Фаворитка мятежного герцога

Содержание

– Содержание -

ГЛАВА 1. Новая королева

ГЛАВА 2. Сожжённое письмо

ГЛАВА 3. Опальный герцог

ГЛАВА 4. Незваный гость

ГЛАВА 5. Возвращение короля

ГЛАВА 6. Подарки и письма

ГЛАВА 7. Похититель

ГЛАВА 8. Стены крепости

ГЛАВА 9. Библиотека

ГЛАВА 10. Крепость

ГЛАВА 11. Поиски

ГЛАВА 12. Взведённый курок

ГЛАВА 13. Письма

ГЛАВА 14. Конец весны

ГЛАВА 15. Ле Фонт Кросс

ГЛАВА 16. Заговор

ГЛАВА 17. Король

ЭПИЛОГ

ГЛАВА 1. Новая королева

Вслед за часами на императорской башне пушки пробили двенадцать залпов.

Ударили литавры, и зазвучала музыка – плавная и чарующая после громогласного салюта, обозначившего вступление в брак короля Кариона Генриха III, Неспокойного.

Генрих впервые демонстрировал двору свой новый венец с тремя зубьями, украшенный топазами и карбункулами – а вместе с венцом и новую свою супругу Лукрецию, герцогиню Вестфольскую. О том, что за пять лет Генрих в третий раз меняет королеву, знал любой, кто хоть раз бывал при дворе.

Монарх шествовал со своей наречённой по багряной дорожке, ведущей к трону. Молодая Лукреция в белоснежном, похожем на взбитые сливки платье, перечёркнутом на груди пурпурной лентой, чувствовала себя неуютно, несмотря на то, что всю жизнь провела среди роскоши ничуть не меньшей.

Причиной её волнения были не слишком большое количество приглашённых, и ни тяжесть торжественного наряда.

Лукрецию беспокоило излишне пристальное внимание – но не гостей, а только одной из придворных, в будуарах давно признанной членом королевской семьи, пережившей двух королев и, как искренне опасалась Лукреция, способной пережить и третью – её саму.

Её звали Анна, и, хотя титул её был скромен —лишь баронесса небольшой провинции на дальнем севере – платье её было богаче свадебного наряда самой королевы, а бриллианты глаз обжигали холодом зимнего полдня.

Анна не носила парика, демонстрируя пренебрежение к традициям в любом их проявлении, но собственные её волосы оттеняли лицо не менее эффектно, чем любой аллонж. Пурпурный бархат её кринолина смотрелся богаче королевской мантии на плечах Лукреции. Но более всего ранил молодую королеву взгляд супруга, устремлённый на молодую баронессу беззастенчиво и жадно.

Лукреция нарочно избегала смотреть в сторону Анны, не желая показывать, что понимает смысл этой молчаливой перестрелки взглядов, но, кажется, ни короля, ни баронессу не интересовало её мнение.

Уже вступая в брак с Лукрецией, Генрих знал, что Анна останется на своём месте возле престола – и тем более не изменится её место в сердце короля.

Сам этот брак был игрой, не первой попыткой показать Анне, кто правит королевством и двором. Но если Анна и поняла намёк, то не подавала вида – она стояла, прислонившись плечом к мраморной колонне, и смотрела на молодую королеву из-под приспущенных век, всей своей позой демонстрируя презрение и будто бы даже недоумение, непонимание того, как эта женщина оказалась здесь в белоснежном платье с венцом на голове.

В то время как дамы и кавалеры, желавшие показать свою преданность, несли свадебные подарки к королевскому престолу, падали на колени и целовали перстень с огромным топазом, Анна продолжала стоять, не меняя выражения лица. Она глядела на Лукрецию одновременно пристально и небрежно, словно собираясь отвернуться в любой момент.

Лукреция нервно поглядывала на короля.

Король, белея от злости, продолжал смотреть на свою фаворитку. Ежеминутно посещала его мысль о том, что манёвр в очередной раз не удался. Пока Анна стоит в другом конце зала, ничем не выдавая причастности к происходящему, ему, монарху, придётся молча сжимать подлокотник трона, терпеть напряженные взгляды малознакомой женщины, а затем делить с ней постель – пока Анна будет почивать на собственных шёлковых покрывалах, вряд ли думая о своём короле.

Генрих был уверен, что не было за последний год ночи более тяжкой и удушающей, чем эта, когда двор праздновал его очередную свадьбу. Он был уверен, что ночи более удушающей вообще не может быть – до того момента, когда под мраморные своды тронной залы вступил герцог Виктор Корнуольский.

Вопреки обыкновению на Викторе был не обычный его чёрный доспех, а белый, как платье невесты, камзол. Но хотя он отступился от своего скверного нрава, чтобы почтить королевское торжество, по насмешливому взгляду его Генрих видел, что и речи не идёт о том, чтобы Виктор был искренне рад.

По слухам, Виктор приходился Генриху младшим братом – и до тех пор, пока у короля не было детей, слухов хватало, чтобы назначить Виктора негласным наследником короля.

До сих пор все супруги короля были словно прокляты – за пятнадцать лет правления Генриха ни одна не понесла от него ребёнка. Генрих винил во всём плохое здоровье наследниц знатнейших домов Кариона, и именно поэтому на сей раз его королевой стала южанка.

Виктор, без сомнения, знал об этом мотиве супружества короля. Был ли он слишком самоуверен или попросту умело притворялся, но лицо герцога Корнуолльского не выражало и грана печали. Он держался как обычно высокомерно и даже не подумал оставить у входа шпагу – будто нарочно демонстрировал королю, на чьей стороне выступит двор в случае войны.

– Ваше величество, – Виктор остановился перед троном и поклонился – без той почтительности, какую хотел бы видеть Генрих, но и не давая повода упрекнуть себя в невежестве, – мои поздравления. Вы снова намереваетесь исполнить семейный долг? От всей души желаю вам удачи в этом деле, безусловно, непростом.

Генрих прищурился и скрипнул зубами.

– Вам следует больше думать о своей семье, герцог.

– Ваше Величество предлагает и мне жениться?

Виктор прекрасно знал, что этого Генрих не только не предложит, но и никогда не позволит.

– Я предлагаю вам позаботиться о благополучии вашей матери, прежде чем раздавать сомнительные комплименты.

– Я польщён тем, что ваше величество так беспокоится о герцогине. Уверяю вас, с её здоровьем всё прекрасно – и будет так же в ближайшие двадцать лет. Ибо стены наших фортов высоки и сложены лучшими мастерами, чего и вам, ваше величество, желаю. И своё пожелание подкрепляю делом, – Виктор снова поклонился и протянул королю свиток, который Генрих принял с такой осторожностью, словно ему предлагали погладить змею.

– Что это? – Генрих пробежался взглядом по бумаге, не слишком скрывая, что и не думает её читать.

– Это письмо об окончании строительства форта Ле-Кур на острове Душ. Того, о котором мечтал ещё ваш отец. Как и мой.

Генрих скрипнул зубами ещё раз. Сам он не разделял надежд отца относительно экспансии на материк. Ему вполне хватало того, что дарила королевству земля Кариона. Однако, именно это зачастую служило поводом для части аристократии упрекать его в инертности и отсутствии сильной воли – так же, впрочем, как другая её половина упрекала герцога Корнуолльского в излишней склонности к риску.

– Благодарю, – сухо сказал он и передал свиток стоявшему рядом слуге.

Виктор ещё раз с усмешкой поклонился и направился к выходу.

Он успел сделать не более двух шагов, когда взгляд его упал на Анну, стоявшую в стороне от других гостей.

Торжественная часть подходила к концу, и многие разбились на кучки, каждая обсуждала свои дела. И только Анна стояла в одиночестве, всё так же глядя на короля из-под полуопущенных век.

Теперь, когда разговор Генриха с его непризнанным братом был завершён, Анна невольно перевела взгляд на гостя, которого ей не доводилось ещё видеть при дворе.

Анна была при короле уже восемь лет, с тех пор, как ей исполнилось четырнадцать. Она присутствовала на всех торжествах и личных встречах – Генрих словно опасался оставить её в одиночестве хотя бы на минуту. Но Виктор не бывал на балах, устроенных его величеством. Он устраивал свои, в пику монарху, но на них не присутствовали ни король, ни Анна.

Анна слышала о том, кто называл себя братом короля. О Викторе говорили, что он груб и нелюдим, жесток и алчен.

Анна невольно улыбнулась, когда поймала взгляд Корнуолльского. Нет, этот человек не мог быть так коварен, как о нём говорили. Не более, чем сама Анна.

***

Поздно вечером, сидя в своих апартаментах – пустых и тёмных от подступавшего со всех сторон одиночества, Анна вспоминала этот вечер и все другие вечера, на которых должна была видеть, но никогда не видела Виктора из Корнуолла.

Анна перебирала в голове сплетни и слухи, размышляя, что же из слышанного правда, а что нет.

Генрих был прав, Анна не думала о нём – но не потому, что не чувствовала ничего к своему благодетелю. Анна давным-давно, ещё в тот год, когда Генрих забрал её из семьи, запретила себе думать о ком бы то ни было с любовью.

Простое правило действовало идеально. Оно не позволяло замёрзнуть холодными зимними ночами, когда за окном выстукивал тихую песню дождь, а единственного, кто смел, входить в её комнаты, согревали чужие объятия.

Сначала была Элеонора. Анне даже не пришлось ничего делать – девочка сама сломала себе шею, катаясь на лошади. Она была бесплодна, и Генрих не слишком горевал о её смерти, уже через несколько месяцев утешив себя браком с другой.

Вторую жену короля звали Кэтрин, и с ней дело обстояло сложнее. Какое-то время Анна всерьёз думала о том, что этот брак сложится. Она не знала тогда, радовала ли её эта перспектива или печалила – ведь рождение наследника означало как свободу, так и нищету.

Ответ на этот вопрос Анна нашла неожиданно, когда, застав супругу с любовником, Генрих приказал отрубить ей голову.

В ту ночь он пришёл к Анне с руками, испачканными в крови, и глазами, горящими, как глаза болотного льва. Он был зол и нежен одновременно, и Анна поняла, что хочет сказать король: с ней будет так же. Если она разочарует.

С тех пор Анна поняла, что мало быть той, кто понравился королю. Ей придётся оставаться той, кто пленил сердце Генриха, что бы она ни выбрала – золотую клетку или свободу без титула и денег. Потому что иначе она просто умрёт.

Сделав это открытие, Анна сделала и ещё одно – она не боялась смерти. Ей было всё равно. Куда больше она боялась проиграть королю, подчиниться ему и быть убитой по его воле, – и она играла, как умела, все последующие два года.

До тех пор, пока Генрих вновь не поставил вопрос о браке. Поставил неловко, будто был не королём, а лакеем, и Анна ответила ему, что тот может делать всё, что пожелает.

Генрих не преминул воспользоваться этим дозволением и приволок во дворец новую жену. Но Анна знала, что её ответ лишь распалил короля. Генрих не терпел рядом тех, кто не принадлежал ему телом и душой, и до тех пор, пока хотя бы кусочек Анны принадлежал ей самой, у неё был шанс выиграть в этой войне.

Анна знала, что грань, по которой она ходит, предельно тонка – потому что если она пожелает удержать недоступным королю слишком многое, то рискует отправиться вслед за Кэтрин. А если удержит слишком мало – разделит судьбу Элеоноры. Но она была уверена, что удержится на этой тонкой, как лезвие шпаги, дороге.

Она была уверена до тех пор, пока там, в тронном зале, не почувствовала на себе взгляда Виктора. Взгляда, который согревал её до сих пор, хотя в нём не было ни грамма тепла.

Анна поднесла к губам кубок с подогретым вином и улыбнулась. Новые фигуры сулили новое удовольствие от игры.

***

Виктор стоял у окна, глядя на дождь, стучавший по глади пруда. По другую сторону от флигеля, выделенного ему королём, расположился каменный грот, но встреча, назначенная в гроте в два по полуночи, сорвалась.

– Мне кажется, нам нечего тут делать, – сказал Виктор, не оборачиваясь.

– Всё ещё может пройти успешно, милорд, – услышал он голос из-за спины.

– Всё кончено, Мишель. Ещё не рассветёт, как мы услышим его крики. Остаётся только радоваться, что он не знает наших имён.

Тот, кого звали Мишель, шагнул к окну, и тусклый свет луны озарил молодое лицо, принадлежавшее человеку, которого Виктор привык представлять, как своего пажа. Мало кто знал, что Мишель, всегда носивший простые камзолы и неразлучно следовавший за Виктором по пятам, вовсе не воспитанник Виктора – а его воспитанница. Девушка, которую он подобрал и спас много лет назад. Несмотря на молодость, Мишель обладала цепким взглядом того, кто успел повидать смерть.

– Тем более наш отъезд будет выглядеть неудобно.

Виктор помолчал и кивнул. Он всё ещё не смотрел на спутницу, предпочитая вглядываться в украшенный гирляндами парк, где он вырос, и где теперь бывал так редко.

– Нужен новый план, – сказал Виктор и ненадолго замолк. – Если нельзя убить – нужно опорочить, – Виктор вздохнул. – Хотелось бы понять, успел ли наш друг хотя бы подмешать Лукреции зелье…

– Узнаем, милорд, – сказала Мишель спокойно. – Я пошлю людей на кухню.

Виктор кивнул.

– Вы считаете, достаточно тех же мер… Что мы предприняли в прошлый раз?

Виктор посмотрел на воспитанницу через плечо.

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду… Лукреция ведь безобидная девушка, милорд. Угроза исходит от её супруга. А женщина на троне – это абсурд… ей придётся выйти замуж. За того, кто имеет право наследовать престол.

Виктор усмехнулся.

– Не новая мысль. Если король умрёт, слишком легко будет догадаться, кто виновен.

– А если кто-то другой захочет убить короля?

– Что ты имеешь в виду?

Мишель отошла к столу, и Виктор последовал за ней.

Она открыла ключом ящик стола и, достав оттуда плотный бархатный мешочек, вытряхнула на стол его содержимое – шкатулку из красного дерева с арабской вязью по краю. Достав ещё один ключ, отперла замок и протянула Виктору сложенный вчетверо листок бумаги.

Виктор осторожно развернул письмо и прочитал. Усмехнулся и вернул его Мишель.

– Отличная подделка.

Мишель внимательно посмотрела на него.

– Это не подделка, милорд. Письмо настоящее.

– Не слишком верится, что мой горе-братец способен на подобное, но… Не важно. Думаю, есть люди, которые не захотели бы прочесть это письмо – правда в нём или ложь. Осталось устроить так, чтобы письмо попало в нужные руки.

– Анна, милорд. Любовница короля.

Виктор хмыкнул и, отложив письмо, вернулся к окну.

– Анна Бомон… Думаешь, она настолько ненавидит короля?

– Думаю, вы сумеете её уговорить.

ГЛАВА 2. Сожжённое письмо

Анна сидела в парке, глядя на берег пруда, и потягивала чай из нового сервиза, привезённого накануне из далёкой восточной империи и подаренного ей королём. Подаренного, чтобы загладить вину, как понимала это Анна. Потому как монарх уезжал с новой супругой на южное побережье, чтобы в сравнительном тепле любоваться красотами природы – и размножаться. Будто бы Генрих в самом деле верил, что может обзавестись наследником.

Анна не ревновала. Ну, разве что, чуть-чуть. В отличие от монарха она не могла позволить себе ни женщин, ни мужчин – вообще ничего, что заставило бы Генриха усомниться в его исключительности. Она выучила этот урок хорошо после того, как Генрих обвинил в колдовстве несчастного цветочника, которому вздумалось подарить Анне тюльпан.

Теперь, по крайней мере, Анна точно знала, как избавиться от нежелательного человека: достаточно оказать ему совсем небольшое внимание – и тот обречён.

Анна не знала, радует ли её такая власть. Она видела, как загораются глаза короля, когда тот смотрит на неё. Генрих становился безумным, и поначалу это безумие пугало – но затем Анна привыкла, стала видеть в нём своеобразный комплимент.

Она знала простые правила, позволявшие управлять королём, и не нарушала их без надобности, потому была полностью уверена в том, что судьба её сложится просто прекрасно. До тех пор, пока во дворце не заговорили о Лукреции.

Но ни Лукреция, ни король не занимали её мысли в послеполуденный час, когда она сидела в одиночестве на берегу пруда.

Так же, как и неделю назад, Анна думала о брате короля, которого видела единственный раз в жизни, но запомнила так отчётливо, словно тот выражал ей почтение каждое утро.

Анна догадывалась, что это внезапное и бесперспективное любопытство не доведёт до добра, но была уверена, что расплачиваться придётся Виктору, а никак ни ей.

И потому, когда из тени шпалерника появилась бесформенная фигура в плаще с гербом герцогства Корнуолльского, Анна не чувствовала беспокойства – только смутное удовлетворение от того, что её мысли обретают плоть.

– Ваша милость, – появившийся юноша глубоко поклонился.

Анна внимательно рассматривала его, и не думая отвечать на приветствие.

У Мишель – а это была она – были рыжие волосы, достигавшие плеч, которые никому не позволили бы догадаться о её знатном происхождении. Как и Анна, она не носила парика, и так же, как Анна, обладала бледно-голубыми, свойственными коренным жителям Кариона глазами. Она была так же невысока ростом, но держалась гордо, и чем больше Анна находила в ней сходства с собой, тем большую неприязнь испытывала к незнакомке.

– Я не принимаю после трёх, – сказала баронесса сухо. Это было правдой. Анну часто тревожили с вопросами, которые следовало задать самому королю, но которые Генрих вряд ли стал бы выслушивать от чужих людей. Анна считала разумным уделять часть дня общению с этими людьми, не испытывавшими ни грана симпатии к ней лично, но изо всех сил старавшимися изобразить его на своих алчных лицах. И всё же после трёх она не принимала, потому как общение с несимпатичными ей людьми после обеда плохо сказывалось на её пищеварении.

– Как жаль, миледи… Мой герцог рассчитывал, что вы сделаете для него исключение.

– Герцог Корнуолльский? – Анна прищурилась. – Вот уж не думала, что у него могут быть ко мне дела. Не так давно мне показалось, что он предпочитает решать свои проблемы лично с монархом.

– Мой герцог предпочитает решать свои проблемы без участия монарха. А вот с вами он бы их с радостью обсудил.

Анна поднесла к губам чашку, с удовольствием наблюдая, как гость дёргается и с опаской поглядывает на аллею, откуда, как обе они понимали, за Анной наблюдали люди короля.

– Что же это могут быть за проблемы, ради которых ваш герцог позволил себе рискнуть своим и моим здоровьем?

Мишель рывком вытащила из-за пояса письмо в конверте, запечатанном незнакомой печатью. Рассмотрев и запомнив красовавшийся на ней знак – орла, с открытым в крике клювом – Анна сломала печать и пробежалась глазами по письму. Виктор, герцог Корнуолльский, приглашал Анну на торжество в честь окончания зимы.

Анна подняла брови и посмотрела на Мишель.

– Вы в своём уме?

– Ваши предположения оскорбительны, – Мишель, впрочем, ничуть не оскорбилась и даже усмехнулась в ответ.

– Как по вашим представлениям я отлучусь из дворца на три дня? Если ваш герцог хочет со мной поговорить, пусть соизволит явиться сам.

– Мой герцог полагает, что куда безопаснее для вас обоих встретиться в его резиденции. Уверен, вы и сами это понимаете.

Анна фыркнула.

– Вы говорите и ведёте себя так, будто это у меня есть проблемы, требующие участия в моей жизни Виктора. Но пока что всё наоборот. И если он хочет со мной увидеться, ему придётся прийти самому – и тогда, когда я буду готова его принять.

– Баронесса, вы не совсем понимаете, о ком идёт речь. Мой герцог встречается с теми, с кем пожелает, и тогда, когда пожелает он.

– Я за него рада. Пусть продолжает с ними встречаться. А мой распорядок подобных встреч не предусматривает. Шей, будь добра, убери, – кликнула она служанку, уже вставая, и миловидная девушка в зелёном платье принялась собирать посуду на большой серебряный поднос.

– Баронесса, вы ведёте себя опрометчиво, – сообщила Мишель, но Анне вдруг стало весело при виде её полного злости взгляда.

– Вы последний, кто будет оценивать моё поведение, – сообщила она и, одёрнув манжеты, двинулась в сторону дворца.

***

Прошло не более часа, как Анна пожалела о сказанном. Перед внутренним взором её снова стояло лицо Виктора – высокие бледные скулы, орлиный нос, волны чёрных волос ниспадавшие ниже плеч и глаза – такие же чёрные, как у короля, но куда более живые.

Тщетно мерила она шагами свой кабинет, понимая, что упустила возможность увидеть Виктора ещё раз. Возможность, которая, быть может, больше уже не представится.

Едва солнце опустилось за горизонт, в покои Анны постучали, и на пороге показался Оливер – её секретарь. Это был мужчина слегка за шестьдесят, в котором король был уверен, как в себе самом, но которого, тем не менее, Анна знала куда дольше монарха. Оливер был учителем Анны с тех пор, как той исполнилось три года, и родители решили, что девочка может сидеть на лошади. Он был с Анной, когда Генрих забирал её из отцовской усадьбы, и как же была удивлена Анна спустя всего лишь полгода своей жизни во дворце, когда получила согласие на присутствие при ней старика Оливера.

Анна не любила вспоминать тот год. Её тогда не радовали ни богатое убранство комнат, ни почтительность и обилие слуг. Она не хотела уезжать из отцовского дома и не могла понять, как вышло так, что родители отдали её королю. Анна поняла своё положение при короле почти сразу. Тогда она ещё не пробовала любви с мужчиной, а Генрих не был ни чуток, ни заботлив. Анне казалось, что король мстит ей за что-то, – но за что, она понять не могла. И тогда, в первую ночь – и во все последующие ночи того года она не могла дождаться, когда монарх оставит её в одиночестве на скомканной постели, чтобы Анна свернулась калачиком и плакала до самого утра.

Анна не водила дружбы ни с придворными, ни со слугами. Первые презирали её, вторых презирала она. Генрих окружил её женщинами, которые обучали её этикету и женским хитростям, но девочка сгорала от стыда, выслушивая их уроки, и с трудом понимала, почему должна им следовать.

Все преимущества своего положения она поняла много позже. Даже теперь, спустя восемь лет, придворные её презирали – но теперь ещё и боялись. Она перестала искать их любви, как искала её в самом начале – Анна поняла, здесь никто не способен любить. И, чтобы выжить, ей следовало научиться быть такой, как они. Теперь, вспоминая детство, Анна понимала, что и тогда не знала, что такое любовь – ведь разве можно назвать любовью то чувство, которое испытывают родители, отдавая дочь в руки чужого мужчины? У неё не было ни братьев, ни сестёр кроме одной, родившейся двумя годами раньше неё и умершей в младенчестве, так что и сестринской любви она не знала. Только одиночество было её спутником с самого рождения и до тех пор, когда Генрих привёл в дом третью супругу и покинул молодую любовницу, чтобы заняться продолжением рода. Но если в ком-то Анна и могла заподозрить пусть не любовь, но хотя бы преданность – это был Оливер, нашедший её так далеко от родительского дома и помогший не заблудиться в океане злословия и лжи.

– Есть новости? – спросила Анна, наблюдая, как Оливер пересекает порог и сгибается в поклоне.

– Почти никаких, ваша милость, – старик с трудом разогнулся и, пройдя через всю комнату, опустил на стол перед Анной стопку донесений.

В отличие от письма, поданного Мишель, эти Анна прочитала внимательно, вдумываясь в каждую строчку.

– Твои люди в Уэльсе… Почему нет писем от них?

Оливер задумчиво причмокнул губами.

– Я думал об этом. Хармон молчит уже три дня. Но бить тревогу слишком рано. Вы думаете, его могли обнаружить?

– Я думаю, он мог что-то найти… – Анна отложила бумаги на стол. – Если бы я сама могла поехать в Уэльс…

– Нет смысла мечтать о невозможном, Анна.

Оливер посмотрел на девушку тем взглядом, которым старики обычно смотрят на молодёжь. Анна поморщилась, но ничего не сказала.

– Постарайся выяснить, что с ним случилось. Впрочем, ты сам всё знаешь.

Оливер кивнул.

– Это всё? – закончила Анна.

Оливер не двинулся с места, и Анна поняла, что тот колеблется. Она уже собиралась поторопить секретаря, когда тот, наконец, заговорил.

– Баронесса, это только слухи… Но поговаривают, Фергюс Бри, граф Йоркширский, знал вашу мать много лет назад.

– Знал? – Анна подняла брови. – Знакомства недостаточно, чтобы обвинять человека в заговоре.

– Всё верно, миледи. Их знакомство было недолгим, я сам это помню. Злые языки приписывают им близкие отношения, но я говорю вам абсолютно точно – это невозможно. Однако Фергюс действительно останавливался в доме ваших родителей незадолго до смерти вашей сестры.

– Фергюс Бри, – Анна встала из-за стола и прошлась по комнате, – боюсь, граф не из тех, кто появляется при дворе.

– Всё верно, миледи. Граф Йоркширский предпочитает общество герцога Корнуолльского.