Белая лилия

Через пару недель после приезда Пьер и Лили сидели за столом в гостеприимном доме Боне. Погода была еще теплой, окна столовой были открыты, кусты сирени, росшие около дома, заглядывали в комнату, соперничая с домашними растениями в горшках. Солнечные блики оставляли на полированной поверхности мебели желтые пятна, отражались от застекленных дверок буфета, и Пьеру казалось, что он находится внутри какой-нибудь картины Ренуара. Однако, разговор за столом грустно контрастировал с визуальной картинкой. Во время обеда Лазар объявил зятю и дочери, что он выходит из своего бизнеса во Франции и уже нашел на него покупателя. Более того, он подал документы в американское посольство и надеется в следующем году получить въездную визу на всю семью.

– Папа, но почему именно сейчас? – спросила Лили.

– Потому что я внимательно слежу за ситуацией, а она развивается, моя дорогая, причем не в лучшую сторону.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, например, то, что Муссолини напал на Эфиопию.

– Господи, где Эфиопия, а где мы! – возразила дочь, – Какое это имеет отношение к Франции?

– Самое прямое. Во-первых, это прецедент. Муссолини напал – хоть он и утверждает, что это на него напали, но кто ж ему верит – на независимую страну, члена Лиги наций, и никто, повторяю, никто не выразил возмущение, не потребовал вывода войск и тому подобное. А это значит, что теперь это может повториться повсюду.

– Но почему они так поступили? Они что, не понимают? – не унималась Лили.

Лазар поднес тонкую фарфоровую чашечку к губам. Он долго молча пил кофе маленькими глотками. Никто не прерывал его мыслей. В этой семье именно он был признанным экспертам в очень многих вопросах. Он выписывал иностранные газеты на четырех языках – английском, немецком, итальянском и испанском, по вечерам постоянно слушал радио, закрывшись в своем кабинете. Поэтому, если и были ответы на заданные Лили вопросы, то ответить мог только он.

– Думаю, что никто пока не готов к войне, – наконец сказал он. – Страны могут сказать все правильные слова о недопустимости агрессии, но реально никто не готов воевать. Все боятся – кроме Германии и Италии. Еще слишком мало времени прошло с прошлой войны, экономики ослаблены, вооруженные силы не готовы, люди простят политикам все, что те ни сделают под предлогом защиты мира для своих избирателей.

– А избиратели в Италии мира, что, не хотят мира? Почему Муссолини не боится ввязываться в войну?

– Люди – странные существа, – грустно вздохнул Лазар. – К большой войне итальянцы тоже, я думаю, не готовы, а вот захватить Эфиопию, да малой кровью, да ощутить себя снова сильной державой – это многим в Италии понравится. И Муссолини это отлично понимает. Он хочет стать победителем, присоединителем территорий. Без этого, такие диктаторы как Гитлер и Муссолини, себя счастливыми не чувствуют. Может быть, это для них вообще самое главное, а вовсе не мир…

Все некоторое время молчали.

– Папа, ты сказал, что это «во-первых». А что «во-вторых»?

– Во-вторых, Франции придется теперь держать на границе с Эфиопией довольно серьезный военный контингент. Иначе Муссолини не остановится перед тем, чтобы и наши колонии в Африке захватить. Опять, ведь, скажет, что его атаковали, а он защищался! И все опять промолчат. Так что он играет на руку Гитлеру, ослабляя позиции Франции на континенте.

– То есть, вы по-прежнему думаете, что война с Германией неизбежна? – вступил в разговор Пьер.

– Да, неизбежна. Я не могу сказать, что это случится в ближайшие месяцы, но думаю, что довольно скоро. Я не хочу вас пугать, но, думаю, что Франции не удастся устоять, если с востока будут наступать немцы, а с юга – итальянцы. Я даже не говорю, что есть еще и Испания, где фашистские партии тоже набирают силу. Хватит и первых двух. И никакая линия Мажино нам не поможет.

– Папа, ты говоришь просто ужасные вещи! Что же нам делать? – грустно спросила Лили.

– Вы уже взрослые, решайте сами. Я для себя решил, поэтому, пока еще есть время, пока Муссолини разбирается с Эфиопией и не смотрит в нашу сторону, я хочу здесь все завершить, превратить в живые деньги и уехать. Можете считать меня трусом.

– Никем мы вас не считаем, – сказал Пьер. – Все, что вы говорите, очень резонно, но, возможно, что ситуация все-таки изменится к лучшему. Не может ведь быть, чтобы два сумасшедших, два маньяка поставили всю Европу на колени!

Лазар только плечами пожал. Он не собирался доказывать Пьеру свою правоту, не хотел давить на него, заставлять принимать такие серьезные жизненные решения по принуждению, понимая, что риск – и не малый – есть в обоих вариантах будущего: и оставаться было страшно, и при отъезде ждала полная неопределенность. Кофе они допивали молча.

– Ты хотела бы, чтобы мы тоже уехали из страны? – спросил Пьер у Лили, когда они пешком возвращались домой.

Она ответила не сразу. И даже не повернула голову в его сторону, как будто не могла оторвать взора от Сены и острова Ситэ. Вечер был ясный и очертания собора смотрелись очень красиво – черной графикой на светлом холсте неба.

– Нет, – наконец сказала она.

– Почему? Из-за меня?

– Не только. Я просто чувствую, что принадлежу этому городу так же, как он принадлежит мне. Я не понимаю, почему я должна уезжать из города, в котором родилась, который люблю.

– Потому что тут будет небезопасно.

– Когда?

– Когда придут немцы.

– Но когда это будет? Через год, через два?

– Никто этого не знает. Может даже позже.

– А что пока? Сидеть где-то в Америке и ждать, когда немцы возьмут Париж?

– Ну, зачем «сидеть и ждать»? Работать, жить…

– Я не представляю, как я живу не в Париже, как я дышу иным воздухом… Я ведь много, где бывала с родителями. И я легко могу представить себя посещающей Лондон, Лиссабон, Мадрид, но совсем не могу представить, что я там живу навсегда. Если бы ты мне сейчас сказал: «Завтра в Париже будут немцы, надо уехать», то я бы поняла, что да – нужно. Мы бы собрали вещи и уехали бы туда, где мы могли бы переждать этот кошмар, как люди пережидают дождь под навесом. Но уехать сейчас, в мирное время, начать другую жизнь где-то не здесь…

– Дорогая, я понимаю, о чем ты говоришь. Я тоже люблю Париж, я тоже не хотел бы жить нигде в другом месте, но ты ведь понимаешь, что есть вещи, которые не зависят от нас.

– Нет, я этого не понимаю. Я живу в своем городе и не собираюсь прятаться.

– Это несерьезно.

– Вполне серьезно! Вот если они придут, тогда и будем думать, что делать.

– Тогда может быть поздно думать. Твой папа прав, что начинает думать заранее.

– Папа – самый умный из всех, кого я знаю. Но иногда он бывает слишком осторожен.

– Мы никогда не знаем заранее меру этого слова «слишком», вернее узнаем только потом, когда это уже случается, – сказал Пьер.

– Я не папа, я не могу отказаться от жизни только потому, что она слишком опасна. А ты можешь?

– Речь сейчас не о моей безопасности, а о твоей. Если бы не было тебя, то я бы, конечно, никуда не уезжал. Здесь все, что мне нужно: мое ателье, мои клиенты. Но ты ведь понимаешь, что я могу работать везде. Да, мне придется все начинать с нуля, но я это переживу, мы справимся с этим. Я боюсь за тебя, дорогая, – сказал он, взяв жену за руку. – Прошу тебя, подумай еще.

– Я уже подумала. Мы остаемся.

– Нет, это неправильный ответ.

– Ну, хорошо, а какой правильный? – она остановилась и сердито на него посмотрела. – Ты знаешь правильный?

– Я думаю, что правильнее будет следить за развитием ситуации и принять решение об отъезде, когда она обострится. Может быть сейчас еще рано, но я бы не закрывал этот вопрос навсегда. Ты согласна?

– То есть ты предлагаешь ждать?

– Да, что-то вроде этого.

– Не в смысле «сидеть и ждать», а в смысле «жить и ждать»? – уточнила Лили.

– Да, жить, но, фигурально выражаясь, держать чемодан собранным.

– Не очень представляю, как это будет, но давай попробуем, – согласилась она.

Город уже светился огнями окон. Они шли молча, и в свете уличного фонаря он увидел слезы на ее щеках.

– Папа, но ведь я же остаюсь! Может быть, тебе и не надо продавать магазин в Париже. Я за ним присмотрю, пока тебя не будет.

Лили сидела в глубоком кресле в кабинете отца. Это было ее любимое место в доме. В этой комнате было все, что ей нужно: книги на полках, хорошие картины на стенах, удобная мягкая мебель, хорошее освещение от двух ламп, стоящих по бокам дивана. Здесь так чудесно пахло дорогим табаком и хорошим мужским одеколоном! Она была влюблена в мужчину, который не курил и пользовался совсем другим парфюмом, но, если бы ее спросили, с чем ассоциируется у нее понятие мужчины, то первое, что пришло бы ей на ум, был бы этот запах отцовского кабинета.

Прежде, чем ответить, отец потянулся за портсигаром, вынул оттуда сигарету, затянулся и откинулся на спинку рабочего кресла.

– «Присмотрю» – это как раз то, слово, которое не применимо к бизнесу. Бизнесом надо серьезно заниматься. Или не заниматься вовсе. Пойми, Лили, я очень тебя люблю и уважаю, ты умная женщина, но тебе не потянуть это дело, особенно в нынешних условиях, когда трансграничные перевозки становятся огромной проблемой. Не сердись, но ты не справишься с этим, даже если у тебя останется весь обученный персонал. Мы потеряем и магазин, и деньги, которые за него можно сейчас получить.

– Я понимаю, но что я буду делать? Я же привыкла тебе помогать, а теперь как?

– Что-нибудь придумаешь. Магазин – не игрушка, не средство от скуки. В условиях, когда страны воюют друг с другом и проливы сегодня пропускают суда, а завтра – нет, доставлять колониальные товары из Индии и Африки станет не просто трудно, но почти невозможно! Я не хочу, чтобы это были твои проблемы. У тебя их и так будет немало.

– Что ты имеешь в виду?

Отец не ответил, только грустно на нее посмотрел.

– Твоя мать умоляет меня не продавать эту квартиру, день и ночь слезы льет! Я хочу оставить ее тебе и Пьеру, у вас ведь нет своего жилья, – сменил он тему. – Здесь вам будет удобно, а, если тебе понадобятся деньги, то можешь продать ее или все, что в ней есть, я тебе разрешаю. Документы я уже оформил. Это будет твой резервный капитал. Не надо меня благодарить, это меньшее, что я могу сделать для тебя. Ну и, конечно, кое-какие деньги я тебе тоже оставлю – и здесь, и в Швейцарии в банке. Я знаю, что Пьер неплохо зарабатывает, но мне будет спокойнее, если у тебя будут свои средства.

Лили понимала, как переживает отец, что не сможет ее и дальше лично оберегать от всех сложностей реальной жизни, как он это делал всегда. Сколько она себя помнила, папа был тем, кто решал ее проблемы, какими бы несущественными они ни казались. Мама всегда говорила: «Пойдем, спросим папу», и Лазар, как бы ни был занят, отвлекался от своих дел, потому что никаких дел, важнее жены и детей, для него не было. Это было его кредо, и все вокруг знали, что весь его бизнес работает только для того, чтобы он мог обеспечивать своей семье достойное существование. Он был умелым и жестким торговцем, но никогда не рисковал сверх меры, никогда не ставил на кон благосостояние семьи.

Сейчас, когда его дочь наотрез отказалась уезжать, причем Лазар знал, что это именно ее решение, а не Пьера, ему было очень страшно. Однако он не считал возможным давить на нее – девочка выросла, имеет право на собственное, пусть даже неправильное мнение. И Лили была ему за это благодарна. У нее не было сил доказывать ему свою правоту, но и эмигрировать из Франции она не хотела. Она знала, что папа не поймет ее аргументов, скажет, что это детские рассуждения в условиях, когда речь идет о жизни и смерти. Но ведь это была ее жизнь и ее смерть! Ее жизнь – это Париж, а смерть… Лили не могла, да и не хотела представлять себе это.

– Хорошо, папа, спасибо тебе за все. Когда вы вернетесь, эта квартира будет ждать вас в целости и сохранности, я тебе обещаю.

Лазар ничего ей не ответил, только головой покачал.

– Но вы ведь вернетесь? – не унималась Лили, – Вернетесь?

– Моя дорогая девочка! Ты же знаешь, что я никогда не даю обещаний, если не уверен, что смогу их выполнить.

Лили шла домой и повторяла про себя «они вернутся, вернутся, вернутся».

Визы в США были получены, багаж заблаговременно отправлен в Гавр. На вокзал Сен-Лазар, чтобы проводить семью, Лили с Пьером приехали заблаговременно. Она просто больше не могла сидеть дома. Металась, как тигрица в клетке с самого утра, а ночью Пьер слышал, как она плакала, но претворился, что спит. Он ничем сейчас не мог ей помочь, понимая, что ее мир рушится, а ему некуда вытащить ее из-под обломков. Он лежал и с грустью думал, что отъезд семьи может больно ударить и по их с женой отношениям. Конечно, он не боялся разлюбить ее, это было невозможно. Он надеялся, что и она все-таки будет с ним счастлива, хотя той беззаботной девушки, которая вся светилась радостью, больше уже не будет. Он это точно знал, потому что понимал, как важна для Лили ее семья, и совсем не был уверен, что одного его чувства будет достаточно, чтобы поддерживать в ней этот радостный свет.

Родители приехали примерно за полчаса до отбытия поезда. Лили бросилась в объятия матери, и они обе заплакали.

– Надо было приехать сюда еще позже, – проворчал Лазар, но видно было, что ему тоже тяжело прощаться с любимой дочерью.

Когда прозвенел звонок, все засуетились, начали обниматься, говорить друг другу какие-то последние слова, как будто не хватило лишь чуть-чуть времени, чтобы сказать что-то важное и надо успеть это сделать, пока поезд не тронулся.

– Прошу тебя, следи, чтобы она не делала никаких глупостей, – сказал Лазар, обнимая зятя.

Пьер молча кивнул. Ему казалось, что все они являются персонажами картины Клода Моне: вокзал Сен-Лазар, клубы пара уходящего поезда и люди, сиротливо стоящие на перроне, у которых этот поезд увез что-то очень ценное, жизненно важное. Лили рыдала у него на груди, а он, только гладил ее по волосам, потому что не мог даже сказать «Не плачь, все будет хорошо». Ее семья уезжала в новую, никому не ведомую жизнь, а они оставались там, где все, казалось бы, было привычно, но, на самом деле, было совсем не так, как раньше.

Несколько недель Лили была сама не своя. Сначала она без цели бродила по квартире родителей, куда они с Пьером переехали, и которая была слишком большой для них двоих. Пьер обосновался в бывшей детской, где был хороший письменный стол, необходимый ему для работы. Туда перенесли диван вместо кроватей, принадлежавших сестрам Лили. Она была рада, что муж не претендует на кабинет отца, потому что не могла представить, что там появится кто-то, будет сдвигать мебель или трогать папины книги. Пусть даже этим «кем-то» будет ее любимый Пьер. Две гостевые комнаты были заперты – они не предполагали принимать здесь гостей, но и без этих комнат квартира казалась теперь огромной и странно тихой, особенно теперь – после того, как из нее ушли звуки прежних обитателей – смех и беготня сестер, шорох маминых платьев, папины разговоры по телефону, звон посуды в столовой. Когда Лили оставалась в этом доме одна, она ложилась на диван, закрывалась с головой пледом и лежала так часами, не имея ни сил, ни желания встать. Часто в таком положении ее заставал Пьер, приходящий вечером после работы. Ее глаза были красными от слез, кожа бледной. Казалось, она постарела сразу на несколько лет. Пьер не успокаивал жену, понимая бессмысленность слов, но просто обычно велел ей одеваться и выводил на улицу – вел в какой-нибудь ресторан, кормил вкусной едой и с удовлетворением отмечал, что после бокала вина румянец постепенно возвращался, она начинала разговаривать с ним. И даже иногда улыбаться в ответ на его шутки.

Через пару недель Лили перестала проводить время под пледом. Теперь она сидела целый день в папином кабинете и читала, причем, многие книги уже не по первому разу. Она по-прежнему не выходила одна на улицу и практически не разговаривала с мужем. Пьер, тайком от нее заглянул к знакомому психиатру, и тот уверил, что это уже прогресс и не о чем серьезно беспокоиться.

– Время лечит, дорогой Пьер, – сказал он, – но мы точно не знаем, как оно это делает. Кому-то нужна компания, а кого-то надо просто оставить в покое.

– Но мне-то что делать?

– Кормить, поить, любить и ждать. Думаю, что все будет с твоей женой нормально. Она должна сама с этим справиться, а, если не сможет, то приводи ко мне. Но, надеюсь, что этого не потребуется, – поспешил он успокоить Пьера, увидев, как помрачнело его лицо при этих словах.

Ах, если бы можно было найти ей какую-нибудь работу в его ателье! Но там всем заправлял Эжен Пуатье, финансовый директор, которого в момент создания Дома моды поставила на эту должность его мать, и который за эти годы ни разу Пьера не подвел. Они не были друзьями, но питали друг к другу симпатию и уважение. Эжен делал то, чем не хотел, да и не умел заниматься сам Пьер, то есть коммерцией и деньгами, и никогда не лез в сферы компетенции художественного директора. Такое разделение функций всех устраивало, и Пьер понимал, что появление Лили даже в качестве помощника, будет Эженом воспринято плохо. Эта информация обязательно дойдет до его матери, а вот этого ему совсем было не нужно.

И, по счастью, врач оказался прав – Лили справилась. Она стала постепенно возвращаться к нормальной жизни. То ли перечитала уже все книги в отцовской библиотеке, то ли ей больше не нужно было прятаться в чужую жизнь от своей собственной. Просто в какой-то момент она перестала ходить по дому в халате, вновь надела красивые платья и туфли на каблуках и даже стала готовить мужу завтрак по утрам. Они пили кофе и разговаривали как прежде, и, хотя этот месяц изменил ее внешне – она похудела, как после болезни, и в углах рта наметилась скорбная складка, которой раньше не было, но это была уже опять его Лили, самая прекрасная и желанная женщина на земле. Они обычно договаривались, во сколько она зайдет за Пьером в ателье, он уходил работать, а она шла по магазинам или начинала заниматься домашними делами. Лили умела и убирать, и готовить и, если раньше Пьер предложил бы ей нанять постоянную прислугу, то сейчас он понимал, что она отчаянно ищет, чем бы себя занять, и не препятствовал ее желанию вести дом самостоятельно.