Колесо судьбы. Книга 1. Дочь вождя

Сигрун исполнилось двадцать, но ранние браки и не приветствовались у северян. Конечно, случалось такое, что замуж брали и шестнадцатилетних девушек, однако всё же не слишком часто.

Женщины Севера славились гордостью и трезвостью ума и предпочитали дожидаться достойного жениха. Девушки редко выходили замуж раньше двадцати, а мужчины женились и того позже.

Иногда что женитьба откладывалась на несколько лет. Если такое случалось, то обычно задержку оговаривали с самого начала, при сватовстве. А бывало такое нередко – или невеста слишком молода, или жениха на борту драккара ждали друзья, готовые отплыть в далекие земли. Тогда девушка становилась «названной женой».

Сигрун названной женой не была.

Всё, что мог сказать ей Рун, он говорил наедине, так что Сигрун оставалось лишь гадать – где правда, а где ложь. Но, что бы ни значили его слова, они не имели силы перед конунгом, его отцом.

Сигрун вспоминала об этом в часы сумерек, когда в доме заканчивались дела, в остальное же время ей было не до того – Сигрун, обладавшая нежными руками и открытым сердцем, все дни проводила в заботе о раненых и больных, за что, впрочем, получала достаточно даров, чтобы хватало на мясо и мёд.

На сей раз вернувшиеся с запада воины привезли семерых.

Двоим она помочь не могла – слишком много времени они провели в пути. Раны загноились, и Сигрун понимала, что вопрос лишь в том, когда настанет их срок.

Ещё двое шли на поправку так быстро, что вовсю говорили ей сладкие слова, которым Сигрун не верила ни на грош.

С двумя оставшимися дело обстояло сложней. Рана одного сильно кровоточила, но Сигрун наложила повязки и напоила его отваром из ромашки, снимавшим боль. Оставалось ждать.

Другая удивила с первого взгляда тем, что волосы её отливали таким же пламенем, как и у самой ведуньи. Лицо покрывали метки солнца, хотя девушка не была северянкой.

Воин, доставивший меченую Тором, строго-настрого завещал следить, чтобы с чужачкой не случилось беды. Велел кормить хорошо и положить на добрый топчан. И только наутро, после пира, Сигрун догадалась, что это за невольница.

Девушка лет двадцати на вид, слишком хрупкая, чтобы держать в руках копьё, металась в бреду с тех пор, как оказалась в лекарской избе. Она говорила на незнакомом языке, и из всех слов, что произнесла чужачка, Сигрун, почти не знавшая западных наречий, разобрала лишь одно слово: «брат». Чужачка повторяла его и плакала, так что Сигрун становилось неловко. И всё же она продолжала выхаживать южанку.

***

На четвёртый день чужачка открыла глаза.

Кена увидела девушку, стоявшую перед ней – стройную, с волосами такими же рыжими, как у неё самой.

Стан девушки обнимали складки свободного платья-рубахи с длинными широкими рукавами. На плечах лежала шаль, заколотая оловянной брошью. На поясе висело множество сумочек и нож.

Приняв ведунью за одну из своих, Кена торопливо и громко заговорила, пытаясь рассказать о том, что произошло, но Сигрун непонимающе смотрела на неё, и Кена замолкла. С детства Кена слушала саги и песни, что приносили чужеземные скальды из дальних краёв. Некоторые учила и переводила сама, чтобы затем пересказать братьям. И потому хорошо знала северные слова.

– Где я? – спросила она на другом языке, который знала немного, пусть и не слишком хорошо.

– Ты в окрестностях Бирки, в лекарском доме. Друг просил меня проследить за тобой.

Кена закрыла глаза. Перед внутренним взором её встало лицо викинга с заплетённой в косы золотистой бородой, который вонзил клинок в её плечо.

– Я в плену?

Сигрун пожала плечами.

– Тогда уж вернее сказать, что ты рабыня. Но я не знаю, чья. Мне просто наказали сделать так, чтобы ты продолжала жить.

Сигрун отвернулась к котелку и медным черпаком принялась переливать какое-то варево в стакан.

«Рабыня», – Кена покатала слово на языке. Такое могло случиться с кем угодно – только не с ней. Лекарка, конечно, лгала. Потому что не стал бы никто выхаживать рабу.

– Пей, – сказала ведунья тем временем и сунула чашу с варевом Кене под нос. – Боль пройдёт.

Плечо и правда нестерпимо болело, и Кена послушно сделала глоток. Потом ещё один, и ещё, пока не осушила чашу до дна.

***

Кена быстро уснула и вновь очнулась через несколько часов. Ведунья снова оказалась рядом, как будто и не уходила никуда. Стояла у соседней лежанки и колдовала над другим больным.

– Как тебя звать? – окликнула Кена травницу.

– Сигрун, – девушка обернулась через плечо.

– Я – Кена, – сказала южанка и на какое-то время замолкла, наблюдая за лекаркой.

Девушка закончила с больным и, повернувшись, присела на краешек покрывала, которое набросила на мужчину.

– Правда, что ты колдунья? – спросила травница.

Кена приподняла бровь. Она догадывалась, о чём говорила Сигрун, но не спешила отвечать. Во многих землях, куда добралось учение нового бога, о старой магии следовало молчать.

– С чего это ты взяла?

– Все говорят, – Сигрун смотрела с насмешкой. А подумав, добавила: – Говорят, ты пела колдовские песни, и галлы бросались в бой как безумные, оборачиваясь бешеными лисами.

– А если и так… Разве ты не такая же, как я?

Сигрун прищурилась.

– Трудно сказать.

Она поднялась и снова принялась что-то помешивать в котле.

– Мы, люди Севера, знаем три вида магии: руны, гальдр и сейд, – произнесла она, когда тишина надоела.

Зачерпнув в чашу варева, но уже другого, Сигрун подошла к Кене и принялась бережно снимать повязку с её плеча. Руки у лекарки были нежные и мягкие, так что Кена с трудом верила, что она сестра врага.

– Руны вырезают на камне, на дереве и на кости. Гальдры поют – как умеешь петь ты, – сказала Сигрун. – Но в основе любого ведовства – сила слова. Что сказано однажды, осуществится когда-нибудь. Слово властно над миром живых. Сила рун – не только в знаках, но и в руке, что высекает знаки на камне. Кто пишет руну – пробуждает силу, живущую в ней. И лишь от способностей ведающего зависит, насколько наложенное заклятье будет верно. Так мы говорим с духами, молим их помочь. Тролли и эльфы властвуют в диких горах и лесах. Есть и другие духи – у каждого дерева, у каждого камня, у каждого протока. И если кто хочет обратиться к духам – просит женщину-колдунью начертать руны, а то и провести темный обряд. Сейд. Мужчины боятся рун… Считают, что магия рун для них постыдна… Но к колдуньям приходят конунги и даже боги. На это у них нет стыда. Иное дело гальдр. Эту магию творят скальды своими песнями, и слово их тоже сильно. Но есть и другие колдуны, их зовут саамы. Саамы ведают сейд, как никто другой. Они живут в тайной стране Бьярмин – далеко на севере отсюда. Даже воды вокруг них пронизывает колдовство. Так и называется их залив – Гандвик, Воды Волшебства. В бою саамов не победить, а ведут их дружины оборотни.

– Неужто же никто из северян не творит такую магию, как они? – Кена прищурила глаза.

– Наши колдуньи напевают свои заклятья по ночам, – спокойно продолжала Сигрун, делая вид, что не расслышала вопрос. – Они собирают травы в священных местах и хранят знание рун, недоступное другим.

– Магия рун может защитить от беды?

– Руну можно вырезать на любом предмете: кинжале или браслете. Заклятье вступит в силу, как только вещь попадёт в руки к тому, для кого оно создано. Но руны не помогут наслать ненастье или отвести глаза. Только сейд. Говорят, что саамы даже покидают тело и принимают облик животных.

– А ты? Когда-нибудь пела сейд? И разве ты не сказала, что эта магия – зло?

– Зло? Магия не бывает доброй и злой. Всё зависит от того, для чего мы её применяем. Так, если сейд применят против крушения драккара, отравления, для защиты человека или выздоровления от недуга, он станет добром. Если же гальдр совершат, чтобы навредить ненавистнику или даже убить, то за свои заговоры придётся ответить на тинге. Но гальдр мне не доступен, – закончила лекарка, – а в рунах я кое-что понимаю – так же, как в варении зелий и трав. Трудно сказать, владею ли я колдовством. Иногда мне кажется, что это колдовство владеет мной.

Сигрун закончила отирать рану пленницы смоченным в отваре лоскутом, наложила сверху повязку и, разгладив её рукой, сказала:

– А теперь тебе нужно спать.

– Сколько я буду здесь?

– Пока твой хозяин за тобой не придёт.

***

Северяне разбирались в науке трав и отваров и умели врачевать. Болезнь они, конечно, считали наказанием богов, но и с ранами справлялись хорошо.

В доме, куда направился Льеф, было семеро тяжелораненых. Сигрун перевязывала их. На земляном полу горел огонь, и травница грела на нём воду для промывки ран. Льеф сел у дверей и стал ждать. Люди, которые ухаживали за ранеными, входили и выходили.

Наконец, девушка заметила викинга.

– А… вот и ты пришёл.

– Ждала? – спросил Льеф.

– А то, – она кивнула в сторону стоявшей у окна лежанки. – Расскажи Руну, как я хорошо тебе помогла.

– Обязательно, – Льеф поднялся и пересел на топчан, на который указала Сигрун.

Чужачка лежала, закрыв глаза. Её длинные волосы разметались по покрывалу, напоминая лучи светила, что пылало в полуденном небе.

– Её зовут Кена, – шепнула Сигрун, заметив, какой нежностью наполнился взгляд воина. – И она в самом деле тебя околдовала.

– Ну и что? – бросил Льеф, не глядя на лекарку.

– Ничего, – Сигрун повела плечом и вернулась к делам.

А Льеф всё сидел и смотрел, пытаясь понять, в чём же тайная магия лица раненой южанки, и зачем он притащил сюда, на север, эту рабыню.

***

Кена открыла глаза – ясные и голубые, как у самых красивых из северян. В зрачках её таился страх – как будто она Льефа узнала.

Чужачка попыталась немного отползти назад, но Льеф перехватил её запястье и удержал.

– Я – твой господин. Я взял тебя по праву победителя, и ты не должна меня чураться. Твоя жизнь в моих руках.

Кена сглотнула.

«Всё-таки это правда», – с отчаяньем подумала она, и слёзы навернулись на глаза. Никогда больше ей не увидеть зелёные просторы Элриа, никогда не услышать песен своего народа. И здесь, в чужой земле, она больше не была дочерью вождя, а стала всего лишь рабыней.

Льеф смотрел на девушку в недоумении. Он никогда не видел, чтобы плакали те, кому больше десяти лет.

Однако суровый и часто без меры жестокий в бою, Льеф никогда не посмеялся бы над незнакомой девушкой. За насмешку же над собой тотчас вызывал на бой.

– Перестань. Ты сама выбрала свою судьбу.

Чужачка отвернулась к окну.

– Разве кто-то дал мне возможность выбирать?

– Я предпочёл бы смерть бесчестию. Никого из людей Севера не склонить на свою сторону силой – только доводами разума. Для любого из нас смерть достойнее и желаннее, чем бесславное и бессильное существование. Ты же позволила себя увести.

– Ты спросил меня, хочу ли я умереть?

– Я могу помочь тебе с этим прямо сейчас.

Кена замолкла и опасливо посмотрела на Льефа.

Мужчина с чёрными волосами, что густой волной струились по широким плечам, мало походил на северянина и, казалось, был Кене знаком. На плечах воина лежал плащ из волчьей шкуры, а одежда его состояла из меховой куртки и штанов. Бёдра викинга оплетал широкий металлический пояс, с которого на цепочке свисал меч.

Жившие на юге одевались иначе: они носили меховой плащ и куртку, сшитую из двух шкур, а для украшения надевали янтарные бусы и зубы животных.

– Вы убили всех моих родных, – тихо сказала Кена. Во взгляде её тлела мольба, будто она надеялась, что Льеф опровергнет её слова.

Но на Севере не говорили с человеком о его несчастьях – разве что для того, чтобы предложить помощь. А помочь чужачке Льеф уже ничем не мог – даже если бы и хотел.

– Ты должна свыкнуться. Никто не избежит участи, назначенной роком – как говорит мой отец.

Люди Севера свято верили в то, что судьба определяет земной путь как людей, так и богов. Ни воля воина, ни мольбы женщины не изменят предначертанное. Все свои поступки воины объясняли тем, что рок позаботится обо всем, и все происходит так, как решено волей норн.

«Нельзя противиться судьбе, – слышал Льеф с малых лет и не раз испытал правильность этих слов на себе. – Никому не сделать даже шага вперед, если судьба так пожелает».

– И какова же… – Кена прокашлялась. – Какова же моя судьба?

– Принадлежать мне.

Льеф встал, не обращая более внимания на рабыню, и обернулся к Сигрун.

– Продолжай за ней наблюдать. Я приду через несколько дней.

Затем снял золотое обручье и протянул ведунье.

– Не забудь сказать Руну! – крикнула Сигрун вслед, когда Льеф покинул избу.

***

Льеф вышел на воздух. Только теперь он ощутил, какой тягостный дух лука и лечебных трав стоял в избе. Он смотрел на кромку леса вдалеке и думал о том, как неудачно придумал притащить сюда чужачку.

Южанка не годилась для северной жизни. Льеф предчувствовал, что ему придётся день изо дня оберегать девушку – но уже в следующую секунду при мысли об этом по груди разливалось тепло. Тело Кены было даже хрупче, чем у Сигрун, и один вид рабыни рождал в животе Льефа ощущения, которые его пугали.

«Нужно держать её на расстоянии, – подумал Льеф. – На расстоянии… но так, чтобы дотянуться рукой».

***

Кена тем временем лежала и смотрела в окно – на покрытый волчьей шкурой силуэт северного воина, который приходил её навестить.

«Где же я его видела?» – думала она, но вспомнить не получалось.

Запястье всё ещё горело, словно ощущая жёсткие пальцы, и Кена слегка дотронулась до него.

Мысль о руках северянина, которых она будто бы касалась таким образом, разожгла в теле Кены огонь.

Кена снова посмотрела в окно. Северянин взбирался на коня. Он ударил гнедого пятками по бокам и неторопливо направился прочь. А Кена всё смотрела и смотрела ему вслед, пока силуэт всадника не растворился в сизой дымке сна.

Когда Кена открыла глаза в следующий раз, над горизонтом алел закат. Лучи холодного северного солнца ласкали щёки, и в бликах его Кена не сразу разобрала, что в дверях избы стоит воин с пшеничной бородой, заплетённой в косы. На плечах северянина лежала шкура полярного волка, а пальцы унизывали перстни, среди которых Кена разглядела и свое, подаренное ей отцом, кольцо.

Северянин какое-то время стоял неподвижно. Затем шагнул вперёд.

Кена попыталась отползти, но северянин поймал её за подбородок и потянул вверх, заставляя смотреть себе в глаза.

– Льеф захотел тебя, да?

Кена сглотнула, не зная, как отвечать. Северянин усмехнулся. Красивое лицо его озарила холодная улыбка, в голубых глазах стоял такой же лёд.

– Он наиграется с тобой. И выбросит, если не дурак. И тогда моё время придёт, галльская колдунья.

Северянин резко убрал руку, плащ его взметнулся вверх, и дверь захлопнулась за спиной.

Глава 4. Учитель и друг

Королевский двор походил на усадьбы богатых бондов: лишь величина построек давала понять, что здесь живут правители. В остальном же имения конунгов и ярлов от жилищ простых бондов отличало только наличие приёмного покоя, который называли «палатой».

Льеф остановил коня и бросил поводья треллю, вышедшему навстречу.

Днём зала, где три дня и три ночи пировали вернувшиеся из похода викинги, напоминала комнату в жилищах простых воинов и выделялась только пышностью резьбы и красотой гобеленов, укрывавших в праздничную ночь стены. Эта зала была так велика, что конунг мог в ней принимать прибывавших к нему с визитами ярлов и знатных бондов – те свободно помещались внутри со всей своей огромной свитой. А кроме того, на пиры созывались все именитые люди с окрестных земель – и для них тоже хватало места за столом.

Льеф огляделся по сторонам.

Стены ещё были убраны цветными щитами, оставшимися после пира, шлемами и кольчугами, так что палата выглядела воинственно.

Конунг Эрик стоял в полумраке и рассматривал драгоценности.

Льеф остановился у лавки, покрытой шитым золотыми нитями «чужеземным» полавочником. Не только на кресле конунга, но и на лавках лежали великолепные подушки в наволочках, украшенных искусными узорами.

– Конунг, – окликнул воин, и только тогда Эрик обернулся.

Взгляд его, устремлённый на пасынка, был рассеянным, и всё же конунг отозвался тепло и даже с нежностью:

– Льеф?

– Да, мой господин, – Льеф склонил голову, – я пришёл предупредить, что уезжаю домой.

Конунг несколько секунд всё так же задумчиво смотрел на него, а потом кивнул собственным мыслям и сказал:

– Пойдём.

Следом за конунгом Льеф покинул пиршественную залу и, минуя главный, бревенчатый дом, протянувшийся с севера на юг, направился к ещё одному сооружению – палате, стоявшей немного особняком.

Короли, ярлы и лагманы помимо пиршественной палаты выстраивали в своих имениях специальный зал для приёмов, где проводили встречи, переговоры и советы, принимали просителей и гостей. К такому залу и повел конунг пасынка. Мужчины вошли внутрь, и Льеф остановился, разглядывая с детства знакомые стены, которые, тем не менее, давно не видел.

Столбы по обе стороны высокого сиденья, видневшегося у одной из стен и предназначенного для самого конунга, украшала резьба необыкновенного мастерства. Такие же узоры испещряли стены.

Одна часть резьбы изображала подвиги Хаддинга и его путешествие в царство мертвых, другая – сражение Видара с волком Фенриром, третья – Улля, направлявшего стрелы в цель.

***

Северяне часто отдавали сыновей в обучение к родичам, чтобы из них получались настоящие викинги.

Так и Эрик Красивый находил радость и пользу в том, чтобы принимать сыновей именитых соседей и обучать их на своём дворе. Первыми из таких воспитанников становились, конечно, дети его собственных братьев и знатных ярлов – таких, как отец Льефа.

Льеф попал в семью конунга, когда ему не исполнилось ещё и пятнадцати лет. С ним обходились хорошо, а за столом сажали возле хозяина. И Льеф сохранил лучшие воспоминания о временах, которые провёл в этом доме. Конунг всегда был добр к нему и относился по-родственному. Конечно, воспитанники делали работу, которая требовалась в поместье: рубили дрова и помогали кузнецу, строгали доски и делали мебель, и много чего еще. Но тем же занимались и родные сыновья – такие, как Рун.

Льефу нравилось в доме Эрика. Здесь всегда с радушием принимали гостей. Скальды, лекари – все находили тут приют. И Льеф понимал, что никогда бы не узнал и не увидел так много, оставаясь у себя в усадьбе, как узнал и увидел здесь.

***

Двор конунга представлял своего рода военную школу. И сыновья знати, и просто свободные юноши мечтали поступить в королевский хирд и обучиться здесь воинскому мастерству, а если повезёт – то и снискать славу в дальних походах.

Все они, как и взрослые дружинники, получали при дворе конунга кров и стол. Сопровождали своего повелителя в поездках, когда летом тот разъезжал по поместьям бондов, собирая «хромой налог». Получали свою долю трофеев в военных походах. За подвиги конунг дарил им мечи и копья, красивую одежду и драгоценности, а мог пожаловать и драккар.

Двор в то же время был и его войском. Насчитывал он почти тысячу человек. Встречались здесь как северяне, так и чужеземцы.

В округах, где чаще всего случались нападения врагов, отвечали за оборону подвластные конунгу военачальники – ярлы.

В бой ходили все: и конунги, и бонды, и просто свободные люди. И все они хотя бы раз в жизни ступали на палубы драккаров, которые несли храбрецов к далеким берегам.

При дворе конунга состояли люди из разных краев Севера, все они были равны между собой – и свены, и даны, и сами люди Севера.

Северяне разбивали усадьбы на островах Ледового океана и вдоль побережья материка, но корабли их ходили за добычей далеко: в западные земли, в Британию и даже к племенам франков, добираясь до самых южных краев, где правили шахи и султаны.

Собственные же земли викингов были скудны и прокормили бы совсем немного жителей – потому каждой весной люди Севера выступали против Юга войной. Иногда они ходили грабить и воевать, иногда попросту искали новые торговые пути – ведущие, как правило, на восток.

Северян вела жажда власти, «доброго имени» и воинской славы.

Все они – кроме преступников – перед богами были равны. Только нарушивших закон не считали людьми, и их мог убить любой.

Даже конунг имел в своей власти лишь такой надел, какой могла обработать его семья. Он правил свободными людьми, и другого дохода, кроме того, что получал с поместья, у него не было.

Когда люди Севера только пришли в этот холодный край – и многими поколениями позже, пока оставались ещё бескрайние пустоши и дремучие леса, не имевшие хозяев – каждый присваивал и возделывал столько ничейной земли, сколько желал.

Тот же, кто хотел построить усадьбу на общей земле, там, где простирались поля и пастбища, собирал три стога сена, закладывал дом о четырёх углах и с двумя свидетелями обходил эти владения, чтобы обозначить границы – что мог объехать зимним днём верхом, то становилось его. Земля принадлежала тому, кто первым ставил на ней жильё. Именовалось такое владение – одаль.

***

– Вы вернулись домой рано, – сказал Эрик, усаживаясь на покрытую полавочником скамью и взбивая подушки, расшитые красными нитками, чтобы удобней устроиться между них.

– Так и есть.

– Ещё не наступил месяц убоя скота.

– Да.

Осенью северяне неизменно устремлялись в страны, где рос виноград – рассчитывали время так, чтобы пристать к берегу в дни праздника сбора урожая и забрать на родину вино. Особенно ценилось в северных землях франкское.

Винодельцы успели изучить подобную тактику и старались укрыть драгоценный напиток от алчных завоевателей, однако это почти не помогало.

Конунг ждал объяснений, и Льеф продолжил:

– У нас были раненые. Шесть наших драккаров погибло.

– Вышел не очень удачный поход, да? – Эрик нахмурил брови.

– Рун поторопился… – Льеф замолк, чувствуя, что сказал не то. – Он хочет славы, мой господин. Все мы идём в бой ради неё.

Конунг замолк, размышляя о его словах.

Вспыльчивость была на Севере не в цене. Она показывала неумение как владеть собой, так и принимать решения с холодной головой. Не любили, правда, и тех, кто дразнил вспыльчивых.

«У кого ума больше, тот и отступит», – так говорили старшие в роду.

Даже расквитаться с убийцей друга или родственника сразу же, не остыв, принималось за позор – чем больше времени обиженный ждал подходящего момента для мести, тем большего уважения он заслуживал.

– Рун со временем остепенится, – произнёс Льеф.

– Ты знаешь, Льеф, он мой сын, и я тоже его люблю. И я ценю твою преданность ему, Льеф, ты его кровный брат. Но этого не случится никогда.

***

Северяне считали, что кровные братья связаны особыми узами. Юноши, выросшие вместе, как Рун и Льеф, или воины, плечо к плечу стоявшие в бою, часто совершали обряд смешения крови, и союз этот был нерушим.

Обряд проводился в торжественной обстановке и с соблюдением особых ритуалов.

Состоял он в том, что двое проходили под полосой дёрна, свежевырезанной из земли и закрепленной на копьях с высеченными на их древках рунами – тайными магическими письменами.

Так было с Льефом и Руном.

Перед тем, как вместе отправиться в первый бой, они вышли на середину долгой отмели и срезали большой пласт дёрна, оставив его края прикрепленными к земле. Подставили под него копья с рунами такой длины, что стоя можно было достать рукой до того места, где наконечник соединялся с древком. Пройдя под дёрном, оба пустили себе кровь. Она потекла по земле, и перемешались земля и кровь между собой. Мужчины опустились на колени и дали обет хранить верность друг другу весь век. Они поклялись мстить друг за друга, как брат за брата, и призвали в свидетели всех богов.

Названые братья коснулись земли, а, встав с колен, заключили друг друга в объятья. Клятва давалась один раз на всю жизнь. Каждый из мужчин в любой миг был готов защитить брата и в битве, и в мирной жизни. А когда ход времени призывал побратимов отойти от боевых дел, то и дома свои они строили недалеко друг от друга – чтобы по-прежнему иметь возможность помочь. Души их связывала между собой общая кровь. Если же валькирии уносили одного в чертоги Вальхаллы, то второй должен был отомстить за него.

Вместе ступали они на палубы драккаров. В битвах с неприятелем корабли их стояли борт о борт. Если же случалось так, что оба оказывались на одном драккаре, то один всегда занимал место у мачты, где кипел самый лютый бой, а другой – у побратима за спиной.

– Я люблю Руна, – повторил Эрик, – но я не уверен, что из него получится хороший конунг. Или хотя бы хороший король. Но ты всегда был при мне, так же, как он. Ты знаешь, что у отца твоего есть со мной родство.

Льеф молчал, понимая, к чему клонит Эрик, но не зная, что сказать в ответ.

После смерти конунга титул не передавался по наследству – хотя новым и становился чаще всего сын прежнего. Конунгом мог стать любой, кто имел хотя бы дальнее с ним родство. Законность происхождения была не важна.