Алжир у трёх дорог

С декабря 1900 г. совокупность трех алжирских департаментов получила гражданскую правосубъектность, что придало им характер административной автономии и, строго говоря, противоречило расхожему мнению о том, что «Алжир – продолжение Франции». По ряду вопросов префекты и другие чиновники напрямую подчинялись парижским министерствам и ведомствам. Однако институт генерал-губернаторства представлял собой центральную исполнительную власть в масштабах всего Алжира. Идея его ассимиляции уступила место концепции «rattachement», т. е. «присоединения» к метрополии, а позже заменена идеей «ассоциации». Поэтому тезис «Алжир – это Франция», вытекающий из текста французской конституции 1848 г., и представление о том, что «Алжир – наша родина», а в Париже «нас не понимают», свободно уживались в умах алжирских европейцев. На практике квазиавтономия Алжира означала всевластие верхушки поселенческой колонии, ревностно охранявшей свои привилегии, выступая против ассимиляции алжирцев-мусульман, общее количество которых в 1914 г. превысило 4,5 млн и на 92 % состояло из сельских жителей. Их перемещению в города препятствовали, помимо всего прочего, местные законы, ограничивавшие внутреннюю миграцию мусульманского населения, в том числе между департаментами («Туземный кодекс»)[57].

Урбанизация в Алжире вплоть до второй трети XX века «высасывала» из деревни в основном европейцев. В 1872 г. около 40 % европейского населения Алжира составляли сельские жители, их абсолютная численность поднялась почти в полтора раза к 1880 г., поскольку с юга Франции потянулись крестьяне, бежавшие из пораженных филлоксерой винодельческих районов (главным образом из Прованса и с берегов Гароны). Болезнь растений, бороться с которой приходилось сплошным выкорчевыванием старой лозы, впервые поразила в 1865 г. департамент Гар, затем распространилась в районе Бордо, а в 1890 г. охватила с большей или меньшей интенсивностью все виноградники Франции. Их нескоро удалось обновить. Тем временем благодаря иммиграции виноградарей определилась ведущая специализация товарного земледелия Алжира – экспортера вина. Однако, несмотря на то, что эта отрасль относится к трудоинтенсивным, уже к 1906 г. уровень урбанизации среди алжирских европейцев повысился до 66 % и дальше продолжал расти. Это сопровождалось процессом укрупнения средней земельной собственности фермеров, которые воспользовались, во-первых, экспроприацией земель 250 племен, восставших в 1871–1872 гг., после чего парламент ассигновал 50 млн франков на создание новых земледельческих колоний, членам которых раздавались участки до 20–40 га каждому; во-вторых, «законом Варнье» от 1873 г., модифицированным в 1887 г., по которому аннулировалась нераздельная форма собственности мульк (в принципе «безусловная», почти частная, но не всегда индивидуальная) и отменялась неотчуждаемость земель хабус = вакф). Те и другие земли, как и общинные владения арш, принудительно разбивались на мелкие наделы, передавались в частные руки и становились объектом купли-продажи. Бум купчих сделок привел к тому, что в некоторых районах за десять лет обширные угодья полностью поменяли хозяев, иногда гектар плодородной земли продавался за 1,5 франка. Поэтому 1871–1900 гг. оказались периодом стремительного увеличения европейской земельной собственности в ущерб «туземной», оттесненной из относительно влажных долин на сухие плоскогорья Высоких плато или на подверженные эрозии склоны гор Кабилии. Лучшие земли достались европейцам. Не случайно после «золотой эры» колонизации последней трети XIX века все реже стали встречаться сезонные или постоянные рабочие – либо французы, либо испанцы, их место стал занимать «туземный» сельский пролетариат.

Закон от 26 июня 1889 г. устанавливал, что каждый европеец, рожденный в Алжире, становится французом, если по достижении совершеннолетия не откажется от этого статуса. Таким образом, разношерстное по историческому и этническому происхождению европейское население, которое в последней трети XIX века бурно росло за счет иммиграции[58], «автоматически» получило французское гражданство, ранее возникавшее по личному запросу о натурализации. (В индивидуальном порядке его оформляли и некоторые мусульмане). Тем самым был дан зеленый свет появлению «креольского» общества алжирских европейцев, которое в дальнейшем росло за счет самовоспроизводства, так как на рубеже веков иммиграция замедлилась, а с 1911 г. фактически остановилась[59] и, напротив, пока еще тонкой струйкой потекла трудовая эмиграция алжирцев-мусульман во Францию, прежде всего в Марсель, где они нанимались в докеры, открывали свои харчевни и постоялые дворы. По данным на 1912 г., когда впервые был разрешен выезд алжирцев в метрополию, там насчитывалось 12–13 тыс. таких отходников, обычно выезжавших на заработки без семьи. Но это было только начало. К 1914 г. одних кабилов стало во Франции 15 тыс. (против 5 тыс. в 1912 г.). Алжирцы выезжали и в соседний Тунис, где имелся неудовлетворенный спрос на рабочую силу в горной промышленности.

После Первой мировой войны кабилы, которые обычно имели в каждой большой семье 3–4 родственников во Франции, составляли здесь не менее половины выходцев из Алжира (всего около 100 тыс.), находивших работу в металлургической, химической, строительной и горной промышленности, а также в сфере обслуживания[60]. Они образовали крупные колонии в индустриальных зонах метрополии, задерживаясь там не на месяцы, а на годы. Сама по себе пролетарская эмиграция, примерно в пять раз превосходившая число рабочих-мусульман, остававшихся в Алжире, становилась главной особенностью алжирской социальной структуры. Во Франции, а не на родине алжирцы приобретали элементарную квалификацию, знакомились с профсоюзным движением и лозунгами левых партий. Этой особенностью не исчерпывалась, однако, картина развития колониального Алжира, представлявшего собой в социальном плане мозаику, которую известный социолог Пьер Бурдье назвал «системой каст», характерных как для арабо-берберского общества (которое вопреки усилиям властей, направленным на его этнический раскол, консолидировалось на основе ислама), так и для европейского социума, «единым блоком» являвшегося классом господ, но разделенного изнутри массой официальных и невидимых барьеров[61].

К 1931 г. в Алжире постоянно проживало свыше 907 тыс. европейцев (805 тыс. без учета евреев с французским гражданством). Общий удельный вес европейского анклава составил около 15 % населения страны и затем стал неуклонно снижаться, несмотря на сравнительно высокую рождаемость в семьях «неофранцузов» испанского, итальянского, смешанного или, наконец, еврейского происхождения. Так называемые европейцы-иностранцы, как правило, представляли собой иммигрантов в первом поколении, ибо отказ от французского гражданства являлся сложной процедурой и не приносил никаких экономических выгод. Абсолютная численность иностранцев с 1911 г. приобрела устойчивую тенденцию к сокращению. Однако в 1936 г. среди алжирских европейцев насчитывалось 127 тыс. иностранцев из 946 тыс. (включая евреев) и в 1954 г. – 71 тыс. из 984 тыс.

Алжиро-европейцы, лично наделенные теми же политическими правами, что и жители метрополии, избирали от каждого департамента одного сенатора и двух депутатов нижней палаты парламента. Вместе с тем реформы первых десятилетий Третьей республики привели к созданию общих для Алжира представительных органов: консультативного «Высшего совета», созданного в 1894 г., и «Финансовых делегаций», учрежденных во исполнение декрета от 23 апреля 1896 г., -которые собирались на пленарную сессию для утверждения местного «специального» бюджета (дефицит которого всегда покрывался за счет французского обычного бюджета). Среди финансовых делегатов изначально было 48 французов, представлявших интересы колонистов-аграриев и лиц, занятых несельскохозяйственной деятельностью (по 24 человека в каждой секции), а также 21 алжирец, в том числе шестеро кабилов, за которыми были закреплены их места в третьей секции. Финансовые делегации в течение 20 лет отстаивали взимание с мусульман «коранических налогов» сверх введенных в Алжире прямых и косвенных налогов, обеспечивавших специальный бюджет гражданской территории. Военная территория управлялась «бюро по делам туземцев» – преемниками «арабских бюро», которые в 1870 г. были подчинены генерал-губернатору, а в 1880 г. упразднены.

«Высший совет» Алжира, куда вошли 60 человек, в том числе главные чиновники администрации и всего 7 представителей коренного населения, на первых же заседаниях объявил алжирцев «низшей расой», годной лишь служить у европейцев в качестве батраков, каменщиков, умелых сапожников[62].

Впоследствии этот совещательный орган был расширен, в его составе стало 10 алжирцев. В каждом из трех департаментов, которые делились на полноправные (чисто европейские) коммуны и смешанные коммуны, избирался «генеральный совет». Он состоял из 24 европейцев и 6 алжирцев, их электорат был ограничен всего пятью тысячами человек, включая каидов и мелких чиновников.

Каиды, ага и башага, выполнявшие функцию провинциальных администраторов, подбирались французскими властями не столько из представителей традиционных «великих семейств» (условно говоря, феодалов), которые иссохли, обеднели, если не были уничтожены, сколько из подраставшей «снизу» арабской и берберской клиентелы. Вестернизация этой новой элиты шла медленно. Появившиеся в 1865 г. «арабско-французские школы», где утром велось преподавание по-арабски, вечером – по-французски, вскоре были закрыты. К 1882 г. остались всего 16 таких учебных заведений первой ступени и три коллежа в больших городах. Для подготовки школьных учителей было создано педагогическое училище в пригороде Алжира, но туда попадали лишь единицы мусульман. В 1890 г. только 2 %, а в 1914 г. – 5 % мусульманских детей, почти исключительно мальчики, посещали либо французские школы, либо коранические школы, созданные французами с целью подготовки чиновников со средним образованием, сведущих в литературном арабском языке и мусульманском праве. Лишь 34 алжирца к 1914 г. получили полное среднее образование с со степенью бакалавра (здесь: с аттестатом зрелости) и 12 окончили вузы[63].

Во французские школы, являвшиеся в глазах большинства алжирцев учреждением «гяуров», они и сами неохотно отдавали своих детей. Исключение составляла Кабилия, где местные нотабли отнеслись к этому вопросу либерально, разрешив детям посещение школ, в которых преподавался французский язык. Об отличительных особенностях кабилов писал русский натуралист П.А. Чихачев, посетивший кабильскую деревню возле горы Джурджур в апреле 1878 г. В этой деревне было 60 домов и жили примерно 200 человек. Приезжих любезно встретил здешний каид. После завтрака, пишет автор, каид «сопровождал мою жену в гарем одного богатого землевладельца, ибо гарем самого каида находился в соседней деревне. Закон Мухаммеда допускает многоженство, но оно редко осуществляется кабилами, хотя офицально они и мусульмане, но не очень рьяные приверженцы Корана. Как бы желая лишний раз подчеркнуть разницу между нравами кабилов и арабов, каид привел меня в семью менее богатого землвладельца, семью очень скромную, состоящую из одной жены, ее двух сестер и матери. Эти дамы с изукрашенными татуировкой лбами, с руками, увешанными тяжелыми серебряными браслетами, приняли меня по-французски, приветствуя словом «bon jour!», произнесенным правильно, без всякого акцента, и крепко пожали мне руку на английский манер»[64].

После введения в марте 1912 г. воинской обязанности для алжирцев, реализуемой по жребию (от нее можно было законно откупиться) служба в армии оказалась более широким каналом их социального продвижения и приобщения к европейской среде, нежели государственная система образования, против распространения которой на мусульман активно выступали европейские поселенцы, ссылаясь устами своих избранников на дороговизну этого мероприятия. Попытки внедрения в Алжире элементов демократической политики в сфере народного просвещения, развернутой во Франции при правительстве Жюля Ферри и означавшей бесплатность образования, а также единообразие учебных программ, вылилось в создание особых школ для туземцев (écoles auxiliaires), которые появились в 1884–1908 гг. и обслуживались кадрами низкой квалификации. Крайне редко встречались мусульмане на службе в аппарате центральной колониальной администрации или на уровне департаментов. И вопреки тому, что можно было бы думать, имея в виду, что Алжир – старейшее и головное звено французских владений в Северной Африке, формирование местной интеллектуальной элиты, воспитанной в европейском духе, отставало здесь и по времени, и в количественном отношении от данного процесса в Тунисе. По словам Жака Берка, в начале 30-х годов ХХ века вестернизированная прослойка мусульманского населения («évolués») была в Алжире тонкой и даже «скандально немногочисленной»[65].

Глава 3

Развитие национального движения

Алжир – моя родина, ислам – моя религия, арабский язык – мой язык.

Девиз алжирской Ассоциации улемов-реформаторов, 1931 год

Если бы я обнаружил алжирскую нацию, то стал бы националистом… Однако я не умру за алжирскую родину, потому что она не существует. Ее я не нашел. Я вопрошал историю, спрашивал живых и мертвых, ходил по кладбищам: ответ – молчание…

Фархат Аббас, 1936 год

Действительно, в 1884 г. всего 6 алжирцев сидели на скамье столичного Алжирского университета[66], в 1907 г. – уже 50, но это было каплей в море. При этом в 1908 г. только 33,4 тыс. алжирцев школьного возраста (4 % от них) посещали школу современного типа, с изучением французского языка[67], и значит, теоретически имели шанс попасть в какой-нибудь вуз на родине или в метрополии. Высшее мусульманское образование в Алжире тоже было развито слабо: медресе существовали лишь в трех городах: Алжире, Тлемсене и Константине. Желавшим подняться на вершину богословского знания и стать настоящим, дипломированным религиозным «шейхом» надо было ехать в Фес (университет аль-Карауин), Тунис (университет аз-Зейтуна) или в Каир (университет аль-Азхар).

Тем не менее на рубеже веков в Алжире зарождалась местная интеллигенция. Особенно активную ее часть представляли собой младоалжирцы, исповедовавшие примерно те же взгляды, что и младо- тунисцы[68], но организационно более раздробленные. Самые крупные их кружки образовались в городах Алжир и Константина. Они обзавелись частными типографиями, требовали равенства между алжирцами и французами, отмены расистского «Туземного кодекса» и отправляли петиции с этими требованиями в Париж. Одну из них им удалось вручить в 1912 г. лично премьер-министру Раймону Пуанкаре.

Первая мировая война привела к мобилизации 155 тыс. алжирских европейцев и 173 тыс. алжирцев. Кроме того, 119 тыс. алжирцев были направлены во Францию в качестве рабочей силы. Погибли на войне 25 тыс. (по другим сведениям, 50 тыс.) алжирцев. При этом не менее 120 тыс. человек бежали от мобилизации, как правило, в горы[69]. Понятно, что это обезлюдило деревню в равнинных, приморских областях страны. Демографический рост ее коренного населения был зафиксирован только переписью 1931 г. Одновременно началась и миграция из деревни в город.

Раскол французской соцпартии на съезде в Туре (конец декабря 1920 г.) привел к формированию Французской коммунистической партии (ФКП). На первых порах ее филиал в Алжире – Алжирская коммунистическая партия (АКП) – насчитывал 400 тыс. человек, среди которых было всего два алжирца[70]. Иначе дело обстояло во Франции.

3.1. «Североафриканская звезда»

Под эгидой ФКП 26 марта 1926 г. была основана в Париже организация «Североафриканская звезда» (САЗ), которая объединила выходцев из трех стран Магриба. Однако ее костяк составили рабочие-алжирцы. Первым, правда недолговечным, председателем САЗ был тунисец Шадли Хайраллах, а генеральным секретарем – Ахмед Мессали Хадж (1898–1974). Он был человеком из «низов»: сын тлемсенского башмачника, сержант французской армии (1918–1921), затем парижский разнорабочий или (порой) уличный торговец, женившийся на работнице-француженке. В молодости – член религиозного братства Даркава, потом член ФКП (1924–1930) и генеральный секретарь «Североафриканской звезды» (с 1926 г., а с 1928 г. – ее председатель) и, наконец, адепт арабского националиста, ливанского эмира Шакиба Арслана. Забегая вперед, скажем, что он был арестован в 1937 г., вскоре после основания им Партии алжирского народа (ПАН)[71]. Многие авторы словесно рисовали его портрет, приобретенный с конца 1930-х годов: облик дервиша с растрепанной бородой и горящими глазами. Подобное впечатление он произвел и в 1951 г. на тунисского политика Слимана Бен Слимана, который пишет, что с изумлением увидел в городе Алжир этого человека «с большой бородой, смахивающего на современного марабута, поскольку на голове у него был тарбуш (феска. – Авт.)»[72].

Фотопортрет Мессали Хаджа https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/ 1/14/La_presse_Tunisie_1956_14.jpg https://commons.wikimedia.org/wiki/File:La_presse_ Tunisie_1956_14.jpg

В ранний период своего существования САЗ выпускала газету «L'Ikdam de Paris» (октябрь 1926 – январь 1927 г.), которая вышла тремя номерами по 8 тыс. экземпляров каждый и была запрещена, а затем издавалась под названиями «L'Ikdam Nord-Africaine» (май – сентябрь 1927 г.) и «L'Ikdam de 1'Etoile Nord-Africaine» (декабрь 1927 – май 1928 г.). Выпуск газеты был нерегулярным, последний тираж составил 500 экземпляров.

Подвергнутая запрету в 1929 г., САЗ продолжала действовать нелегально и была восстановлена в 1932 г. под названием «Славная Североафриканская звезда». 28 мая 1933 г. она провела в Париже общее собрание, его организаторами были Мессали Хадж, коммунист Имаш Амар и Раджеф Белькасем. Они прибегали к услугам таксистов-алжирцев в качестве связных. Собрание приняло новую программу, заявив о независимости САЗ от какой-либо политической идеологии, хотя эта организация в новом формате еще довольно долго продолжала пользоваться материальной помощью ФКП и ее помещениями. В уставе, который был отпечатан и распространялся вместе с программой, было записано, что штаб-квартира САЗ находится в Париже, но «может быть перенесена в любую другую страну, если того потребует политическая необходимость». Основной задачей организации объявлялась борьба за полную независимость каждой из трех стран, Алжира, Туниса и Марокко, а также достижение единства Северной Африки. От пролетарско-коммунистической окраски ранней САЗ был унаследован вопрос об аграрной реформе, вошедший в программу 1933 г., однако общая тональность этого документа была сугубо националистической. Первая статья устава САЗ определяла ее как ассоциацию всех мусульман Магриба, что заведомо придавало ей конфессиональный характер[73].

3.2. Празднование столетия «Французского Алжира»

Юбилейные торжества в Алжире состоялись в июне 1930 г. и включали различные официальные церемонии, съезды офицеров запаса, медиков и пожарных, поэтические вечера, концерты, банкеты и т. п. Внешне они прошли гладко, без видимого сопротивления со стороны алжирцев[74]. Однако они разбудили их чувство униженного достоинства и, как следствие, стимулировали появление национальных организаций партийного типа. Это прежде всего Ассоциация улемов-реформаторов, девиз которой «Алжир – моя родина, ислам – моя религия, арабский язык – мой язык», возможно, принадлежал изгнанному из Туниса алжирцу Ахмеду Тауфику аль-Мадани (1899–1983), бывшему члену руководства партии Дустур (Конституция)[75]. Основанная 5 мая 1931 г., Ассоциация улемов-реформаторов ратовала против социальных пороков, за «очищение» ислама от суеверий простонародья и мистицизма суфийских братств.

Она выступала также против официальных служителей ислама, считая их наймитами колониализма, и повлияла на многих ранее политически инертных алжирцев. Лидеры ассоциации печатали патриотические и теологические статьи на страницах журнала «Аш-Шихаб» (тираж 2 тыс. экземпляров), еженедельника «Аль-Ислах» (3 тыс. экземпляров) и ежедневной газеты «Аль-Магриб» (2,5 тыс. экземпляров) и выпускали еще десяток периодических изданий[76].

В начале 1930-х годов заметным явлением на алжирском политическом небосклоне становится Федерация туземных избранников (ФТИ), основанная такими «évolués», как выходец из многодетной крестьянской семьи[77], выпускник факультета фармакологии Алжирского университета Фархат Аббас (1889–1985) и Мухаммед Бен Джаллул.

Это были 150 представителей алжирского населения в Финансовых делегациях, генеральных и муниципальных советах. ФТИ выступала за ассимиляцию алжирцев французами, требуя равных прав для тех и других, и находила отклик среди по-европейски образованных алжирцев, которые объединились в 110 культурно-просветительских, спортивных и других ассоциациях, возникших в 24 городах страны[78]. Ассимиляцию они рассматривали как «победу над колонизацией»[79]. Наиболее прочные позиции ФТИ завоевала в Кабилии, так как ее интеллектуальная элита тяготела к европейской культуре, а простой кабил лучше знал французский язык, чем «средний алжирец».

Фотопортрет Фархата Аббаса https://upload.wikimedia.org/wikipedia/ commons/6/60/Ferhat_Abbas_-_algerischer_Staatspr%C3%A4sident.jpg https://commons.wikimedia.org/wiki/File: Ferhat Abbas_-_algerischer_Staatspr%C3%A4sident.jpg

Сéтиф, где жил по окончании университета в 1933 г. Фархат Аббас, представлял собой скорее горное селение, чем город[80]. Там он содержал аптеку, в 1935 г. был избран членом муниципалитета и сотрудничал в еженедельнике «L'Entente franco-musulmane» («Франко-мусульманское согласие»), став через два года его главным редактором.

3.3. Алжир под тенью фашизма: 1933–1939 годы

В эти тревожные годы Алжир стал форпостом распространения нацистско-фашистской пропаганды в Магрибе. Так, в августе 1933 г. в нескольких алжирских городах прошли демонстрации под лозунгом «Да здравствует Гитлер! Долой Францию!». Такое повторялось и в два следующих года[81].

Одновременно «Звезда» начала проникновение в Алжир, где стала массово распространять свою литературу и организовала ряд выступлений против французских колонистов; в 1934 г. была снова запрещена. Мессали Хадж осенью того же года был арестован, в июне 1935 г. выпущен по амнистии, а затем бежал в Швейцарию, под крыло Шакиба Арслана.

Однако его организация не распалась, ее прикрытием служил «Национальный союз североафриканских мусульман». В сентябре 1935 г. она насчитывала 2,5 тыс. активистов (против 1 тыс. человек годом раньше) и сотрудничала с левыми силами. Об этом свидетельствует собрание 27 июня 1935 г., организованное французской Антиимпериалистической лигой. На нем выступали Анри Барбюс, Ф. Журден и Мессали Хадж, протестуя против декрета министерства внутренних дел, изданного в апреле того года и запрещавшего «всякие беспорядки и манифестации против французского суверенитета». Этот декрет был признан участниками собрания как мера, направленная на угнетение колониальных народов и как покушение на свободу французского пролетариата. 3 тыс. выходцев из Магриба во главе с Мессали Хаджем явились 14 июля 1935 г. на знаменитый митинг левых партий на площади Бастилии (прелюдия образования французского Народного фронта)[82].

Летом 1936 г. САЗ вышла из подполья, вернув себе прежнее название, и получила представительство в центральном комитете Народного фронта. 26 января 1937 г. была распущена декретом министра внутренних дел, опиравшимся на закон «О милиции», воспрещавший партиям или общественным ассоциациям иметь при себе полувоенные формирования[83]. И в том же году на основе САЗ была образована Партия алжирского народа (ПАН), которая сформулировала идею создания Алжирской республики со своим парламентом и статусом доминиона.

Учредительный съезд ПАН состоялся во французском г. Нантер, но вскоре ее новоизбранный председатель Мессали Xадж объявился в Алжире, где и развернул свою деятельность. В это время его духовным наставником становится Жак Дорио, один из «акушеров» САЗ, проделавший путь от члена ЦК ФКП, ведавшего колониальными вопросами, до основателя профашистской Французской народной партии (ФНП). Она была основана в 1936 г., но Дорио рассорился с коммунистами двумя годами раньше и еще до создания ФНП стал получать немецкие деньги[84].

Еще в начале 1934 г. фашистские лиги Франции, не имевшие общего руководства, часто соперничали друг с другом и могли показаться простому обывателю лишь слоняющимися по улицам, скверам и бульварам шалопаями; впервые они дружно заявили о себе 6 февраля того года. Они совершили «поход на Бурбонский дворец» (здание парламента), собравшись в количестве около 30 тыс. человек, но были остановлены огнем на площади Согласия, потеряв несколько человек убитыми. Событие произошло в тот самый день, когда новый премьер Даладье получил вотум доверия под крики с улицы: «Долой воров!», «Депутатов в Сену!». Встревоженные попыткой фашистского мятежа, тысячи парижан вышли на демонстрации. Но не прошло и суток, как правительство подало в отставку.