- -
- 100%
- +
— Ма-а-а-ма!
— Габри! Что с тобой?! — перепугался Миша.
Но Гавриил только подпрыгивал и приплясывал на месте, вопя к воздушной глади. Первый раз мир откликнулся на его порыв так враждебно. Это была настоящая боль!
Сохранил себя только Рафаил. Он подошел к Габри и протянул к нему руку.
— Что? Пальчик? Давай посмотрю.
Габри не давался, но Ральф был терпелив. Наконец запястье брата оказалось в его руках, и Рафаил очень аккуратно подул на ожог, а затем, достав из кармана штанов холодящий своей свежестью листик, обернул им покрасневшую кожу. Полегчало быстро, и Гаврюша перестал прыгать на месте, зато лоб его наморщился, и взгляд метнулся на костер.
— Он! — только и слетело с его уст. — Он не хочет дружить!..
— Я уверен: это совсем не так, — сказал Ральф.
— А я уверен, что так! — выпалил Габри.
— Почему ты не дал Габри подойти? — Миша смело сделал шаг. — Он хотел узнать тебя.
Миша проследил, как горько исказилось лицо мальчика. И стало понятно, что он не желал подобного исхода. Пылающий ангел помолчал еще, а потом ответил:
— Я не делал… Я не могу идти. Я тут сижу. Не умею играть…
— Раз ты не можешь идти, тогда мы все останемся с тобой, — отозвался Михаил.
— Что?! Я не хочу! Он кусается! — затопал ногами Гаврюша.
Но Мишиной решительности оставалось дивиться. Он подошел к костру почти вплотную, пламя металось на него, и жар обдавал с головы до ног. Но Михаил не отступал.
— Как тебя зовут? — спросил он еще раз.
— Ур… Уриил. Я — архангел.
— Ты от мамы пришел?
— Я видел маму. Она меня гладила и улыбалась.
— А ты можешь летать?..
— Он архангел! А кто это? — вскрикнул Габри. — Мы летаем, а ты?!
Он скорее был излишне напористым, чем негодующим, в своем желании разобраться.
— Крылья у тебя есть, — разглядел Миша то, что никак не вязалось с его собственными белыми перьями, зато было такой же конфигурации, как у них всех, только пламенное. — Попробуй взмахнуть ими, и полетели!
В следующие несколько секунд Михаила сплошь окутало огнем, застелило глаза, сердце расперло и возвеличило до невозможности апогеем чувства, но не обожгло.
Уриил, маленький архангел, взвился вместе со всем своим костром и взлетел. Ветер обдувал его, крылья мелькали и сыпали искрами, он парил так красиво, как никто. И даже языки пламени укоротились на его коже. Этими минутами были заворожены все, и даже Габри позабыл о своем пальчике.
— Я могу летать, — Ур вернулся к Мише и остановился. Теперь он уже не представлял собой такой огненный шар, а был простым мальчиком, хотя и очень ярким, и горящим поверх одежды и голой кожи.
— Тогда полетели с нами в сад! — обрадовался Миша.
Он готов был рваться и кричать от ликования, которое подарил ему огонь, но оставил это глубоко в своей груди.
Вскоре все были в саду. Миша рассказал Уриилу, как можно убрать на время крылья, чтобы их не было видно.
Однако Ур от восторга перед увиденным вновь разгорелся до целого кострища. Габри предпочел держаться от него подальше, он все больше смотрел и меньше разговаривал с таинственным архангелом, как тот сам себя назвал.
— Мы все с мамой сделали, —Миша показывал ландшафт, взяв на себя роль экскурсовода.
— А это мячик, — Самуил поднял с земли круглый предмет. Ему тоже хотелось общаться, и он наконец разобрался со своими эмоциями и мог это делать. — Нам его Габри придумал. В него играть можно.
— А как? —Уриил впервые прямо взглянул на него золотисто-карими глазами.
— Кидать друг другу! — воскликнул Сэм.
— Давайте поиграем. Встанем в круг, — промолвил Рафаил. Он любил, когда все играли вместе.
Братья поддержали идею, выстроившись на поляне.
— Гаврюша, иди к нам! — позвал Рафаил.
Но Габри, пробормотав нечто невнятное, отошел, взъерошенный и словно недоверчивый, чего раньше никогда не делал.
— Габри? — нашел его глазами Миша.
— Я жуков буду смотреть, — буркнул Гавриил.
— Ну ладно. Сэм, кидай!
Самуил завел игру, бросив Ральфу. Ральф — Мише. Миша зарядил в руки Уриилу. Ур, который полыхнул сильнее, завидев первый полет мяча, со смехом, словно звонницы пришли в действие, поймал его, выпуская волну огненной радости.
Миша едва успел убрать волосы от опаляющей струи, но остался невозмутим.
— Ур, кидай Сэму! — крикнул он.
Уриил неловко подтолкнул к Самуилу мячик, тот упал в траву. Сэм наклонился и поднял его. Игра продолжилась.
Уриил с каждым броском все больше хохотал, так что вскоре все пришли в такое веселое настроение, что еле успевали ловить и кидать мяч неверными от приступов смеха руками.
Габри же якобы уткнулся в жука, а на самом деле все поглядывал на братьев. Первый раз он был серьезен, когда все смеялись.
Игра прекратилась нескоро.
— Гляди, он почернел! — Сэм покрутил уставший мячик в руках.
— Дай мне его! — быстро подлетел к нему Габри.
Он взял мяч, как ребенка, укачивая и как будто успокаивая. Пушистые брови были сдвинуты.
— Габри, пойдем еще во что-нибудь поиграем, — позвал Миша.
— Я с мячиком хочу играть, — пробурчал Гавриил.
— Что же ты с нами не играл? — взглянул Ральф.
— Не хотел, — Габри надул губы.
— А что вы еще делаете? — поинтересовался Ур.
— Мы еще бегаем, по деревьям лазаем… — начал Миша.
— О Луче разговариваем. Я солнечных зайчиков пускаю! — поддержал беседу Сэм.
— Габри, пальчик не болит? — спросил Ральф.
— Нет уже. Спасибо, — ответил Гавриил.
Едва Рафаил успел отвернуться, чтобы посмотреть, что снова так развеселило компанию, а затем повернуться, как Габри и след простыл. В недоумении Ральф взглянул на Мишу и Сэма. Сэм демонстрировал Уру своих зайчиков, а Уриил пылал интересом, как вдруг вздрогнул и поменялся в лице. Его глаза устремились за спину, откуда метеором выскочил Габри.
Прячась от всех, он решил повторить попытку и, подкравшись к Уру сзади, сунул руку в его пламя. На этот раз ему удалось пройти сквозь огонь без травм и достигнуть плеча, когда Уриил испугался неожиданного прикосновения и взорвался веером искр. Габри сумел отскочить — лишь крошки пламени остались на его одежде и волосах, прожигая маленькие черные дырочки.
Гавриил остановился как вкопанный. Уриил смотрел на него и вдруг закрыл лицо руками и заревел.
— Габри! Ну зачем ты?! — вмешался Миша.
— Я хотел его проверить, архангел ли он вправду, — ответил Габри. — А он меня, как мой мячик.
— Ур… — Миша растерянно посмотрел на пламенного брата. — Габри!
— Не плачь. Тебе же не больно? — к Уриилу не испугался подойти Ральф. Он зашел прямо в пламя и положил ему ладонь на спину.
— Я не хотел… У меня просто получается-а-а-а, — размазал последнее слово Ур. Из его глаз летели красные капли, которые он старательно вытирал рукавом, но некоторые, падая на траву, оставляли выжженные пятнышки.
— Габри, не надо так делать, — сказал Миша, морща лоб.
— А ему полыхать надо? — не отступил Габри.
— Он не хочет.
— А что же жжется?
Михаил был в тупике. Ему не доводилось еще налаживать отношения между братьями, которые всегда жили мирно. Но его спасли.
— Что же за шум? — на поляну зашла мама и тут же направилась к Уриилу. — Не плачь, маленький архангел. Ты единственный горишь, но твой огонь не обжигает, если его не трогать неожиданно. Так, Габри?
Она запустила пальцы в длинные рыжие волосы Уриила. Темные глаза смотрели на Гавриила.
— Он говорит, что он архангел, — Гаврюша потупил глазки.
— Конечно: вы все архангелы. И все вы братья. Только ты Гаврюша — архангел воздушный, подвижный и фантазийный. А Ур — архангел любви. Он пылает нашей любовью к вам. Ведь мы все друзья?
Гаврюша поднял голову. Ур успокоился и глядел на него такими чистыми глазами. И ничего удивительного не было в том, что он архангел.
— Друзья, — ответил Гавриил, недолго раздумывая. Он подошел к маме и Уриилу быстрыми широкими шагами. — Смотри, это мячик. Я его снова раскрасил.
Габри протянул возникший в руках мяч Уриилу, а тот принял его на свои ладошки.
— Я твой друг, — добавил Габри серьезно.
— И я друг, — улыбнулся Уриил.
И прорвавшееся пламя объяло Гаврюшу.
Жизнь в компании с Уром потекла с тех пор более размеренная. Хотя Габри все еще неровно относился к режущему глаза брату.
Нет, он больше не позволял себе сторониться общих игр, веселился вместе со всеми и даже не боялся пламени. К слову, это пламя все-таки обжигало время от времени: четыре раза опалило руки Михаилу, два раза посадило красные пузыри Ральфу, подпортило Сэму костюм и укоротило один раз волосы. И только одному Гаврюше досталось меньше всех: единожды у него истлела верхняя часть перьев на крыльях.
Но Габри отныне жил жаждой познания любви. Если раньше его не удивляли индивидуальные особенности братьев, то теперь он осаждал Ура с расспросами: «А почему у тебя волосы красные?» Узнав, что они рыжие, потому что так сказала мама, он еще больше озадачился. «А почему одежда красная? А почему крылья красные?.. А почему?..» Мише, который с первого происшествия сделался охранителем всеобщего покоя, приходилось его останавливать, чтобы Ур не утомлялся и не грустил от обилия приставаний. Но это было непросто.
В один день Габри решил снова надуть для всех по воздушному шарику, как он довольно часто делал. На торжественном вручении Уру «рыжего, как он сам» шара произошел большой бабах. Шарик нагрелся и лопнул.
Неизвестно, кто был сильнее расстроен. Ур весь поник. Гаврюшу прорвало вопросами: а как, а почему? Михаилу пришлось срочно предложить новую затею: каждый, у кого остался шарик, отпускает его в воздух, а потом все играют в слова. С прятками и жмурками теперь тоже выходило сложно: во-первых, Ура было видно за километр; во-вторых, он либо, водя, палил все вокруг, либо жаром оповещал о своем присутствии за много метров.
Хорошо, что рождение двух новых братьев прошло безболезненно. Салафиил — маленький Салф — и Иегудиил, которого все называли Гуд, появились в саду с очень маленьким разрывом во времени и тут же были приняты братьями на воспитание.
Салф был очаровательным блондином с фарфоровым лицом и голубыми глазами. Он, подобно Сэму, словно ипостась Луча, смотрел на своих близких. Причем, если Самуил олицетворял собой ослепительный свет, то Салф теплом окутывал каждого, к кому подходил. А он очень любил подходить к братьям, собирать всех вместе и грел нежно, иначе, чем Уриил. Он подолгу мог сидеть на руках у близких, ползать по зеленой траве, особенно он любил играть с Сэмом — светлый у них получился тандем.
Иегудиил был ребенком, погруженным в размышления. Так, что иногда останавливалось на лице изумление: по полдня он мог сидеть и собирать поделки из веточек, плести венки из травинок, — все это с таким вдумчивым видом, словно желал проникнуть в самую суть вещей. Но стоило к нему подойти, как он поднимал лицо и озарялся такой радостной улыбкой, что хотелось взять его и начать целовать и подкидывать над собой.
С тех пор еще очень многое поменялось. У архангелов появилась куча игрушек. Одни из них просто возникли на траве, другие дарила из своих рук мама, третьи не уставал придумывать Габри — фантазийный архангел, по признанию матери. Она не приоткрыла завесы для других детей, только для Гаврюши и Ура.
Кубики, мячики различной величины, конструктор из дерева, фигурки животных… Габри быстро смекнул, что можно копировать окружающий мир из подручных материалов. Так появились надувные фазаны, облака из мокрой глины и Луч из палки. По правде, это была просто палка, но Габри ее считал Лучом. Чтобы у него лучше получалось пропускать мир через призму себя, мама презентовала ему разной текстуры краски, кисти и длинную ткань, крепящуюся на деревяшках, — холст.
Гаврюша изобрел считалочки, чтобы определять, кто будет водить в игре, и придумал разбиваться на две команды, чтобы отыскивать спрятанные цветные флажки. Он полагал, что лучше игры нет, чем та, где все бегут и при этом визжат. За самый веселый визг он выдавал призы — воздушные шарики. Шарик Ура обычно отправлялся на сохранение Мише или Сэму.
Старшие ребятишки сильно подросли и потому отличались от Салфа и Гуда. Миша вырос из своих любимых штанов, и мама заменила их на такие же, но подлиннее. Он по-прежнему обожал лазать по деревьям и в быстроте соперничал с самим Габри. Гаврюша был поменьше старшего брата, но и он окреп в плечах и возмужал, оставаясь по-детски непосредственным.
Самуил и Рафаил повзрослели лицами и мыслями. Спокойные, они могли просто гулять часами вдвоем под сенью деревьев. Однако Сэм всему предпочитал разговоры о своих чувствах наедине с Мишей, а Ральф любил присутствовать при Габри и малышах.
Преобразился и окружающий мир. Теперь действительно можно было говорить о днях. Если ранее время текло без точки отсчета, то с недавних пор солнце стало плыть по небу и скрываться за горизонтом на короткий промежуток: в этот отрезок наступала светлая серебряная ночь, которую звезды наполняли своим сияниям. Архангелы дали каждой звезде собственное имя.
Отныне прекрасным восходом руководил образ солнца — Самуил. Денница — древняя заря — он добросовестно поднимал лучи над всеми, сам сливаясь с сияниям вечного Света. Значимое дело было доверено ему в руки, и он ответственно и благоговейно радовался и любил свою тайну.
В один из дней, когда все играли на поляне, Салф, как любил, ползал по траве, а Гуд конструировал фигурки, мама сидела среди своих детей на расписанной лавочке и по очереди причесывала их, сажая себе на колени.
— Бу!!! — Габри по своему обыкновению погнался за Салфом, вынудив его, как обычно в таких ситуациях, встать с коленок и со смехом убежать. Прибежищем стали ноги Ральфа, который, идеально уложенный под ленточку, занимался очередным гербарием.
— Гаврюша, иди ко мне, — позвала мама.
Он был слишком увлечен, чтобы услышать. Она поймала его, когда он пробегал мимо и, поцеловав в мягкий, как молодые травинки, носик, стала унимать буйствующие кудри волос. Это не было бы так бесполезно, если бы Гаврюша хоть минуту сидел спокойно и не вертелся.
— Беги, — мама оставила расческу, отпуская свободную в полете прическу. — Миша, ты тут давно стоишь?
Она обернулась и нашла рядом с собой своего старшего, за которым уже давно заметила, что он просто подходит к ней порой и молча пребывает, пока она уделяет внимание остальным. На этот раз была его очередь, и Миша сел рядом. Он не шелохнулся, пока расчесывали его длинные светло-каштановые завитки.
— Играть пойдешь? — они посмотрели друг на друга одинаковыми глазами. — Или посидишь со мной?
— Я пойду, — наклонил подбородок Миша.
Он слез с лавочки и нашел Иегудиила, но, когда брат погрузился в игру, глаза Михаила поднимались на маму, а она смотрела, улыбаясь, на него.
Глава 3
Самуил сиял с самого утра, и Миша не мог не взять его за руку и не разделить радость. Вчера с неба падали капельки, маленькие-маленькие. Вода, какой еще у них не было, такая нежная, что не повредила даже пламени Ура, которое лишь пустило над собой тонкую пеленку пара. И луч солнца распался на семь цветов. Радуга!
— Ты же видел ее, да? Там, как у Ура, были цвета: и красный, и оранжевый… А потом голубой, как новая рубашка Гаврюши.
У Гаврюши имелась сотня новых рубашек, потому что он портил их со скоростью света.
Миша видел все. Сэм рассказывал то, что наблюдали братья, уже в третий раз.
Миша гулял с Ральфом по лесу. Они вернулись к Габри и малышам, и Михаил остановился и оглядел поляну глубокими карими глазами.
— Э… Габри?..
Гаврюша, увлеченный играми, не услышал. Непонятно, кто за кем следил: дети за фантазийным ребенком побольше или он за ними. Благо в райском саду не было ничего особенно опасного.
— Не может быть, — проговорил Сэм.
— Это еще один, — кивнул Ральф.
— Можно я его возьму? — взволнованно спросил Сэм.
Не желая давать разрешения на то, что было можно всем, старший просто промолчал. Самуил нежно поднял из травы маленького архангела с жесткими шоколадными волосами и живыми глазами.
— Тебя как зовут?..
Тем временем Габри лежал на спине, подавая Гуду и Салфу кусочки конструктора. Крылья его были примяты: он снова не убрал их, как говорила ему мама, и потому через полдня ей сызнова придется приводить перья в порядок.
— У него хара́ктерное имя. Как и волосы, — молвил Рафаил.
— Габри, ты что ж не говоришь нам? — спросил Миша, улыбаясь.
— Чего? — Габри поднял голову и свел пушистые брови.
— Вот малыш, — Самуил продемонстрировал ребенка, которого, как водится, нашли в траве.
— Да. Я с ним, как вы ушли, сижу, и с остальными, — ответил Габри и положил затылок обратно в траву.
— И ты не позвал нас к новому брату? — удивился Михаил.
— А это новый? — Габри взметнул голову и округлил глаза.
Мгновений десять на подсчет детей и еще столько же на пересчет. Так вошел в архангельскую семью маленький Варахиил — Варх.
Ур в тот день, пошел увидеться с мамой, и потому для него рождение Варахиила стало личным сюрпризом. На месте успевших подрасти детишек появился новый младшенький.
— Какое красивое. И что оно значит? — спросил Миша, разглядывая кольцо на руке Уриила.
— Мама сказала: это будет мой символ, — ответил Ур, выпрямляя палец с играющим рубином. — Она сказала мне, что все мы рождены любовью и в ней пребываем.
Рядом сидел с ведерком и лопаткой Варахиил и копался в рыхлой земле.
— Дай я помогу, — Габри подлетел с советом. — Смотри: чтобы куличик получился, надо влаги подлить туда.
—У-у-у!..
Миша поглядел вбок. Малыш Варх наотрез отказался отдавать свою лопатку Габри, зажав ее в ладошке. Он посчитал, что брат необоснованно покушается на правила его игры.
— Что ты? Я же просто показать! — Габри не оставил попыток вырвать игрушку. — Ну, не хочешь, не надо!..
Так и не добившись успеха, Гавриил отсел в сторону, надувшись, как шарик. В руке у него появилась своя лопатка и свое ведерко.
— Я с Сэмом говорил. Он предполагает, что Луч, дающий цвета радуги, — это весь мир, и я в нем, и мы все. А что он разные цвета дает — так это чтобы нам понятнее было, почему такое все разное, — проговорил Уриил.
— Сэм мне рассказал, — опустил ресницы Миша. — Луч — это, чтобы нам видно было, что Отец всегда с нами.
— Еще мама сказала, что мы — это разные Его качества.
Габри увлекся созданием своих куличиков, не подозревая, что рождает приемы воспитания. Он и не заметил, как Варх подошел к нему и, усевшись рядом, стал подражать движениям. Мочим водичкой, насыпаем земельку, резко опрокидываем ведро, бьем по дну лопаткой, видим результат.
Габри плюхнул лопатку сверху, чтобы выровнять кулич. Варахиил проделал то же самое, только его творение стало от этого еще более неровным.
— Ты лучше погладь его ручками, чтоб он аккуратнее был, — проговорил Габри, глядя на изваяние младшего из братьев.
Варахиил улыбался. Гаврюша отвлекся, чтобы довести свои куличики до совершенства, когда в крылья, торчавшие свободно на ветру, что-то залезло.
— Эй, эй, ты что?!
Ур и Миша рассмеялись, позабыв про свои рассуждения, когда на их глазах Габри с хохотом пытался снять со спины щекотавшего его крылья Варахиила. Они были такие мягкие и пушистые, что не потрогать их было невозможно.
— Хва-а-атит!.. — Гавриил совсем потерял способность контролировать свои телодвижения, Варху же казалось, что брату щекотка очень нравится.
Когда Миша снял ребенка с крыльев, Габри пребывал в веселящейся истерике. А с ним и все бывшие на поляне. Так свое воспитание Варх закрепил за одним из братьев.
Прошло несколько дней, и новое волшебство вошло в жизнь Габри и осталось для него вечно сверкающей звездой чувств.
С утра, когда на поляне появился полный ящик особых гнутых устройств, золоченых, с натянутыми, как пристальные взгляды, струнами, не все поняли, для чего они.
— Что это такое? — спросил Сэм, а Миша попытался первым притронуться к инструментам.
Звук струны из-под подушечек его пальцев не стал иным, чем «пинь-пинь», похожим на птичьи голоса жизненного обиталища.
— Приспособление! — Гаврюша, который запоздал к появлению подарков, ловко подлетел к ящику и с восхищением взял инструмент в руки.
Одно не могло родиться без другого: без дуновения Габри не происходила музыка.
Братья замерли, когда эти пальцы и этот инструмент зажили вместе и на поляну впервые пролился новый язык, который они и назвали впоследствии «музыка». Язык, отражающий стремления и настроения на новый лад, звучанием, нотами, воплощенными в ушах и сердцах.
Габри играл и играл, и все перестало вдруг для него существовать, — вернее, нет, не перестало, а перелилось в новый мир — мир звуков. Он прикрывал чудесные светлые глаза, щурился или глядел сквозь воздух. Песня без слов была понятна каждому, и каждый чувствовал ее по-своему.
И впервые видели все так явственно, но еще не осознавая до конца, явление, ничем рационально не описанное, — вдохновение. Дуновение Духа!
Самуил обнял Михаила, и подросшие мальчики Салф и Гуд оказались на руках у старших Миши и Ральфа, а Ур пылал, сердечки выпуская в атмосферу.
— Потрясает, ни с чем не сравнимо, — не восхищение — душу открыл в тот момент Сэм первому другу.
Маленький Варх подполз к самым ногам Габри и, сев на корточки, с тщанием вслушивался.
Это могло продолжаться годами по нашему исчислению — у них не было еще годов, — они бы обнаружили, что выросли, и лишь тогда бы Гавриил отложил арфу. Но он вернул глаза к своим братьям и посмотрел на Варха, которого захотелось погладить по голове. Однако, прежде чем приласкать своего воспитанника, Габри произнес:
— Что же вы? Арфы принесли для всех.
Все оглянулись: и действительно, ящик был полон для восьми архангелов. Пока Габри обнимался и трепал жесткие волосы младшенького, а Варх пытался найти его предусмотрительно убранные крылья, чтобы их затискать и защекотать, братья разобрали инструменты.
— Играйте! Музыка родилась сегодня и будет жить вечно, как новая мысль, — сказал Габри, и в этих пророческих словах можно было распознать, что архангел не только фантазийный, но и таинственный провидец: этот ребенок получал особенные знания о жизни всех, как созданная сокровищница секретов мироздания.
Сэм со всем пылом, тонким и деликатным, ударил по струнам. И тут выяснилось, что не все так просто. Братья не смогли взять и заиграть на арфах, как это сделал архангел вдохновения и провозвестник Божьих тайн Гавриил.
Такое могло бы изумить, но Габри слишком быстро увлекся исправлением ситуации. Он стал учить братьев играть на инструментах. Младшие активно участвовали в процессе. У Салафиила получалось лучше всех, только музыка у него была тише и будто сердечнее. Сэм и Миша никак не могли освоить науку, хотя даже Ур, который — удивительно! — не расплавил струны своим огнем, вскоре сумел исполнить незамысловатую мелодию.
— Нет, совсем не могу, — Миша качал головой.
— Почему? — Габри был рядом.
— Ты объясни еще раз: как и куда пальцы ставить?
— Какая разница? Зачем тебе это? Ты же… неправильно мыслишь!.. У тебя… — Габри смог уловить суть, хотя и не сумел объяснить словами до конца: у Михаила был полный порядок в голове, в руках и ногах, сам он весь состоял из порядка, а музыка требовала спонтанного «фонтана»! — Просто играй! — дал установку Гаврюша, и действительно, вскоре стало получаться.
Особенно проникся Самуил. Он играл так, что на него обращались взгляды. Это он поднимал утром солнце и руководил закатом, управляя светилами, и он невидимыми нитями как бы призывал мысли к Лучу.
— Младшенький, — Габри поднял на руки Варха, который был еще слишком мал для таких свершений, как игра на арфе, и все бегал у чужих ног. — А для тебя-то что?.. А, я знаю.
Гавриил поставил Варха на землю, взял арфу и подумал. Просто подумал, а потом заиграл. И взметнулся Варахиил, наяривая по возникшим барабанам ладошками.
Архангелы покатились от такого невпопад аккомпанемента, но это было здорово. Музыка не не имела порядка: она имела собственный порядок, ведомый, казалось, одному Богу и Габри.
— Мы и новые инструменты создадим, — заключил довольный Габри, когда начало темнеть.
Он отложил арфу, а Варх все еще стучал по барабанам. Вдохновение сделает бесчисленное множество всего.
Почти любое правило не абсолютно. И одно начало побуждает развиваться другое. Откуда об этом было теперь знать младшенькому архангелу диалектики Варахиилу?
К тому времени, надо сказать, он изрядно повзрослел, мог сам исполнять мелодии на арфе и барабанах с палочками, гитарах и флейтах Гавриила. Самое монументальное творение осталось за Салафиилом — орга́н.
В развитии целостной красоты животворящего Духа Михаил и Самуил шли по высоким облакам и вели беседу по душам. Они часто разговаривали так: Сэм ощущал близость к Мише, а Миша со всей любовью обнимал собой все начинания и мысли Сэма. Так они и жили.