Колесо судьбы. Книга 3. Большая сцена

Глава 1. Малая сцена

В театре Монтен Блан ставили «Похищение Европы». Тому не было никаких особых причин – кроме, разве что, появления новой любовницы у короля. И поскольку госпожа де Монтеспан интересовала всех куда больше, чем судьба Европы, гонимой Зевсом, то и костюмы актёров куда более походили на платья, которые носили в Версале в этом году – разве что золото заменяла медь, а шелка – грубая бумазея. Последнее обстоятельство заметно снижало лоск, но других костюмов труппе Монтен Блан не удавалось достать уже давно.

Сборы были низкими, сколько Кенна помнила себя. Театр посещала публика не слишком благопристойная, и ругань и свист доносились из зала куда чаще, чем аплодисменты и крики на бис.

Кенна, которая играла в театре с одиннадцати лет, давно привыкла. Конечно, как и любая здесь, она мечтала о настоящих платьях из парчи, но Кенна умела наслаждаться тем, что имела.

Дочка шотландского стрелка, который, потеряв руку в бою за короля, утратил жалование и уже не сумел справиться с собой – спился до смерти, и Жаклен, никому не известной актрисы, которая умерла в нищете, когда Кенна была еще очень мала, она давно поняла, что жизнь – это колесо. И никогда не знаешь, какой стороной оно повернётся к тебе.

После смерти отца у матери её были любовники, дарившие ей фаворы* и шелка. Её приглашали играть даже в Версаль.

А потом она заболела оспой – и её изуродованное лицо потеряло спрос.

Пока Кенна была ребёнком, она по большей части только путалась у других актёров под ногами, но уже через некоторое время один из старших актеров Бертен заметил, что девочка куда больше похожа на мать, чем на отца. Лицо её, пока ещё детское, удалось небесам таким хорошеньким, что можно было в витрине выставлять – и брать деньги за одно только то, что люди смотрят на него.

Кенну стали ставить на входе в театр. Волосы её украшали лентами, а иногда и надевали на неё платье Мальвины – единственный костюм, подходивший ей по размеру. Кенна выкрикивала похвалы театру и рассыпала в воздухе конфетти, привлекая к себе внимание прохожих и бездельников, ошивавшихся кругом.

Не сказать, чтобы театр обогатился благодаря ей, но всё же зазывала имела спрос. В женском костюме или в мужском, маленькая хрупкая шотландка вызывала желание потрепать её за щёчку, а там уже и до входа в театр было недалеко.

Вскоре Бертен придумал новый приём. Кенна обрела брата-близнеца Кенина, который выходил просить конфет для больной сестры, а иногда – наоборот. И только побывав в театре, можно было увидеть очаровательное, больное таинственной болезнью дитя.

В одиннадцать лет она получила свою первую роль – Жоржетта, игравшая горничных и камеристок, слегла, и готовить для хозяйки любовное зелье выпустили её. Кенна была разодета в кружева, волосы её, тогда ещё не очень длинные, уложили на затылке в корзиночку, и зрители, не знавшие, кто вышел на замену, в один голос утверждали, что новая актриска из театра Монтен Блан страсть как хороша.

Так и пошло.

В четырнадцать лет Кенне стало уже довольно тесно в плену назначенного для неё амплуа. Девочка повзрослела и хотя не то чтобы возмужала, но всё острее чувствовала, что ей хочется быть не только служанкой, но и возлюбленной.

Черты лица её оставались тонкими, а волосы стали ещё длинней, но в то время, когда у девочек её возраста уже начинала расти грудь, она оставалась всё такой же стройной и похожей на мальчика. Осознание своей сущности какое-то время терзало её, но в конечном итоге прошло довольно легко: Кенна с младых ногтей видела, как превращается одно в другое всё кругом. Как грубый, любивший выпить сидра Жослен дю Мов, выходя на сцену, превращался в благородного красавца, а пускавшая к себе по ночам по очереди трёх любовников Матильда обращается прекрасной девой. Реже случалось наоборот. У каждого в театре была одна-единственная, навечно закреплённая за ним роль.

Надевая кружевные юбки, Кенна переставала быть собой. Всё, что нужно было делать в этом карнавальном облачении, давалось ей легко.

И так же, как смешалась в её голове череда ролей, смешались в её сердце вера в сказку, присущая всем людям искусства, и понимание того, что всё в жизни имеет свою цену. Кенна существовала на грани мира древних богов и мира шлюх и пропойц. Просыпаясь в рваных панталонах и надевая худые башмаки, она вечером сменяла их на кружева и медь, которую выдавала за золото. И вместе с ней самой менялся мир вокруг неё.

В шестнадцать Кенна всё ещё оставалась изящнее многих девушек, была гибкой, как лоза, и красивой лицом, так что у Бертрана всё более появлялись мысли, что нашлись бы люди, которые куда больше заплатили бы за неё.

Сама Кенна прекрасно понимала, насколько хороша, но другой жизни представить не могла. Она привыкла к театру как к семье, которой у неё никогда не было.

В том же году Кенной впервые заинтересовался мужчина. Это был трактирщик Жозе Берноф.

Берноф ухаживал за Кенной несколько недель, но так и не добившись допуска в постель резко остыл и был таков.

С того дня и до тех пор, пока Кенне не исполнилось восемнадцать лет, ей увлекались не раз. Были те, кто хотел просто затащить её в спальню, находились и настоящие поклонники её таланта.

Кенна, впрочем, никому не спешила отвечать. Уроки матери и закулисная жизнь научили её, что никто не станет подкармливать корову, если молоко она даёт бесплатно.

Она принимала подарки, которые, впрочем, редко были так уж велики, скромно благодарила, но ни с кем не заходила слишком далеко.

Рано или поздно упорство ухажёра иссякало, а если он смел настаивать, небольшая театральная постановка с Жосленом Великолепным в роли ревнивого любовника быстро остужала его пыл.

Так было до тех пор, пока одним июльским вечером труппа не приняла решение ставить «Похищение Европы».

Роль Кенны была невелика – но вопреки обыкновению играла она не служанку, а Амура, пронзившего сердце смертной божественной стрелой.

Такие роли доставались ей не часто, потому как хотя в мужском амплуа она была так же хороша, как в четырнадцать лет, импресарио считал, что театру куда выгоднее иметь в труппе хорошенькую миловидную актриску, которая привлекала бы мужчин, чем хорошенького мальчика – который мало кого мог бы привлечь.

Кенна относилась к вопросу философски, хотя желание снять вечную маску тихой горничной всё сильнее терзало её. Она понимала, что в её положении – безродной сироты – нужно довольствоваться тем, что есть.

Зал, как обычно, наполняли шум, кашель и смех.

Кенне следовало появиться на сцене три раза, чтобы пустить три стрелы. Она продекламировала свою реплику и сделала выстрел, когда взгляд её замер на фигуре незнакомца в полумаске, стоявшего у самого выхода в толпе.

Для здешней публики незнакомец был слишком хорошо одет. Шляпа с пером бросала тень на его лицо, но в полумраке, окружившем его, Кенна отчётливо видела глаза: голубые, как два осколка хрусталя.

Кенна вздрогнула и забыла слова, когда встретила этот взгляд, устремлённый на себя. Такого не бывало с ней ещё никогда.

Она пустила стрелу и промахнулась, вызвав в зале нездоровый хохоток.

А незнакомец всё смотрел и смотрел, и Кенне казалось, что тот не видит костюма и грима. Взгляд его был устремлён внутрь неё, пронзал лучше, чем любая стрела.

Кенне стало тяжело дышать.

Так и не договорив слова, она стала отступать назад. Но даже когда темнота окружила её, стихли покашливания и смешки, ей всё ещё казалось, что этот взгляд удерживает её в тисках.

Сердце билось как бешеное, кровь стучала в висках.

Ощущение неизбежности накрыло её с головой. Она почувствовала, что обречена – но пока ещё не могла понять, на что.

Комментарий к Часть 3. Глава 1. Малая сцена

* Фавор – подарок в знак благосклонности, который прикалывался на одежду. В зависимости от желания (принимающей стороны) носился на груди у сердца, на поясе или на волосах у виска.

Глава 2. В гостях у барона

Кенна дремала на соломенном тюфяке в подсобке, когда за дверью послышался шум.

Она было решила, что это снова сборщик налогов пришёл требовать своё – театр отбивался от него уже добрых несколько недель, потому что выручки едва хватало на еду, а король установил новый налог на роскошь, в соответствии с которым многие сценические костюмы простолюдинам носить было запрещено.

Она повернулась на другой бок и, укрывшись старым клетчатым пледом, который оставил ей отец, попыталась уснуть – но сделать это ей не удалось.

Теперь уже забарабанили в её собственную дверь и, не дожидаясь, когда Кенна откроет её, распахнули с другой стороны.

– Кенна, у тебя новый ухажёр? – насмешливо поинтересовался Сезар, другой молодой актёр, игравший по большей части крестьян и бедняков. Сезар, хотя и был порядком крупноват, гонору имел как наследственный аристократ. Кенна же, не имевшая, насколько знали в труппе, и тени благородных корней, без конца раздражала его своей утончённостью, к которой вовсе и не стремилась. Изящество жестов, казалось, прорастало из неё без особых к тому причин. А иногда – в особенности в ответ на насмешки Сезара и кого-то из подобных ему – Кенна умела сделать такое лицо, что ни дать ни взять походила на принцессу, которой к завтраку подали не то вино.

Впрочем, здесь, в театре, на который ходила смотреть по большей части простонародная публика, такие гримасы не пользовались спросом – напротив, скорее настраивали против неё. Кенна, которая обычно бывала замкнута и молчалива, многим казалась высокомерной. А кое-кто даже распускал слухи о том, что она в самом деле побочная дочь какого-то герцога – что было довольно глупо, потому что старшие актёры прекрасно знали её отца, ухаживавшего за Жаклен много лет. Ни у кого больше из её поклонников не было таких рыжих волос.

Увидев Сезара, Кенна не стала спешить вставать – только приподнялась на локте и какое-то время разглядывала тучную фигуру собрата по цеху.

– Ты перебрал сидра, Сезар? – очень вежливо поинтересовалась она.

– Вот, смотри, что он тебе принёс.

Кенна хмыкнула и, взяв из его рук футляр, осмотрела со всех сторон. Узкую коробочку обтягивал бархат, и на ней красовался вензель – Р. Л.

Осторожно приподняв крышку, Кенна увидела внутри цепочку драгоценных камней, нанизанных на нить. Украшение было в меру дорогим – слишком дорогим для Кенны, но определённо не таким уж дорогим для герцога и короля – но сложено было с особенным изяществом. Камни подобраны намётанным глазом, аккуратнейшим образом обточены и подогнаны друг к другу. По большей части здесь были аметисты и топаз.

– Кто это поднёс? – спросила Кенна, вновь поднимая взгляд.

– Мальчишка в сером плаще, но по виду – паж.

Кенне стало неспокойно. Она снова вспомнила голубые глаза, смотревшие на неё. Они пугали её, как пугает отблеск направленной на тебя стрелы. В этом взгляде ей чудилась неизбежная смерть – она только не знала, для кого.

– Не нравится – отдай мне. Я Жоржетте подарю! – Сезар выхватил украшение из её рук.

– Бери, – равнодушно сказала Кенна, которая в самом деле не хотела даже держать этот предмет в руках. – Хотя нет, постой.

Она поспешно вскочила с вороха соломы и, перехватив коробочку, снова отобрала её у Сезара.

– Я отдам Бертену. Пусть продаст и заплатит налог.

– Вот дурёха, – фыркнул Сезар и проследил, как Кенна, минуя его, протискивается к двери и выходит в коридор.

Кенна не стала спрашивать почему. Ей всегда казалось, что Сезар и сам не слишком умён.

Кенна старалась не думать о человеке, который приметил её, но никак не могла. То взгляд его, то загадочные буквы РЛ высвечивались у неё в голове, терзая сознание тревогой.

Она надеялась, что если займёт себя репетициями, это пройдёт, и, отдав ожерелье Бертену, спустилась в зал – тот располагался на первом этаже, в то время как комнаты старших актёров – на втором. Свои комнаты были не у всех, только у тех, кто прожил в театре много лет. И уж точно не у неё.

Зал тоже был невелик и больше походил на салон таверны, где вместо прилавка располагался помост для представлений. Не было ни скамей, ни тем более кресел, публика смотрела спектакли стоя.

Кенна отыскала среди бумаг текст новой пьесы – её предложил Бертен. Свою роль она знала уже достаточно хорошо, это была роль горничной – как всегда. Ей нравились в этой пьесе все роли, кроме неё. Но, к своему стыду, больше всего она любила повторять реплики прекрасной Бернес, влюбившейся в благородного разбойника и похищенной им. Она знала, что именно её играла бы мать.

– Мне страшно подумать, что случится, когда я вернусь домой, – негромко, но с чувством произнесла она вслух, – там меня теперь не примет никто.

– Оставайся со мной, – прозвучал из глубины зала звучный голос, от которого по всему телу Кенны пробежала дрожь. Она слышала этот голос… Когда-то давно. Кенна сама не могла поверить в это, но она точно знала. – Тебе не место среди жалких напыщенных кокеток, – продолжал голос тем временем, – ты моя, Бернес. Я люблю тебя. Я подарю тебе леса и птиц, каких не увидишь в зверинцах у господ.

Кенна молчала. Текст пьесы лежал у неё в руках, и ещё мгновение назад она готова была прочитать продолжение, но от одного звука этого голоса горло сдавил спазм.

Медленно-медленно, надеясь, что за эти несколько секунд наваждение развеется, она повернулась на звук.

Всё тот же человек в маске с пронзительными голубыми глазами стоял напротив неё.

– Кто вы? – спросила Кенна наконец, когда справилась с собой. Она не хотела показывать страх и потому говорила спокойно, насколько могла.

Незнакомец не отвечал. Он замер в полумраке, скрестив руки на груди и опершись о край дверного проёма плечом.

– Вам понравился мой подарок? – произнёс он вместо ответа.

Кенна сглотнула.

– Он очень изящно сработан.

– Чего не скажешь о вашей пьесе. Редкостная чушь.

Кенна молчала. Ей пьеса нравилась, хотя она и подправила бы в ней кое-что.

– Как ваше имя? – спросил тем временем мужчина.

– Кенна, – ответила девушка.

– Кен-на, – по слогам повторил незнакомец, – в этом имени куда больше, чем может вместить этот театр. В нём чарующая магия древних легенд и пронзительная тоска старинных баллад.

Кенна вздрогнула и прищурилась.

– Нетрудно догадаться, что раз я актриса и отчасти шотландка, то люблю петь. В особенности баллады древних времён.

– Вас так разозлило моё предположение… Интересно, с чего?

Кенна покачала головой.

– Вовсе нет. Меня раздражает то, как вы говорите со мной.

– Вот как? Вы предпочитаете деревенскую грубость, может быть?

– Я предпочитаю, когда из меня не делают дурочку.

– Вы и сами весьма грубы.

– Потому что не ставлю целью вас очаровать.

– У вас хватает поклонников и без меня?

– Может быть.

– Поверьте, другого такого, как я, у вас нет.

– Потому, – Кенна демонстративно растянула губы в улыбке, – что в вас течёт благородная кровь?

– А в вас разве нет?

– Не тешьте себя. Я просто актриса.

– Тем более странно, что вы осмеливаетесь меня отвергать.

– Вы не симпатичны мне.

– Что с того? Зато я могу облагодетельствовать вас.

Кенна расхохоталась, запрокинув голову назад, и взгляд незнакомца скользнул по её белому горлу, вызывавшему желание то ли укусить, то ли поцеловать.

Затем, мгновенно выпрямившись, она снова стала серьёзной, и взгляд шотландки теперь колол не хуже, чем лёд. У неё были голубые, как зимнее небо, глаза, плохо сочетавшиеся с персиковой кожей лица, покрытой лёгкой сеточкой веснушек. Длинные неуложенные волосы разметались по плечам и блестели в тусклом свете масляных ламп, как красная медь.

– Я не продаюсь, – сухо отрезала Кенна, – ищите забаву на одну ночь за углом – там находится трактир. А я актриса.

– Кто сказал, что вы нужны мне на одну ночь? – спросил незнакомец, и в голосе его теперь звенело то же упрямство. – Так легко вы не отделаетесь от меня. Я хочу заполучить вас навсегда.

Ответить Кенна не успела, потому что с другой стороны, за сценой, послышались грохот и шум – но это лишь голуби шумели под потолком.

Кенна быстро обернулась на звук, чтобы выяснить, кто мешает говорить, а когда снова обернулась к незнакомцу, то обнаружила, что уже осталась одна.

Незнакомец странно действовал на неё.

Кенна испытывала страх – но одновременно и злость. До сих пор она не замечала подобной гремучей смеси за собой.

Она искренне надеялась, что не увидит его больше никогда – но шестое чувство подсказывало, что увидит, и ещё не раз.

Человек в маске больше не показывался ей на глаза, хотя Кенна выглядывала его в толпе на каждом представлении – очевидно, это место было слишком вульгарно для него. Но подарки, тем не менее, продолжали приходить.

Спустя менее чем неделю пришло ещё одно колье.

Затем золотые часы на цепочке.

Зеркальце, инкрустированное гранатами.

Подарки с каждым разом становились ценней, как будто даритель стремился прикормить её.

На Кенну они действовали неоднозначно.

Некоторые из них откровенно помогли. Драгоценности можно было продать, чтобы внести вклад в развитие театра – а польза от этого была не только труппе, но и лично ей. Кенну начинали уважать.

Никого здесь не волновало, сколько ей лет. Молодая актриса всегда была в особой цене, и мало кто сохранял популярность, когда возраст переваливал за тридцать лет. Обычно такие либо уходили в богатый дом, либо становились гувернёрами – учили детишек аристократов играть на пианино или петь, либо, что чаще, спивались и умирали в нищете.

– Соглашалась бы ты, – как-то сказал ей Бертен, – пока на тебя есть спрос. Аристократа ты второй раз, может, и не найдёшь.

Кенна молчала и хмуро смотрела в пустоту перед собой. Она понимала, что по-хорошему Бертен прав. Приняв покровительство незнакомого аристократа, она могла бы помочь и себе, и другим. Золочёные кружева и бархатный камзол, в которых незнакомец в маске явился к ней в прошлый раз, лучше, чем что бы то ни было, говорили о том, что она может дать гораздо больше. Да и сам незнакомец довольно скоро это доказал – когда рано утром, нежданно-негаданно, к зданию театра подкатила повозка, наполненная костюмами, сшитыми по испанской и французской моде.

Кенна, в тот момент как раз репетировавшая с Сезаром роль, только открыла рот.

– Что это? – хмуро спросила она.

– Подарок для вас! – сообщил поставщик. – Извольте принимать!

Кенна не решилась – да и не очень хотела – возражать. Она понимала, что за такие подарки приходится платить, но костюмы, настоящие, украшенные драгоценным шитьём, позволили бы сделать здесь совсем другой театр. И уж конечно ей не пришлось бы больше играть горничных, если бы все узнали, что костюмы достала именно она.

У других актёров пожертвование так же вызвало ажиотаж. Костюмы были изучены со всех сторон. О том, чтобы кто-то забрал что-то себе, речи не шло – всё, что принадлежало театру, делилось на всех.

– У нас подрастает маленькая звезда, – фыркнула Матильда, и не подумавшая прикоснуться ни к одному из привезённых платьев, – смотрите, как бы не случился пожар.

И, к стыду Кенны, Матильда оказалась права.

Спустя пару недель их пригласили играть в поместье к барону де Голену.

Барон был не слишком богат, но для театра Монтен Блан это был очень хороший заказ.

Они собрали декорации и костюмы в кибитку и к вечеру того же дня были на месте. Труппа должна была отыграть несколько представлений – барон собирался показать их гостям.

Разместили их на конюшне, и, поужинав на кухне после первого представления остатками с господского стола, актёры отправились спать.

Раньше, чем на колокольне успели пробить заутреню, Кенну разбудили топот и звон. Языки пламени метались за окном.

– Бандиты! – истошно завопила Матильда, кутаясь в платье, которое никак не успевала натянуть на себя.

Жослен успел накинуть плащ и теперь стоял, прижавшись спиной к дальней стене, выставив перед собой бутафорскую шпагу.

А в следующую минуту удар в дверь сорвал её с петель, и пятеро хохочущих всадников ворвались внутрь, сметая всё на своём пути.

На бандитов не походил никто из них: хотя все пятеро были в масках, но плащи их и камзолы были подобраны очень уж хорошо. Все пятеро аристократов были молоды и высоки, но ничего более Кенна разглядеть не могла. Нападавшие спешились – все, кроме одного.

Подшучивая друг над другом и над актёрами, они первой схватили Матильду и уложили её на спину – тут же, на козлах. Двое занялись ей, а ещё двое бросились к Кенне, которая ещё не успела снять сценический костюм и сейчас стояла в куче нижних юбок в стороне и судорожно искала любое оружие, которое позволило бы ей дать опор.

Она, конечно, понимала, что первый раз её скорее всего случится не с тем мужчиной, который согласился бы на ней жениться – чего бы она сама ни хотела. Но от одной мысли, что это случится вот так, слёзы наворачивались на глаза. Она попятилась, но далеко отойти не успела. Аристократы спешились и, зажав её с двух сторон, принялись ощупывать бока.

– Тощая какая, – бросил один.

– И совсем без груди, – подтвердил другой.

Кенна бросила затравленный взгляд на Жослена и Сезара, жавшихся в углу, но те, кажется, были заняты только поиском возможности сбежать.

– Пустите… – без всякой надежды выкрикнула Кенна. Голос срывался, и слово скорее походило на мольбу, чем на приказ. Она попыталась отодрать руки нападавших от себя, но тех было двое, а она одна, и они абсолютно точно были сильнее её.

Аристократы принялись стягивать юбки одну за другой.

Матильда громко стонала, лёжа на столе. Ноги её оказались широко разведены, и один из нападавших толкался бёдрами между них.

– Стоять, – рявкнул пятый из нападавших, и у Кенны колени подкосились от звука его голоса, – эта моя. Возьмите кого-нибудь ещё.

– Да кого, эту, что ли? – один из его друзей кивнул на старую Гислен, которой оставалось играть только ведьм.

– Мне всё равно, – не спешиваясь, пятый аристократ втянул Кенну в седло и, развернув коня, поехал прочь.

Кенна тяжело дышала и старалась не прижиматься к нему. Она обнимала руками саму себя и боялась свалиться с коня, но к похитителю прикасаться всё равно не хотела.

Аристократ же пустил коня в галоп, но уже через четверть часа остановил его у небольшого охотничьего домика в лесу – заброшенного, судя по всему.

Сняв Кенну с коня, он занёс её внутрь. Стены дома, некогда роскошного, теперь покрылись пылью и паутиной. Мебели не было – только давно потухший камин и кровать, на которую незнакомец опустил свою добычу.

Кенна тут же подтянула под себя колени и обхватила их руками, намереваясь сопротивляться до конца.

– Всё хорошо, – незнакомец сел на кровать рядом с ней и протянул руку. Кенна отпрянула, но незнакомец приблизил её и провёл по её раскрасневшейся щеке. – Не пойму только, какого чёрта тебя сюда принесло?

– Зачем? – только и смогла выдавить Кенна. – Что мы сделали вам?

Незнакомец пожал плечами и, приблизившись к девушке, вдохнул запах, исходивший от волос Кенны – запах пыли и клопов.

Кенна же, в свою очередь, обнаружила, что от незнакомца сильно несёт брагой, и поняла всё.

Она ещё сильнее сжалась в комок, понимая, что всё равно не сможет защитить себя. Теперь человек в маске получит своё.

Но тот лишь провёл кончиками пальцев по её волосам, разбирая их на отдельные прядки.

– Как давно я об этом мечтал… – прошептал он и коснулся губами её лба, – никому больше тебя не отдам.

– Я не хочу тебя… – выдавила Кенна, – отпусти меня, прошу.

– Отпущу, – легко согласился мужчина, и улыбка заиграла на его губах, – если ты обещаешь, что придёшь ко мне сама.

Кенна молчала. Выбор был не очень-то велик, но в эти секунды ей казалось, что самое страшное уже произошло. Куда лучше будет в самом деле отдаться незнакомцу после очередного дорогого подарка, чем вот так, силой, в дремучем лесу, откуда и дороги домой не найдёшь.

– Только не сегодня, – попросила она, – я ещё не готова… Прошу тебя.

Незнакомец кивнул.

Кенна протянула руку, намереваясь снять с него маску, но незнакомец схватил её за запястье, поднёс к губам и поцеловал.

– Как твоё имя? – спросила Кенна, зачарованно наблюдая за ним. – И как я узнаю тебя?

Губы мужчины дрогнули в улыбке.

– Рауль, – сказал он, – уверен, ты узнаешь меня, когда я за тобой приду.

Глава 3. Рауль

Рауль дал ей выспаться и уже под утро снова усадил на коня.

Кенна чувствовала, как сильные руки мужчины обнимают её с двух сторон, и ей становилось странно горячо. Близость Рауля пугала её, но тот был нежен и осторожен и куда более бережно касался её, чем трактирщик Берноф или кто-нибудь ещё.