- -
- 100%
- +
Вошел Жуковский. Без парика — седые волосы торчали в разные стороны, снег еще не растаял на плечах шинели. Лицо осунувшееся, серое, как у человека, который не спит которую ночь. Он пришел пешком, ночью, в метель, чтобы не привлекать внимания извозчиком. В руках — сафьяновая папка, которую он положил на стол поверх долговых расписок.
— Саша, — сказал он тихо. — Всё готово.
Пушкин посмотрел на папку, но не открыл. Он знал, что внутри: паспорт на имя Александра Дюма, билет на шведскую шхуну, письмо Строганова из Парижа, карта Финского залива с отмеченным маршрутом. Знал — и все равно боялся открыть. Как будто сам вид этих бумаг сделает побег реальным. Неотвратимым.
— Рассказывай, — сказал он глухо.
Жуковский сел в кресло — то самое, в котором Пушкин обычно диктовал, — и заговорил быстро, глотая слова, словно боялся, что стены подслушивают:
— Данзас согласен. Он будет твоим секундантом и сделает всё как надо. Пистолеты уже куплены — французские, ударного замка, в оружейной лавке Куракина. Дантес получил анонимное письмо — ему сообщили, что ты придешь в кольчуге. Поэтому он выстрелит первым и будет целиться в грудь. На этот случай у тебя под сюртуком — бычий пузырь с голубиной кровью. Она не сворачивается на холоде, дает яркий цвет. Ты падаешь. Данзас поднимает крик.
— А если он выстрелит в голову? — спросил Пушкин спокойно, как о погоде.
— Не выстрелит. Он кавалергард, его учили стрелять в корпус. И письмо о кольчуге направит его точно в грудь.
— А если он промахнется?
— Тем лучше. Тогда ты стреляешь в воздух — или в снег, — и мы объявляем, что дуэль окончена. Ты смертельно ранен. От пережитого. — Жуковский попытался улыбнуться, но улыбка вышла жалкой, как трещина на стекле. — Саша, если ты не хочешь…
— Хочу. — Пушкин встал и подошел к окну. За стеклом мела метель — та самая, которую потом опишут во всех учебниках. — Я хочу жить, Василий Андреевич. Я хочу писать. Я хочу видеть, как растут мои дети. Я хочу увидеть Париж — не в книгах, не на гравюрах, а своими глазами. Я хочу дышать полной грудью — без Бенкендорфа, без долгов, без этого проклятого камер-юнкерского мундира. Я хочу свободы. Даже если она будет носить чужое имя.
— А Натали?
Пауза. Пушкин повернулся от окна. На каминной полке стоял ее портрет — миниатюра в золотой рамке, написанная год назад. Серые глаза, родинка на левой щеке, та самая улыбка, которую он полюбил на балу у Гончаровых и которую так редко видел теперь.
— Натали не узнает, — сказал он наконец. — Ей так безопаснее. Если она будет знать правду — она выдаст нас всех. Одним взглядом. Одной дрожью в голосе. Ты же знаешь ее — она не умеет лгать.
— Ты предлагаешь ей сыграть вдову. Искренне. С настоящими слезами.
— Я предлагаю ей выжить. — Пушкин сел, потер лицо ладонями. — Если я останусь, меня убьют — рано или поздно. Не дуэль, так интрига. Не интрига, так долговая тюрьма. Ты сам мне говорил: я задыхаюсь. А если я умру по-настоящему — что будет с ней? С детьми? С Машей, Сашей, Гришей, Ташей? Царь назначит пенсию — да, это он умеет. Но разве этого достаточно?
Жуковский молчал.
— Скажи мне, — продолжил Пушкин, — что я делаю правильно. Скажи, что это не трусость.
— Это не трусость, Саша. — Жуковский подался вперед, взял его за плечи. — Это самая храбрая вещь, которую я видел в жизни. Умереть для всех, кого ты любишь. Жить под чужим именем. Писать на чужом языке. Это не побег. Это перерождение.
Пушкин долго смотрел на друга. Потом открыл папку и вынул паспорт.
Alexandre Dumas-Davy de la Pailleterie.
— Красивое имя, — сказал он. — Длинное. Как у аристократа.
— Так и надо. Ты теперь аристократ — сын наполеоновского генерала и чернокожей рабыни с Сан-Доминго. История, достойная твоего прадеда Ганнибала.
— Арап Петра Великого. — Пушкин усмехнулся — впервые за вечер. — Второй раз за сто лет. Только теперь я буду не арапом, а мулатом.
— В Париже это модно.
— В Париже всё модно. — Он взял перо и написал на полях паспорта, мелко, в углу: «Птица не в клетке. 29 января 1837». — Когда?
— Дуэль послезавтра, в пятом часу пополудни. Смеркается рано, видимость будет плохая. К ночи ты уже в Кронштадте. Через двое суток — в Стокгольме. Через неделю — в Париже.
— И меня встретит Матье.
— Да. Он уже получил письмо. Квартира на Сен-Лазар готова. Издатели ждут новый роман. Ты входишь в литературу с черного хода — и сразу в главную дверь.
Пушкин кивнул. Жуковский встал. Они обнялись — молча, крепко, как обнимаются перед дальней дорогой, из которой не возвращаются.
— Прощай, Саша.
— До свидания, Василий Андреевич. Я еще вернусь. Когда-нибудь. Может быть, призраком.
Жуковский ушел в метель. Пушкин остался один.
Он постоял у окна, глядя, как снег заметает следы на мостовой. Потом подошел к каминной полке, взял портрет Натали. Долго смотрел. Затем, стараясь не скрипеть половицами, прокрался в спальню.
Натали спала. Лунный свет падал на ее лицо, на разметавшиеся по подушке темные волосы. Ей было двадцать четыре года. Она была самой красивой женщиной Петербурга. И она не знала, что ее муж только что решил умереть.
Он наклонился и поцеловал ее в висок — легонько, почти невесомо. Она что-то пробормотала во сне и повернулась на другой бок.
— Прости, — прошептал он. — Когда-нибудь ты поймешь.
Вернулся в кабинет. Достал из шкафа дорожный несессер. Начал складывать вещи — две рубашки, томик Байрона, перочинный нож, медальон с портретом жены. И карманные часы, подаренные Пущиным в Михайловском.
«А. П. от И. П. 1824».
Глава 7. Выстрел
27 января 1837 года, 16:45. Черная речка, у Комендантской дачи.
Снег валил стеной.
В пяти шагах не было видно ничего — только белое, белое, белое, как в тот миг, когда закрываешь глаза перед прыжком в неизвестность. Четверо мужчин стояли на утоптанной площадке среди голых деревьев, и пар от их дыхания смешивался с метелью. Ветер завывал в ветвях, заглушая все звуки, кроме собственного голоса.
Константин Данзас отсчитывал шаги, протаптывая дорожку в снегу. Десять шагов. Он шел медленно, утаптывая снег почти до земли — чтобы никто не поскользнулся. На отметке в десять шагов он бросил шинель: барьер. Второй барьер — еще через десять шагов. Итого двадцать. По условиям дуэли, противники могли подходить к барьерам и стреляться с любого расстояния.
Пушкин сидел на сугробе, закутанный в тяжелую медвежью шубу. Он был спокоен — тем особым, неестественным покоем, какой бывает только перед прыжком в ледяную воду. Страх ушел еще вчера, когда Жуковский закрыл за собой дверь. На смену страху пришло возбуждение — веселое, злое, почти детское. Ему вдруг захотелось смеяться. Он сдержался — смех сейчас был бы неуместен.
Дантес и его секундант, виконт д'Аршиак, стояли поодаль. Дантес был бледен, но держался прямо, как на параде. Молодой, красивый, в безукоризненном мундире Кавалергардского полка. Он не хотел этой дуэли. Но отказаться не мог — честь, положение, все эти слова, которые так легко произносить в гостиных и так трудно — на снегу, с пистолетом в руке. Он получил анонимное письмо накануне: «Пушкин будет в кольчуге. Цельтесь в грудь». И теперь стоял, сжимая рукоятку пистолета, и думал только об одном: попасть.
Пушкин смотрел на него и думал о другом. О том, что этот мальчишка — ему ведь всего двадцать пять — даже не понимает, в какой игре участвует. Он думает, что это дуэль. А это — билет на свободу.
— Барьеры установлены, — объявил Данзас. Голос его звучал глухо, как сквозь вату. — Господа, прошу. Сходитесь.
Пушкин встал. Скинул шубу — Данзас подхватил ее. Под шубой был черный сюртук, плотно облегавший грудь. Сюртук топорщился: под ним, обернутый в несколько слоев полотна, лежал бычий пузырь, наполненный голубиной кровью. Кровь была еще теплой — Жуковский наполнял пузырь утром, на кухне у Тургенева, дрожащими руками, пока хозяин дома стоял на страже.
Пушкин двинулся к барьеру. Снег скрипел под сапогами — противно, резко. Десять шагов. Девять. Восемь. Он думал о Натали. О том, как она спала сегодня утром, когда он уходил. Он не стал ее будить. Только поцеловал в висок — легонько, почти невесомо. Она что-то пробормотала во сне и повернулась на другой бок.
Пять шагов. Четыре. Три.
Дантес уже стоял у своего барьера. Их разделяло двадцать шагов, но расстояние сокращалось с каждым движением. Дантес тоже двинулся вперед — быстрее, чем ожидалось. Он не ждал. Он хотел стрелять первым.
— До барьера! — крикнул д'Аршиак.
Пушкин сделал еще шаг. Теперь между ними было шагов двенадцать. Он начал поднимать пистолет.
Дантес выстрелил первым.
Грохот разорвал тишину. Дым окутал площадку. Пушкин почувствовал удар в грудь — сильный, как удар кулаком, резкий, сбивающий дыхание. Пузырь лопнул. Горячая жидкость разлилась под сюртуком, пропитала ткань, хлынула наружу алым пятном. На мгновение ему показалось, что сердце остановилось. Но оно билось. Билось, как бешеное.
Он покачнулся. Выронил пистолет — тот упал в снег, глухо, почти беззвучно. Ноги подкосились. Пушкин рухнул лицом в снег. Холод обжег щеку. Снег набился в рот, в нос. Он лежал и думал: «Получилось. Господи, получилось».
— Убит! — закричал Данзас. Голос его сорвался на фальцет, как у мальчишки. — Господа, он убит! Карету! Скорее!
Пока д'Аршиак и Дантес бежали к дороге — звать кучера, — Данзас наклонился над телом. Закрыл его собой, заслонил от чужих глаз. Лицо его было белее снега. Губы тряслись.
— Жив? — прошептал он, почти не разжимая губ.
— Жив, — еле слышно выдохнул Пушкин. Говорить было трудно — грудь болела так, будто его лягнула лошадь. — Но синяк будет адский. Ты смотри, какая сволочь — прямо в пузырь попал. Хороший выстрел. Я бы даже зааплодировал, если б мог.
— Молчи. Лежи. Сейчас понесу.
— Константин…
— Что?
— Спасибо тебе.
— Потом. Все потом. Сейчас ты мертв. Лежи и не дыши.
Данзас подхватил его на руки. Пушкин висел, обмякнув, изображая мертвое тело. Голова запрокинулась. Рука безвольно болталась. Он слышал крики, топот, голоса — и сквозь этот шум, как сквозь толщу воды, пробивался гул собственного сердца.
Карета уже ждала у мельницы — та самая, со старым кучером Жуковского, который был подставным и знал маршрут. Данзас занес Пушкина внутрь и захлопнул дверцу.
В карете было темно. Пахло кожей, конским волосом и свежей кровью. На полу лежал человек — унтер-офицер, чахоточный, при смерти. Его нашли в морском госпитале два дня назад: он был без сознания, врачи сказали — не жилец, от силы сутки. Ему заплатили вперед — деньги ушли сестре. Теперь он умирал по-настоящему, и его смерть должна была стать смертью Пушкина.
— Быстро! — скомандовал Данзас. — Переодеваемся.
Они работали молча и слаженно. Окровавленный сюртук — на умирающего. Чистая рубашка — на Пушкина. Сверху — тулуп, пахнущий овчиной и рыбой. Унтер-офицер хрипнул — коротко, страшно. Грудь его вздымалась редко, с присвистом. Жить ему оставалось час, не больше.
— Он еще жив, — сказал Пушкин.
— Тем лучше, — ответил Данзас. — Его увидят живым. Потом он умрет у всех на глазах. Никто не усомнится.
— Быстро! — скомандовал Данзас. — Переодеваемся.
Они работали молча и слаженно, как будто репетировали это сто раз. Окровавленный сюртук — на мертвеца. Чистая рубашка — на Пушкина. Сверху — тулуп, пахнущий овчиной и рыбой.
— Дальше ты один, — сказал Данзас, завязывая последний узел. — Возница довезет до Кронштадта. Там ждет шхуна — «Святой Олаф», шведский капитан. Ему заплачено вперед, он сделает все как надо. Через двое суток ты в Стокгольме.
— А ты?
— А я везу тело домой. Его положат в твою постель. Арендт, Даль, Спасский — они уже предупреждены. Осмотрят, засвидетельствуют смерть. Жуковский проследит, чтобы гроб не открывали. Через два дня вся Россия будет рыдать.
Пушкин схватил его за руку — крепко, до боли в пальцах.
— Скажи Натали…
— Ничего не скажу. — Данзас покачал головой. — Ей так безопаснее. Ты знаешь это не хуже меня. Когда-нибудь — может быть. Не сейчас.
Карета остановилась у старой мельницы. В тени полуразрушенного амбара, где когда-то мололи муку, а теперь только ветер гулял между балок, стояли простые розвальни с укутанным в тулуп возницей. Пушкин пересел в них — быстро, ловко, почти весело. Боль в груди уже стихала, сменяясь тупым онемением. Адреналин вымывался из крови, оставляя только усталость и странное, пьянящее чувство свободы.
— Прощай, Константин Карлович.
— Прощай, Александр Сергеевич. — Данзас перекрестил его — быстро, по-военному. — Увидимся ли?
— Кто знает. — Пушкин усмехнулся. — Может быть, когда-нибудь. В другой жизни. Под другим именем.
Розвальни дернулись и пошли по льду Финского залива, в сторону темного, едва угадывающегося горизонта. Снег продолжал валить — густой, непроглядный. Через несколько минут карета, розвальни и мельница исчезли друг для друга, растворились в метели.
Пушкин обернулся в последний раз. Петербург лежал позади — скопление желтых огней в снежной пелене. Город, который он любил и ненавидел. Город, в котором он был рабом и гением. Город, который через несколько часов узнает, что Пушкин умер.
Он отвернулся. Поправил на груди медальон с портретом жены. Холод пробирался под тулуп, но он не замечал его. Он смотрел вперед — туда, где за ледяными торосами, за серой балтийской водой, за шведским берегом лежал Париж.
И сказал вслух, в темноту, по-французски — впервые в жизни обращаясь к самому себе на чужом языке:
— Alexandre Dumas. Enchanté. Je suis écrivain. Александр Дюма. Очень приятно. Я писатель.
Глава 8. Ночь после дуэли
Петербург, Мойка, 12. Та же ночь.
Наталья Николаевна не спала.
Она сидела в гостиной, на краешке дивана, выпрямив спину, как на приеме у императрицы. Руки лежали на коленях — одна в другой, неподвижные, холодные. Она не плакала. Слезы придут позже — через несколько дней, когда она поймет, что случилось на самом деле. А сейчас — только холод внутри и странное, неестественное спокойствие, какое бывает в эпицентре взрыва.
Дом был полон людей. Врачи — Арендт, Даль, Спасский — входили и выходили из кабинета, говорили шепотом, грели руки у камина. Жуковский стоял у дверей, как часовой. Вяземский сидел в углу, закрыв лицо ладонями. Данзас, еще в заснеженной шинели, отвечал на вопросы жандармов — тихо, коротко, сухо.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.