, и ей хочется закричать, чтобы разбить эту тишину, чтобы кто-нибудь услышал, кто-нибудь остановил этот кошмар.

И она кричит. Истошно, до хрипоты, до того, что в горле остаётся только сухой, обжигающий ком. Но её голос тонет в замкнутом пространстве салона, ударяется о стекло и возвращается обратно, бессильный и жалкий. А рядом, на водительском сиденье, отец. Его лицо искажено болью, но он всё ещё пытается держаться прямо, будто даже сейчас, на пороге смерти, он должен быть опорой. Он задыхается, хватая ртом воздух, который становится всё гуще, тяжелее, пропитанный запахом его собственной крови. Нож в печени — я не знала, что это значит, не понимала, почему он не может просто нажать на педаль и уехать, почему не может оттолкнуть того, кто сделал это, почему просто не может остаться.

Двери заблокированы. Это она поняла сразу, ещё до того, как попыталась рвануть ручку. Тяжёлый, глухой щелчок отозвался внутри неё ледяным ужасом: выхода нет. Ни через дверь, ни через окно — только вперёд, к берегу, туда, куда их ведут. И она снова дёргает ручку, царапает пальцами пластик, бьётся в эту невидимую стену, пока силы не начинают покидать её, а крик не превращается в сдавленное всхлипывание.

— Папа! — она тянет к нему руку, но пальцы лишь скользят по холодной ткани его пиджака. — Папа, пожалуйста

Он не отвечает. Только смотрит вперёд, туда, где впереди уже виднеется тусклый отблеск воды, и в его взгляде она видит то, чего не должна видеть ребёнок: смирение. Принятие. Прощание.

Машина останавливается. Дверцы открываются, и внутрь врывается сырой, солёный воздух с реки — он смешивается с запахом крови, делая кошмар ещё более реальным. Чьи-то чужие руки тянутся к ней, грубо хватают, вытаскивают наружу. Она цепляется за сиденье, за рукав отца, за любую соломинку, которая могла бы удержать её в этом мгновении, не дать утянуть в ту темноту, что ждёт снаружи. Но пальцы соскальзывают, и последнее, что она успевает увидеть, прежде чем её уводят, — это как отец медленно опускает голову, будто наконец сдаётся, и машина остаётся там, у берега, как памятник тому, что уже нельзя изменить.

Когда её выдернуло обратно в настоящее, она резко втянула воздух, словно вынырнула из воды, и на секунду не поняла, где находится. Двор с высокой стеной, охранники по углам, тяжёлый взгляд мужчины в чёрном пальто — всё это наложилось на тот старый кошмар, смешалось, стало одним сплошным ужасом. Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, и заставила себя сосредоточиться на боли — на настоящей, физической, которая могла удержать её здесь, в этом времени, в этом месте.

Паника всё ещё билась внутри, но теперь к ней примешивалось что-то ещё — холодная, горькая решимость. Она уже однажды была беспомощной. Больше этого не повторится.

Минут через двадцать минивэн замедлился, потом свернул на неровную дорогу — колёса застучали по брусчатке. Скрип тормозов прозвучал как финальный аккорд. Дверцы распахнулись, впуская влажный, тяжёлый воздух юга — запах моря, сырости и старого камня. Её рывком вытащили наружу. Кто-то грубо сдёрнул мешок, и на мгновение мир ослепил её резким светом фонарей.

Перед ней раскинулся двор, обнесённый высокой стеной с битым стеклом поверху. По углам темнели силуэты охранников. В центре двора стоял массивный каменный дом с узкими окнами, похожими на бойницы. Всё вокруг дышало вековой тяжестью и намеренной грубостью — здесь не пытались казаться цивилизованными. Здесь показывали, кто хозяин.

К ней шагнул мужчина в чёрном пальто — высокий, с лицом, будто высеченным из камня. Его движения были неторопливыми, почти ленивыми, но в них чувствовалась пружина, готовая распрямиться в любой момент.

— Принцесса из Франции, — протянул он с едва заметной усмешкой, оглядывая её с ног до головы. — Ты думала, что Милан — это твои владения? Что стоит тебе ступить на землю Италии, и всё само ляжет к твоим ногам?

Она выпрямилась, насколько позволяли стянутые руки, и встретила его взгляд прямо. Паника всё ещё царапалась где-то внутри, но теперь во мне примешалась злость — горячая, очищающая, возвращающая контроль.

— Вы же знаете кто я, отпустите меня — ответила я холодно, хотя голос чуть дрогнул от напряжения. — Иначе мне придётся поступить грязно.

Мужчина рассмеялся — негромко, но так, что по спине у неё пробежал холодок.

— Вот это мне нравится, — кивнул он, делая знак одному из охранников. — Развяжи её. Пусть чувствует себя почти свободно. Пока.

Стяжку срезали, и кровь хлынула обратно в онемевшие кисти, обжигая иголками боли. Она сжала и разжала пальцы, стараясь не выдать, насколько ей больно.

— И где это я? — спросила я, оглядываясь по сторонам, запоминая каждый выход, каждую тень.

— В твоё временное пристанище, — спокойно ответил мужчина, направляясь к дому. — И, возможно, в начало новой главы. Если, конечно, ты сумеешь доказать, что эта глава должна быть написана.

Он остановился у тяжёлой дубовой двери и обернулся.

— У тебя есть ровно час, чтобы объяснить, зачем ты приехала в Италию. И постарайся, чтобы это звучало убедительно. Здесь не любят пустых слов.

Дверь распахнулась, впуская её в полумрак коридора, где воздух был гуще, а тишина — тяжелее. Каждый шаг отдавался эхом, словно дом заранее знал, что она здесь не гостья.

И в этот момент она поняла: прежняя игра закончилась. Теперь ставки были выше, а правила диктовали другие. Но если они думали, что её можно сломать одним мешком и парой угроз, они сильно ошибались.

Лука взглянул на неё последний раз и испарился в темноте стен особняка. Она осталась «одна» в пустом и огромном замке тьмы и жестокости — и в этой тишине её безумие обрело форму плана.

Одержимость властью гнала её вперёд: она впитывала каждую деталь, превращая слабости врагов в свои ступени. Скрип половиц, привычка охранника курить у боковой двери, просевшее окно — всё становилось кирпичиками в лестнице к господству. Её покорность была маской, а смирение — ловушкой: пусть они верят, что сломали её, — тем слаще будет миг, когда она сломает систему.

Дни сливались в монотонный узор допросов и коридоров, но внутри неё нарастал ледяной вихрь расчёта. Она собирала власть по крупицам, как одержимая — не ради свободы, а ради права диктовать условия. И когда все решат, что она смирилась, именно тогда её план ударит точно в сердце их уверенности.

Пока же воцарилось затишье — обманчивое, натянутое, как струна перед резким аккордом. Никто ещё не понял, что в этом замке появилась новая ядовитая змея.

***

— Сегодня я отправляюсь во Францию. Да, подготовьте там всё. — Она повесила трубку и начала собирать чемоданы. Пальцы двигались чётко, почти механически, будто тело знало, что делать, даже когда разум балансировал на грани срыва. Она боялась — по-настоящему, до дрожи в коленях, до того, что каждый шорох за окном казался шагами охотников. Но разум оставался холодным, как лёд, и именно этот холод не давал ей рассыпаться.

Вилла, на которой она отдыхала последнее время, казалась подарком судьбы и в то же время — ловушкой, слишком удобной, слишком уединённой. Ей всё время чудилось, что тишина здесь не настоящая, а нарочно выстроенная, чтобы слышно было, как бьётся её сердце.

И снова ей позвонил неизвестный номер. Она сбросила, и в этот миг её прошиб ледяной пот — не от самого звонка, а от внезапной мысли: они знают где она прячется. И возможно даже рядом с ней сейчас. Привычка не отвечать на звонки столько лет спасала её, но теперь даже эта привычка казалась частью чужого плана, словно её научили именно этому, чтобы в решающий момент она действовала по шаблону.

Она выключила телефон. Тишина, обрушившаяся вслед за этим, была оглушающей — будто она сама отрезала себе путь к спасению. Направилась к выходу, и каждый шаг отдавался в висках тяжёлым ритмом. Ей казалось, что стены виллы шепчут ей в спину: «Беги, беги и не оглядывайся».

Мимо пронеслась пуля, следом ещё одна. Звук был резким, чужим, как щелчок капкана. Она увернулась и упала к ножкам дивана, вжимаясь в пол, чувствуя, как паркет царапает пятки, как холодный воздух липнет к влажной от пота коже. Паника накрыла водопадом, сбивая дыхание, затапливая мысли, оставляя только первобытный ужас: «Они тут. Это точно они!».

Из террасы, в арке, появилась фигура, пугающе похожая на неё. Та же осанка, те же черты — но улыбка у двойника была чужой, безумной, будто её вырезали на лице ножом. Эта улыбка тянулась к ней, как липкая, ядовитая аура, обещая, что теперь ей некуда бежать. Девушка шла вперёд, смеялась, что-то бормотала себе под нос, будто вела разговор с призраками, и в этом смехе было столько безумия, что оно начинало проникать внутрь, разъедать её самообладание, как кислота.

Снова пролетела пуля — в считаных сантиметрах от двойника, будто сама реальность не знала, кого из них считать настоящей. А потом точка прицела замерла на моей груди — чёткая, безжалостная, холодная. В этот миг время будто остановилось, и в этой застывшей секунде я почувствовала себя полностью раскрытой, как будто все мои тайны, все планы, все слабости были написаны на коже, и враг просто читал их, улыбаясь.

Истерика подкатывала к горлу колючим, удушающим комом. Хотелось закричать, разрыдаться, сдаться — просто чтобы это закончилось.

Двойник остановилась в нескольких шагах, склонила голову, будто изучая её, и вдруг резко вскинула руку, указывая куда-то за спину. В тот же миг из боковой двери метнулись тени. И в этот момент её страх превратился в ярость — злую, обжигающую, очищающую. Это была ярость человека, которого загнали в угол и который вдруг понял: угол — это не конец, а место, откуда можно ударить.

A princess who loves to play with

people's feelings will always

remain a reaper under the power

of her insatiable desire for pleasure...1

1«Принцесса, которая любит играть с чужими чувствами, всегда останется жнецом под властью своей ненасытной жажды удовольствий...»

ТЕДЖ РОНАНД

Look at me, you must see the truth.

You must grasp the essence...

I watch with my eyes,

the mouse is leading us around by the nose...

Я МЕДЛЕННО СТУПАЛ БОСЫМИ ступнями по каменной дорожке жизнью забытого чулана. Коридор уходил в ночь – пустоту, скрывающую собой тону людских страданий и ужаса, криков и мольбы. На мне были боксёрские шорты, перчатки и капа во рту. Охранники, идущие впереди меня, сопровождающие. В первые пять минут боя, они ответственные за мою жизнь. Не то, чтобы я был охринеть как рад, но я не хочу быть побитым раньше времени, когда на кону – чья-то жизнь. Я прочищаю горло и начинаю разминать руки. Коридор все сужался и через несколько секунд я уже очутился на арене, готовый нападать: во мне пытали, опьяняющая смесь адреналина и чего-то ещё. Вот они, отчуждённая зона всего тёмного мира – бои. Как правило, все ставили куш – деньги. Но сегодня у Теджа будет другой приз, новая машина винного цвета, полной комплектации, да ещё и тюнинг! Вышел драться за конфетку – украл вишенку с торта, не иначе.

Разминка? Да какая там разминка. Пит уже летел на меня, глаза горят, кулаки сжаты — будто не бой, а последний шанс доказать всему миру, что он чего-то стоит. А жажда победы у него такая, что хоть в стакан наливай и пей.

Но если говорить про настоящую жажду — так это вечно голодный до драк Тедж. У него внутри будто вечный костёр горит: чуть искра — и всё, понеслось. Последний раз он так взрывался ещё в средней школе. Тогда какие-то местные хулиганы решили, что могут забрать у него кулон — тот самый, что мать подарила перед тем, как её не стало. Тедж тогда будто с цепи сорвался. В глазах не злость даже, а чистое безумие: он не дрался — он выжигал всё вокруг себя. Тех парней раскидал, будто они из картона были. После этого к нему никто не лез. Да и друзей у него толком не было: характер — как ржавый гвоздь: острый и царапает всех подряд.

Я перехватываю удар Пита, кручусь, ухожу в уклон и тут же всаживаю ответку под дых. Пит морщится, но не стонет — гордый, гад. Отскакивает, переводит дыхание, снова оценивает дистанцию. Наш бой идёт в прямом эфире: камеры висят сверху, сбоку, чуть ли не в нос тычут. Боссу нужно видеть всё своими глазами — чтобы точно знать, кто тут главный. Если я проиграю, то не мне придётся кого-то бить, а мне устроят такую взбучку, что неделю сидеть не смогу.

Пит снова бросается вперёд, переоценивает свою силу и с грохотом влетает в сетку ограждения. Отмахивается, будто это не он только что врезался, а сетка сама на него напала. Приседает, собирает мышцы в тугой узел — я вижу этот момент: сейчас будет удар. Три, два, один

И тут Тедж реагирует быстрее, чем успевает моргнуть зритель. Он собирает всю эту бешеную энергию в кулак, вкладывает в удар всю свою жизнь — и выдаёт верхний апперкот такой силы, что Пита уносит в нокаут, будто его не кулаком ударили, а грузовиком переехали.

Я вскидываю руки вверх, сердце колотится где-то в горле, а в ушах звенит от адреналина.

— Видели?! — ору я, глядя прямо в объектив. — Я сделал этого громилу за шесть с половиной минут! Шесть с половиной, мать их, минут!

Нахожу взглядом камеру, машу боссу, посылаю воздушный поцелуй — пусть знает, кто тут звезда.

— Ну что, грёбаный Марсель, отжигаем! — кричу я. — Покажите папочке настоящее веселье!

Зал взрывается. Тысячи голосов сливаются в один оглушительный рёв: «Тедж! Тедж!» И в этот момент я чувствую себя королём этого грязного, тёмного, вонючего зала. Пусть тут пахнет потом, кровью и старыми матами — зато вся эта толпа смотрит только на меня. Они видели, как я вынес парня, который выглядел как Халк на стероидах. Этот рекорд я запишу в свою красную книгу и буду вспоминать каждый раз, когда жизнь снова попытается меня сломать.

Ещё пару минут я красуюсь на ринге, впитываю этот шум, этот восторг, эти крики. А потом растворяюсь в толпе — исчезаю, будто меня и не было.

Леон находит меня минут через двадцать в раздевалке. Он распахивает железную дверь так, что та едва с петель не слетает, и орёт во всю глотку:

— Мать твою, Ронанд! — голос его гремит по пустым стенам.

Я резко подскакиваю, тут же узнаю Леона и выдыхаю, сбрасывая напряжение.

— Да чего тебе? — бурчу, снова опускаясь на обшарпанную лавку. Внутри всё зудит от желания свалить отсюда как можно скорее. Эти бои я терпеть не могу, хожу только потому, что это моя разгрузка. Как ни крути, как ни злись, а без этого выплеска я просто взорвусь. Но и уйти не могу. Будто что-то держит, тянет обратно. Я хочу вырваться из этих оков, только вот не могу толком объяснить, из каких именно. Слишком больно об этом думать.

Леон подходит, молча отсчитывает стопку наличных и протягивает мне. Я смотрю на деньги и думаю: «А разве я не заслужил чуть больше? Я ведь не просто дрался — я уничтожил Халка!» Леон будто читает мои мысли, хмыкает, добавляет ещё пару купюр и вкладывает их мне в руку.

— Бонус, чтобы я не думал, что ты меня обкрадываешь, — говорит он спокойно.

— Привыкай, чувак, — усмехаюсь я, скручиваю деньги в тугой рулон и прячу в карман спортивной сумки.

Вспоминается детство: тогда мои драки были почти бизнесом. Парни скидывались, чтобы посмотреть, как я разношу тех, кто решил, что может издеваться над слабыми. Я не был популярным хулиганом и не искал славы. Просто каждый раз, когда видел, как кто-то давит того, кто не может дать сдачи, во мне что-то щёлкало. И я давал этим «крутым» несколько уроков праведности. Пусть знают, что и их могут поставить на место.

Победная ухмылка сама ползёт по лицу. Я вскакиваю, хватаю сумку и вылетаю из этой паршивой дыры, пока никто не успел снова затянуть меня в свои разговоры. В следующий раз я поставлю на кон не деньги и не славу. В следующий раз я буду биться за должность управляющего подпольными боями. Я пришёл сюда не просто выпускать пар — я пришёл купить себе путь наверх. В Лас-Вегасе ничего не даётся просто так: за каждое удовольствие приходится платить болью.

Окидываю прощальным взглядом здание в этом захудалом районе: облупленные стены, грязные окна, разбитый фонарь, который мигает через раз, бросая на асфальт рваные пятна жёлтого света. Где-то наверху дребезжит вывеска, ветер гоняет по ступеням смятый стаканчик. На кирпичной стене из-под свежей краски всё ещё проступают старые буквы и чьи-то инициалы — будто город не даёт забыть прошлое.