Полонезы гроз

ноябрь1993г.

21 * * *

После изрядной пьянки выйти в утренний город.

В мыслях – покой и свежесть. Главное – встать пораньше.

Нега чистой рубашки. Лёгкий, бодрящий холод.

Первая чашка кофе на привычной террасе. Дальше,

Очевидно, вторая чашка. И первая сигарета.

Наблюденье мимоидущих – от троллейбуса к гастроному.

Внутренний слух прокрутит дуэт: Жермон, Виолетта…

“Misteriozo altero…” Как славно, что нет знакомых!..

Вот – новый день. Наставший. Как и предсказано было

Женщиной, что далёко. Единственной, в высшем смысле.

Будет ли всё по прежнему? Так она говорила,

В этом меня убеждая. И себя. Повторяю мысли

И слова совсем не чужие – разве может быть чуждым

Мнение той, чьё имя заставляет пульс учащаться

Наверное, на порядок. Ей я хотел быть нужным,

И даже – необходимым. С ней я хотел встречаться

Взглядом каждое утро – такое, как это или

Любое другое утро – просыпаясь одновременно

В одной и той же постели. Утра такие были

Довольно давно, к сожаленью. Но были. И это ценно.

Может быть, даже ценнее всего, что со мной случалось

За ещё не долгую жизнь… Я кофе свой допиваю,

Вспоминая, то до начала репетиции мне осталось

Только двадцать минут – и тело своё вверяю трамваю.

1994г.

22

С Т Р О Ф Ы

«Фламандской школы пёстрый сор…»

А. Пушкин

1

Предельно прост моей веранды вид:

Каркас из тонких реек снизу – толью,

Прозрачной плёнкой – поверху обшит.

Внутри – диван, чья ткань побита молью

( В нём ржавчина разъела треть пружин),

Под синею клеёнкой стол один,

Да стул, что года три назад покрашен

Был белой краской, и уже не страшен

Для чёрных брюк. Здесь – полный господин -

Гостей я принимаю, строг и важен.

2

Мне скучен огород, но дорог сад.

Пусть только две лозы!.. И это – дело…

Придёт сентябрь. Поспеет виноград

С названьем романтичным “изабелла”.

И буду я в безрадостные дни,

Под яростную ругань всей родни

Тащить бутылку из глубин подвала -

И лить себе вино в объём бокала,

И угощать друзей, когда они

Зайдут мне рассказать, как жизнь достала!..

3

Езда в трамвае утром – крестный путь.

О выглаженных брюках, о блестящих

Ботинках – ты, войдя в салон, забудь.

Он стонов полон, возгласов молящих,

Ругательств и локтей, а что до ног,

То кажется – хотя какой в том прок?! -

Что у любого их по два десятка.

Просторней огурцов солёных кадка,

Чем эта жесть, что медленнее дрог

Влачится, до людских страданий падка!

4

Приятно выпить кофе поутру

В универсаме на углу двух улиц.*

Артист я на работе*, а в миру

Согласен есть бекон, копчёных куриц -

Вообще, непритязательную снедь…

Не всё же лишь стихи писать да петь! -

Порой не худо ублажить желудок.

И знаете…сегодня жирных уток

Сумел я на витрине углядеть,

И брёвна балыка… Нет, кроме шуток!..

5

Застыв перед коммерческим ларьком,

Я молча изумляюсь изобилью.

Вот “Прима”. “Прима” пахнет табаком.

А “Мальборо” – так чуть ли не ванилью.

Здесь бренди есть: “Метакса”, “Парфенон” -

Се Греция! Коньяк “Наполеон”,

На нём ярлык : Париж. Всё ясно – Польша.

И, если постою чуть-чуть подольше,

“Столичную” замечу. Возмущён.

Такая дрянь! Не подносите больше!..

6

Я, как это ни странно, не краду.

Но под влияньем жизненных резонов

Мне кажется порой, что вот пойду -

И банк “поставлю” на пятьсот “лимонов”.

Конечно, всем понятно: это вздор.

Какой там из поэта, на фиг, вор!

И всё-таки, хоть верьте – хоть не верьте,

Я поражён – как мы всё это терпим:

Страну, зарплаты нищенской позор -

И на “бану” ещё “углы не вертим”?!*

7

Не то чтоб я не мог иначе жить,

Но иногда, придётся вам признаться,

Мне нравится сидеть в кафе – и пить.

А коль совсем уж честно – напиваться.

Беспечно посреди густых ветвей

Чирикает о чём-то воробей,

А мне – хоть знаю Фрейда, Франкла, Берна* -

Так не дано… И оттого мне скверно.

Да так, что наливаюсь до бровей -

Целенаправленно и планомерно.

8

Над островерхой крышей – жаркий май.

Окно мансарды в небо приоткрыто.

Лохматой шавки суматошный лай

На почтальона, что бурча сердито

Проходит мимо моего двора -

Сегодня, точно так же как вчера,

Не бросив ничего в почтовый ящик.

Досуг. Покой. Никто мне не указчик.

И завтра тоже выходной. Ура!

Вот вам утра субботнего образчик.

9

А вот – субботний вечер. Зажжены

Рекламные огни и люстры в барах.

Повсюду люди! Все чуть-чуть пьяны.

(Те, кто не чуть – уже лежат на нарах).

Мужья от жён и жёны от мужей

Сбежав иль бывши выгнаны взашей,

Все, у кого ништяк идут делишки,

Желают развлекательной интрижки,

Танцулек, пива, общества друзей,

И просто – перекинуться в картишки.

10

Ага, уснёшь!.. Заели комары.

Едва лишь вечер подойдёт прохладный -

Покинув близлежащие дворы,

Все эти твари, злы и кровожадны,

Как будто им другого места нет,

Слетаются в мой дом, как на банкет;

И я, свернув дубинку из газеты,

Произношу: “Застолья вам?.. Банкеты?!..

Ну-ну!..” – и зажигая полный свет,

Спешу на праздник сла-а-адостной вендетты.

11

Подруга*пишет мне издалека,

Что очень сложно с бытом и квартирой,

Что недостаток мяса, молока,

Не каждый день восполнить можно лирой;

Но, несмотря на этакий балласт,

Она своё призванье не предаст.

Поэт с тобой согласен, поэтесса!

И ты, и я – того ещё замеса!

Мы сбережём честь наших светлых каст,

Хоть вовсе в теле не останься веса!

12

Друг негр! В прекрасной Африке твоей,

Стараньями издохшего Союза

Уж и в помине нет очередей,

И можно лопать колбасу от пуза.

Приехав к нам, ты среди нас, невеж,

Как человек, за баксы мясо ешь;

Мы ж, покупая за рубли бананы,

Сырыми их жуём, как обезьяны,

И на любой взираем зарубеж,

Завистливой печалью обуяны.

13

Нет, измененьям всё-таки я рад:

В какие не заедешь нынче дали -

Везде свой Белый дом и свой Арбат,

И скоро, скоро будут пляс пигали!

Затем – весёлых красных фонарей

Антверпенский район, в один из дней,

Как воплощение земного рая

Увижу я, восторга не скрывая,

За филармонией – а перед ней

Проляжет Авеню Сороковая!

14

Мне послан был такой кошмарный сон,

Какого не измыслить сотне берий:

Как будто бы зовусь я Томлинсон*,

Живу в особняке на Беркли-сквере;

Есть у меня цилиндр, кобыла, сток*,

Газеты, рента, клуб и файф-о-клок,

А в перспективе – титул баронета.

И так меня перепугало это,

Что до сих пор не оставляет шок…

На кой мне чёрт гербастая карета?!..

15

Ещё немного споров, красок, нот,

Стихов, концертов, писем – и за этим

Тысячелетье новое придёт,*

И мы его все вместе ТАК отметим!!!..

Нам будет всем по тридцать с небольшим;

Уверен я – наш круг мы сохраним,

Переживём все бури, все авралы,

Обогатим истории анналы,

И вместе, под прозванием одним -

“Рубежники” *– взойдём на пьедесталы!

1995 г.

*В универсаме на углу двух улиц – угол улиц Красной и Северной в Краснодаре.

*Артист я на работе… – писано в бытность автора артистом камерного

хора Краснодарской краевой филармонии.

*”Вертеть на бану углы” – воровать чемоданы в местах скопления людей: на вокзалах и т.п.

*Фрейд, Франкл, Берн – предполагается, что читатель знаком с этими

именами.

*Подруга – Марианна Панфилова, после окончания института

на два года направленная по распределению к чёрту на куличики -

город Ипатово Ставропольского края.

*Томлинсон – см. одноимённое стихотворение Киплинга.

*Сток(стэк, стек) – хлыст для верховой езды.

*Тысячелетье новое придёт – уже в конце 1999 года невежды

поздравляют друг друга с приходом нового тысячелетия, не зная того, что старое закончится только через год (примечание 2000 г.)

*”Рубежники” – так автор считает правомерным называть людей, мировоззрение и гражданская позиция которых сформировались во время так называемой “перестройки”, и творчество которых становится достоянием общества на рубеже двух веков и тысячелетий.

23

П И К Н И К В Р А Ю

Мой друг – херувим, и живёт в Раю.

(Адама неплохо знал).

И вот на днях он душу мою

К себе на пикник позвал.

Мы в Рай проникли сквозь чёрный ход -

Был тонко продуман план! -

С деревьев срывали за плодом плод

И лили вино в стакан.

За всё мы выпили по чуть-чуть,

А тут и вечер настал.

И я на полянке прилёг вздремнуть,

Поскольку слегка устал.

Но друг всполошился: “Вздремнуть не дам!

Ты б лучше домой летел…

Нельзя слишком долго без душ – телам,

Нельзя и душам без тел…”

А мне так лениво было летать! -

Пришлось до земли ползти,

И носом ухабы всю ночь считать

На Млечном долгом Пути.

Назавтра лишь стало в башке свежей,

Проник я под отчий кров.

И думал, что встречу там плач друзей

( А может быть, смех врагов).

Но встретил один разграбленный стол,

Залапанных рюмок ряд,

Да мух, что из банки пили рассол

И сала рубали шмат.

А тело моё, уевши обед,

Дрыхло без задних ног.

И есть в нём душа или вовсе нет -

Никто разобрать не мог!

1995г.

24

В З И М Н Е Й С Т Р А Н Е Д У Ш А

Тане

Ощущенье такое, что лето вовсе не наступало.

Не было и весны. Только зима сырая

следом за ноябрём – когда, ругаясь устало,

пригнали – в приклады, пинки – и поставили у сарая

кучку стремлений, чувств, каких-то там упований -

“фрондёров и инсургентов”, как заявили в печати.

Напротив – расстрельный взвод Героев Жизненной Брани:

Повседневных Реальностей. Небрежно пожав плечами,

выплюнул офицер сигарету на прелые листья,

поправил зачем-то футляр на груди висящего “цейса”,

веткой, с куста обломленной, рант сапога почистил,

отбросил ветку, прокашлялся и скомандовал: “Целься!”

И, секунд через пять – /крикнула где-то ворона/ -

скомандовал:”Пли!” Залп вышел не очень стройным,

зато безупречно метким: все упали без стона.

Теперь можно быть спокойным. Можно покойным

простить перемен попытку, простить им их нетерпенье,

с грустной улыбкой сказать:”Глупые шалунишки!..”

Можно пойти домой, чаю попить с вареньем,

посмотреть футбол и хоккей, почитать нетолстые книжки.

Ощущенье такое, что лето вовсе не наступало.

Не было и весны. Нет и не будет больше

осени. Только зима, сырая зима, что стала

вечным временем года, неизменяемым. Коль же

вдруг примерещится зелень на девственно-белом фоне,

или пенье скворца, или дня удлиненье -

вспомни стену сарая, случайный выкрик вороний,

и отправляйся быстрее домой – доедать варенье.

Ощущенье такое, что лето не только не наступало,

но самое слово “лето” бессмысленно и неуклюже

в зимней стране Душа. Здесь и того не мало,

что в оттепель можно беспечно в калошах шлёпать по лужам.

Здесь и того не мало. Здесь и того довольно,

что можно снежинки в ладонь ловить – и смотреть, как тают.

А если в морозы больно сердцу, то можно “Больно!”

крикнуть и быть уверенным: за это не поругают.

Не поругают и не осудят, да и едва ли услышат.

А и услышат – так не поймут (как в старой цыганской песне).

Небо становится с каждым днём не ближе, а просто ниже.

Крикнешь кому-то, зачем-то: “Мы – вместе?!” – но “Эсти”, “Эсти” -

эхо доносит название духов “от Большого Дома”,

будит воспоминания, из которых не только каши -

спитого чаю не сваришь. Тебе всё это знакомо?

Превращенье прекрасных снов в хлопья пепла и сажи?..

“Ты сам виноват во всём!” – злорадствует Разум.

Заёмный Опыт бормочет: “Другие не то видали!”

Надежда, видимо, бредит: “Забудь – навсегда и сразу!”

А Сердце упорно твердит:”Предали, предали, предали…”

Я мучусь, пытаюсь вспомнить: кто, когда меня предал?

Может, я сам – не лучше, и проку ли мне в законе?..

Кто проиграл, победил, и была ли вообще победа?..

Но тают воспоминанья снежинками на ладони…

Ощущенье такое… Такое… Сейчас, я вспомню!..

Ощущенье… Сейчас, я только выберу слово!..

Что-то, связанное с любовью? Или, быть может, с кровью?

Или со словом “кров”? Или со словом “снова”?

.Или – “спаси меня!”

Или – “я задыхаюсь!”

Или – “мне без тебя…”

Или – “помилуй, Боже!”

Или просто – “помилуй…

…Снежинок растаявших брызгами

ладонь свою окропя,

я вспомнить пытаюсь, пытаюсь,

пытаюсь… пытаюсь…

Я вспомнить пытаюсь значение слова “лето”.

Ни ощущений, ни чувств. Чувств отыграны роли.

Помнишь – вороний крик?.. Боль в сердце. Но это -

раз сердце лишили чувств – лишь фантомные боли.

И Ты, Ты – всего лишь призрак!..

…Мы будем играть в снежки

в зимней стране Душа: Ты – призрак, я – человек.

По снегу Твои шаги так быстры и так легки!

Но – призрачными руками…сможешь ли Ты мять снег?..

Что ж, посмеюсь над собой – снова, в который раз!

Даже играть, как дети, мне с Тобой не дано.

(Словно, решив уйти, открыл до упора газ -

а дети, играя в снежки, разбили снежком окно.

Словно бы бритва вдруг – не из стали, а изо льда,

и лезвие сразу тает, коснувшись горячих вен…)

В зимней стране Душа переменам не скажешь “Да!”

В зимней стране Душа вовсе нет перемен.

Вовсе нет перемен в зимней стране Душа.

Нет ощущений, чувств. Даже обиды нет.

Только остатки мыслей, из мозга вовне спеша,

выпрыгивают на снег и, шагая след в след -

вслед за расстрельным взводом (“В колонну по два – марш!”) -

уходят за горизонт: всё выше, а после – вниз.

И небо уже так близко, словно – второй этаж.

И мне вы взобраться туда – да слишком узок карниз…

июль 1995г.

25 * * *

Прибой накатывает упорно

На берег моря. Устало, хмуро

Камни считают волны – как зёрна

Чёток мулла, читающий суры.

Волны смеются, греховную тяжесть -

Земную тяжесть! – с камней смывая.

Лёгкой, причудливой белой пряжей

Взлетает к небу пена морская,

И падает вниз, и бесследно тает;

И ветер летит быстрее птицы

Над морем, над берегом – и не знает,

Придётся ль, удастся ль остановиться,

Забыв движения окаянство

И времени злобу, что дни и ночи

Вселенной окостеневший панцырь

Резцом веков и мгновений точит,

Предавая забвению всё постепенно,

И оставляя итогом конечным

Только слова о том, что бренно.

Только догадки о том, что вечно.

1993 г.

26 * * *

Люди Ночи опять не спят, им о сне даже мысль смешна -

Как заснуть, если синь небес так зовуща и глубока?!

Облачившись в звёздный халат, обожаньем возбуждена,

Превзойдя красотой принцесс, о которых помнят века,

Ночь заходит в каждый приют, где хоть кто-то в неё влюблён -

Чередой совершенных форм, несказанно прекрасных лиц;

Там на руки её берут, и влекут в постель, как на трон;

Жадных ласк рассыпают корм, благодарно падают ниц,

И целуют лицо и грудь, все изгибы и пальцы ног,

Умоляют: ещё хоть миг! От восторга стонут, кричат,

На часы боятся взглянуть, растравляют страсти ожог -

Что обширен, как материк, и , как Вечность, едва почат.

И груди им не охладить, и сердечный стук не унять;

Люди Ночи дышат тобой, ты любовью пьяна, пряна;

Всех готовая одарить, ты ко всем приходишь опять,

И любому – блажен любой!– как единственному верна!

Люди Ночи опять не спят, и опять ты приходишь, Ночь;

И опять, чем ближе рассвет, тем печальней мы и бледней;

Где нам силы такие взять, чтоб стреножить, чтоб превозмочь

Не уставших за сотни лет золотой Авроры коней?!

Люди Ночи – мы вновь не спим! Люди Ночи забыли сон!

И минутой – длинною в год! – истязает нас вновь закат!

И, желаньем горя одним, каждый – нем и обворожён -

Ждёт торжественный твой приход от высоких надмирных врат!..

1995г.

27 * * *

“Запятых не надо так много ставить,

И заглавных букв так много не нужно!” -

Блестя очками в тяжёлой оправе,

Шипела умная, злобненькая старушка.

Рукопись, на широком столе распластанная,

Становилась как будто тоньше и суше.

Лишние запятые, подчёркнутые красным,

Словно плавали в кровавых лужах.

И прядка волосиков, седых и сальненьких,

Выбившихся из-под заколки старушки,

Подрагивала сочувственно, покачивалась печальненько

И что-то подсказывала ей на ушко.

И глаза, блестевшие за толстыми стёклами,

Испепеляли, заходясь в бесноватой дрожи,

Чёрным пламенем и комнату с высокими окнами,

И беспечно идущих за ними прохожих;

И дома оседали кипящей лавой…

А старушка губками причмокивала сочненько,