Скалистые Горы

Я таращился на него и ощупывал ремень, на котором висел карабин за моей спиной. Весь мой надуманный героизм как ветром сдуло, пока я наблюдал за Сэмтоном. Он был ещё достаточно далеко от меня, но я уже чувствовал, что страх начал сковывать меня. Я вспомнил кулак Юджина, кислый привкус во рту после удара, безумные глаза моего недруга. У меня в горле что-то задёргалось.

– Не опасайтесь меня, сэр! – крикнул он, видя, что я взял в руки карабин. – Я еду вместе с отрядом волонтёров, но слишком вырвался вперёд. Нетерпение, знаете ли… страсть охотника… Здесь где-то совсем близко прошли краснокожие, наши скауты обнаружили их следы.

Он подъезжал всё ближе и ближе, и я чувствовал, как руки мои начали подрагивать. Мне, конечно, следовало выстрелить в тот момент, не выжидая, но я медлил. Я боялся. Я не умел убивать. Не та у меня закваска.

– Что скажете, мистер? – Юджин находился совсем близко. Я различал тиснение на широком кожаном ремне вокруг его талии, где был прилажен крупный «кольт». Вот уже видны стали брызги на его щеке.

И тут он остановился. Ствол моего карабина смотрел ему в грудь.

Он меня узнал. Ненавистное лицо узнаётся даже в гриме, а на мне было лишь одно непривычное украшение – борода. Зато две родинки над левым глазом, которые Юджин высмеял однажды, посещая Тэйлоров, и назвал женским украшением, сразу бросились ему в глаза. Юджин побледнел, внезапно поняв, кто держал его на мушке. В другой ситуации он нашпиговал бы меня свинцом без колебаний, но в данном случае жерло ствола, направленное на третью сверху пуговицу его кожаной куртки, оказалось сильнее его вспыльчивости.

– Я всё равно разделаюсь с тобой, Лэсли Грант. Если ты не хочешь, чтобы я перегрыз однажды твою глотку зубами, пристрели меня сейчас же, – прошептал он побелевшими губами. – Я отыщу тебя, и наша следующая встреча станет похожа на ад. Ты проклянёшь свою слабость тысячу раз, прежде чем подохнешь…

– Поезжай обратно, – ответил я и удивился твёрдости моего голоса.

Он помедлил, испепеляя меня взглядом сквозь сузившиеся щелочки хищных глаз, и повернул коня. Жеребец с неохотой начал карабкаться вверх, осыпая каменья.

Я уже ругал себя за мягкотелость, нерешительность, но момент был упущен. Я не выстрелил сразу и подавно не мог нажать на спусковой крючок теперь, когда Юджин ехал спиной ко мне.

Я повернул лошадь и поскакал в сторону индейской деревни, моля Бога, чтобы Сэмтон не обернулся и не увидел моего позорного бегства. Из-за шума падающих камней он не сразу заметил, что я пустился наутёк. Зато я легко могу представить его гримасу, когда он оглянулся.

Вскоре возле моего уха прожужжала пуля. Мне даже почудилось, что она обожгла меня. Я не стал рассуждать по этому поводу и растрачиваться на гневные взгляды, а пустил лошадь во весь опор. Юджину предстояло сперва спуститься по крутому склону, и это давало мне значительное преимущество в скачке, я мог порядочно удалиться от этого безумца. Ещё пара пуль ударилась в землю слева от меня.

Спустя несколько мгновений на опушке, вылетев из-за мокрых деревьев, появился всадник, в котором я не сразу узнал Лопнувшую Тетиву, и помчался мне навстречу. Он стремительно приблизился ко мне, осадил мустанга, поднял руку и велел мне остановиться. Он проворно подхватил свою дорожную сумку, сунул в неё руку и протянул мне горсть патронов. В первую секунду я не понял его, но затем меня осенило. Индеец не мог поверить, что я струсил и бежал от врага. Он был уверен, что у меня по какой-то причине не было боеприпасов. Он считал меня верным другом Проткнутых Носов, поскольку я добровольно присоединился к ним в самый тяжёлые дни. Он видел во мне одного из соплеменников и бросился на выручку.

Увидев рядом настоящего бойца, я немного приободрился, взял протянутые мне патроны и сделал вид, что заряжаю карабин. Лопнувшая Тетива тем временем спокойно поднял ружьё к плечу и прицелился. Проткнутые Носы, как я успел заметить за время жизни с ними, стреляли наверняка.

Грянул выстрел. Юджин откинулся в седле, но не упал. Винтовка выскользнула из его рук на землю, я видел поднявшиеся в луже брызги от удара приклада. Юджин придержал коня, качнулся, вцепившись одной рукой в нижнюю часть груди, и тяжело сполз на землю, чтобы подобрать оружие. Внимательно наблюдая за ним, Лопнувшая Тетива ударил мустанга пятками и поскакал к врагу. Юджин медленно нагнулся, притянул винтовку, решительно повернулся в нашу сторону и прицелился, стоя на одном колене. Лопнувшая Тетива издал гортанный выкрик, вскинул над косматой головой руку с ружьём и заплясал на месте. Послышался хлопок, над Сэмтоном распустилось пороховое облако, громыхнуло ещё раз, и мой индейский друг дёрнул головой. Он на мгновение остановил коня, прильнул к его шее, будто охваченный порывом нежности, и тут же направил его на Сэмтона.

Я сделал усилие над невидимым властителем внутри меня и поднял карабин к плечу. Мушка совместилась с неподвижной фигурой Юджина, который стоял уже на двух коленях и опирался всем корпусом на винтовку. Я рванул спусковой крючок. Юджин плавно откинулся на спину, вывернув ноги, и тело его приобрело до отвращения нелепый вид.

Лопнувшая Тетива подскакал ко мне, втянув голову в плечи. По его лицу бежала кровь. Похоже, пуля пробила голову над глазом. Он остановился и едва слышно обратился ко мне.

– Отвези меня к моим людям, брат.

Я протянул руку, но не успел удержать его. Он рухнул вниз.

В деревню я вернулся мрачнее тучи. Передав индейцам на руки тело Лопнувшей Тетивы, я протолкнулся между ними и сел на корточки. На меня напало равнодушие. Действительность застлало ватной серостью.

Последующие дни проплыли, окутанные каким-то душным безмолвием. В памяти почти не отпечаталась переправа через Миссури, где Проткнутые Носы напали и разграбили военный склад на Коровьем Острове. Смутно припоминаю атаку на какой-то обоз, горящие фургоны, падающих солдат…

К реальности я вернулся на берегу Змеиного Ручья. Было пронзительно холодное тёмное утро. Воздух сотрясался от грохота копыт. Отовсюду на нашу деревню неслись потоки кавалеристов. Звуки выстрелов тонули в конском топоте.

Я почувствовал оглушительный стук сердца и жар во всём теле. Руки сами собой схватились за карабин. Вертя головой, я побежал к залёгшим индейцам. Когда до линии обороны оставалось не более сотни ярдов, воины открыли огонь. Кавалеристы смешались, повалились на землю, многие потеряли лошадей и притаились за камнями. Наездники вываливались из сёдел, как переспелые плоды с сотрясаемых ветвей. Мне показалось, что наш огонь поразил добрую треть наступавших солдат. Заметьте – я говорю «наш огонь», потому что я тоже стрелял. Во мне всё клокотало, глаза застилал кровавый туман, как если бы мои мозги текли из моего лба на лицо. Я нажимал на спусковой крючок с яростью, ранее мне не известной. Я кричал во всё горло, не произнося никаких слов. Я превратился в сгусток невыразимых чувств. И я знал, что не мог не стрелять.

С точки зрения закона я стал настоящим преступником, подняв оружие на правительственные войска. Но мне было не до рассуждений. Я включился в войну, в эту нелепую по своей природе игру ожесточённых душ, и ничто не могло меня сдержать.

Индейцы терпеливо ждали, когда солдаты двинутся вперёд, и вскоре кавалеристы, обнадёжившись молчанием в наших рядах, поднялись на ноги и побежали к нам, низко пригнувшись. Встретивший их огонь был таким шквальным, что наступающие сразу отхлынули. Очередная атака была смята. Несколько раз синие фигуры поднимались и пытались продвинуться вперёд, но Проткнутые Носы вели столь точный прицельный огонь, что наступление в пешем строю оказалось просто погибельным. Солдаты отползли назад.

По земле струился ледяной ветер с прожилками первого снега, слишком раннего и чересчур злого. Последний день сентября напоминал настоящую зиму и вгрызался в кожу лица и рук ядовитыми иголками. Время шло. В прояснившемся воздухе фигурки синих солдат стали видны отчётливее. Они охватывали кольцом всю деревню.

Проткнутые Носы, хоть и сумели встретить солдат, всё же были растеряны. Многим не удалось поймать своих лошадей в суете. Теперь индейцы поднялись и побежали к табуну. Оглянувшись, я увидел новую колонну кавалеристов, заходивших к нам сзади, чтобы отрезать нашу группу от основного лагеря. Все побежали. Возникла суматоха. Некоторые повскакивали на лошадей. Табун забурлил, двинувшись в сторону деревни.

Я ничего не мог понять. Откуда-то сбоку возник Жозеф. Он вертел головой, раскинув руки, в которых не было ни ружья, ни ножа, и, похоже, не знал, что предпринять. Отовсюду загремели выстрелы. Жозеф бросился прямо на солдат. Я мчался следом за ним. Не знаю, каким чудом нам удалось добежать до палаток, прорвавшись сквозь синие ряды. Мне казалось, что весь мир летел кувырком. Я выпустил две последние пули и больше не стрелял.

Я увидел, как Жозеф что-то закричал дочери и стоявшим возле неё юношам. Они немедленно прыгнули на коней и помчались прочь. В дальнем конце нашего лагеря тёмной струйкой тянулась куда-то целая вереница Проткнутых Носов. Решив, что это был манёвр, я тоже залез на лошадь и последовал за ними. Стрельба не прекращалась.

Солдаты подступили вплотную и кое-где уже забежали в деревню, прячась в индейских жилищах. Я проскакал мимо них и вырвался за пределы стойбища, но от верховых индейцев отстал.

Въехав на косогор, я остановился и понял, что я один. Я подумал, что нужно было возвращаться, и окинул взглядом деревню. Театр смерти и отчаяния развернул передо мной своё буйное полотно. Гремели выстрелы. Над рекой тянулся густой пороховой дым. На окраине деревни различались между палатками пешие фигурки, сгрудившиеся в рукопашной схватке. Я вдруг ясно понял, что на этот раз положение племени было безвыходным. Армия обложила деревню плотным кольцом. Почти весь табун остался вне досягаемости индейцев, а без лошадей ни о каком бегстве думать не приходилось.

К ночи стихло. Издали можно было различить, как индейцы рыли руками небольшие траншеи. Костров в деревне горело два-три, не больше5.

Меня начала бить дрожь. Не могу объяснить, каким образом мне удалось продержаться до утра без огня. Голод не сильно терзал меня, потому что я привык мало есть в последние дни. Но холод истязал.

Утром начался отвратительный дождь, в считанные минуты превративший меня в жалкую мокрую куклу с бесполезным карабином в руках.

Чувствуя себя отрезанным от мира людей, я, превращённый в бородатого грязного пса, не выдержал и поехал вперёд, решив довериться судьбе. Меня могли застрелить с любой стороны, могли взять в плен, могли сделать всё, что угодно. Солдаты, их индейские скауты и сами Проткнутые Носы могли угостить меня свинцом, не справляясь о моём желании. Всё теперь зависело от случая, удачного или несчастного. Впрочем, каким мог быть счастливый исход в моём случае, я не представлял.

Случай не заставил долго ждать. Он явился в образе трёх длинноволосых всадников в синих мундирах. Из-под полей мокрых шляп на плечи ниспадали косы с вплетёнными в них бусами. Индейцы не были Проткнутыми Носами. Они что-то сказали мне, вырвали из моих рук карабин, взяли под уздцы мою клячу и повели за собой рысью.

Вскоре я был в лагере солдат.

Я назвался и не стал скрывать, что прошёл с Жозефом от Стивенсвиля до Змеиного Ручья. Мне было совершенно безразлично в тот момент, расстреляют меня или просто высекут ремнём, как провинившегося ребёнка. Я смертельно устал и желал только одного – уснуть и забыть обо всём. Полковник Майлс и другие окружавшие меня офицеры взирали на меня с жалостью. Очевидно, мой облик и моё душевное состояние не позволяли им увидеть во мне предателя. Я был просто жалок, не более. И я был белым. Вероятно, они решили, что дикари держали меня заложником во время своего похода. Впрочем, не знаю…

В тот же день я провалился в черноту. Выстрелы и топот копыт я различал смутно, затем мой слух отключился совсем. Передо мной клубились в дыму глазастые морды людей с козлиными бородками и птичьим пухом вместо волос на голове. Эти физиономии разбухали и превращались в скалистые кряжи, с которых лавиной сыпались срубленные кем-то деревья. Брёвна разбивались об острые камни внизу и становились чёрным порошком золы над обгорелыми палатками, а вокруг них корчились в грязи и крови маленькие голые человечки…

Когда я пришёл в себя, я лежал в крытом фургоне. Он гремел и сотрясался, бросая меня с боку на бок. Надо мной в брезентовом покрытии различалось несколько рваных дырок и маслянистых пятен. Задрав голову, я увидел спину возницы и военную шляпу на его голове. На его плечах покоилось расшитое индейское одеяло.

На одной из стоянок я узнал, что Жозеф после нескольких дней переговоров сложил оружие. Его сердце не могло больше выносить вида страдавших людей. Слишком много слёз было в глазах женщин и детей, слишком много мужей и отцов потеряли они за сто восемь дней великого перехода. Обговорив условия капитуляции, Жозеф получил от Майлса заверения, что его люди будут отправлены обратно в долину Лапуай. Но я знал, что никто никогда не позволит ему жить в родном краю после стольких боёв, в которых он избил профессиональных армейских вояк в кровь. Зачем властям выполнять обещание, данное военному пленному?

Жозеф остался один. Его брат Оллокот погиб в последнем бою вместе с многими другими вождями и славными воинами. Белая Птица сумел ускользнуть из-под носа солдат и направился в Канаду, надеясь на гостеприимство Сидящего Быка, который скрывался там от армии Соединённых Штатов. Люди Сидящего Быка оказали радушный приём беглецам, и Проткнутые Носы оставались среди Сю до весны. До них дошли слухи, что их родному племени разрешили вернуться на родину, но слухи, разумеется, оказались ложными.

Пленных индейцев отправили сперва в форт Кио, где Майлс собирался продержать их до весны и оправить в резервацию Лапуай. Но почти сразу он получил уведомление, что Проткнутые Носы будут переселены в другое место. Пленников разделили на группы и спустили вниз по реке Жёлтый Камень к форту Бафорт, затем – в форт Линкольн, куда они добрались 16 ноября, покрыв восемьсот миль. Но это оказалось не окончательным пунктом назначения. Военное командование успело изменить своё решение, и теперь несчастным дикарям предстояло ехать в форт Ливенворт, чтобы поселиться на так называемой Индейской Территории и погибнуть там в жутких условиях. Я слышал, что некоторые чиновники высказывались против высылки Проткнутых Носов на Индейскую Территорию, так как опыт уже доказал неразумность высылки северных индейцев в южные регионы. Тем не менее делались все приготовления для дальнейшей отправки пленных через четыре дня.

Таким образом, триста семьдесят Проткнутых Носов попали в резервацию Оклахомы. Показатель смертности среди них был ненормально высоким. Практически все родившиеся на той земле малыши умерли. Множество детей, переживших военный поход, скончались на территории резервации.

Отчаявшись, Жозеф стал пробиваться к президенту страны, но его переговоры не принесли никаких результатов. То и дело с ним встречались газетчики, публика жаждала услышать новые и новые подробности из уст самого Жозефа, считая его настоящим героем. В одном из его интервью я прочитал: «Я слышал только разговоры, но ничего не делалось. Хорошие слова не живут долго, если они не вырастают в конкретные дела. Слова не могут заплатить за смерть моих людей. Ими нельзя расплатиться за мою землю, которую теперь топчут Бледнолицые. Словами не сохранить могил наших отцов. Хорошие слова не вернут моих детей. Хорошие слова не сделают реальностью обещания, данные мне военным вождём Майлсом. Хорошие слова не подарят моим людям здоровья и не остановят смерть. Хорошие слова не обеспечат моих людей домом, где можно жить спокойно. Я устал от разговоров и не могу понять, почему такое множество разных белых вождей может говорить такие разные вещи и обещать так много различного».

Но что приносили его слова? Ничего. Сытые граждане сочувственно покачивали головами, но всё оставалось на своих местах.

Я тоже вернулся в спокойствие уютного родительского дома. Мне бесконечно одиноко, бесконечно грустно, когда я вспоминаю о тех событиях. Мне до сих пор кажется невероятным, что клинки и копья не превратили моё тело в окровавленную груду мяса, что я волен свободно дышать и передвигаться, а люди, которые могли уничтожить меня, но по неведомой мне причине сохранившие мою ничем не примечательную жизнь, все почти сгинули.

Мои друзья (друзья ли это?) настоятельно советуют мне забыть о том, что я видел и испытал. Но сделай я так, меня всю жизнь преследовал бы невыносимый стыд, ибо моя жизнь приобрела настоящую окраску только после безрадостного завершения жуткого похода. Всё, что я не умел ценить по-настоящему до того – солнце, луну, смену времён года, нежную утреннюю росу, молчание одинокой спальни – проявилось во всей красе лишь теперь. Я возношу благодарения Богу за дарованную мне жизнь.

И всё же мне одиноко и грустно. Передо мной на столе стоят белые тарелки, на них лежит бифштекс, от него валит ароматный пар. Обильный гарнир. Соусы. Вино в высоких бутылках. Такая тихая, безмятежная жизнь. Я оглядываюсь вокруг и не могу понять, какого счастья мне ждать ещё, как мне поделиться им с другими?