Зазеркалье. Записки психиатра

– В путешествие, значит, собралась? – понимающе взглянул Вадим. – Охота к перемене мест одолела? Верный признак хандры. Исконная русская болезнь… Когда нет проблем с едой, – добавил с усмешкой. – Душа моя, может, пора уже снова на работу, а?

– Чтобы понять природу психозов, надо раствориться в среде, порождающей психозы! Разве не понятно? – воскликнула она, возмущенная посягательством на отпуск.

– Понятно, – неожиданно кротко сказал Вадим и весело посмотрел на нее.

Хотя его насмешливый взгляд показался Александре обидным, но оправдываться она не любила, поэтому, напротив, решила плеснуть масла в огонь.

– Да, кстати, для полноты погружения в их мир я вчера в экспериментальных целях гороскоп себе заказала через Интернет, – подкупающе доверительным тоном сообщила она. – Посмотрим, что скажут звезды по поводу моей поездки в Египет. – С очаровательной улыбкой уставилась на собеседника.

Сообщение о заказанном гороскопе – свидетельство несомненной профессиональной измены – было провокацией, красной тряпкой для Вадима, непоколебимого прагматика и циника, как и большинство врачей. Реакция не заставила себя ждать – он страдальчески скривился и скрестил руки на груди.

– Значит, ты как настоящий, убежденный материалист, воспитанный хоть и на обломках, но все-таки советской научной школы и мамой, убежденной атеисткой и к тому же дочерью революционного балтийского матроса, решила заняться исследованием вопроса перемещения душ прямо в логове порождения зла? Логично! Наблюдая за психиатром и его пациентом, иногда трудно определить, кто больной. Психиатра обычно выдает белый халат, – демонстративно стряхнул несуществующие пылинки с рукава. Про гороскоп будто и не услышал.

– Сам знаешь, по мнению старика Фрейда, понятия психической нормы не существует и все мы так или иначе балансируем на грани безумия, – усмехнулась Александра. – Хотя халат у меня тоже имеется, – все же перескочила она на правильную сторону баррикады.

– С собой надо носить, когда в лечебницу приходишь, – наставительно сказал Вадим и широко улыбнулся.

– Да ну тебя, Вадька! Ты все шутишь, – отмахнулась она, решив закончить непродуктивную часть разговора.

– Да нет, какие уж тут шутки? – воскликнул он почти возмущенно. – Отшучивалась ты сама, когда я пытался тебе про свои наблюдения рассказать, помнишь? Но разве тебе до того было, когда у тебя роман с Кузьмой закрутился? Женщина-самка одержала блистательную победу над женщиной-ученым!

Александра напряглась. Торопливым движением снова нацепила очки, сразу почувствовав себя комфортнее.

– Ну ты и язва! А что, так заметно было?

Вадим кивнул и даже попытался сочувственно погладить ее по голове.

– Перестань, Вадька, прическу испортишь! – увернулась она и поднялась со скамейки – желательно было сменить тему разговора. – Слушай, давай походим, а? Пойдем в парк. И ты спокойненько, не спеша, расскажешь мне то, что тогда… не успел, – просительно заглянула собеседнику в глаза. – Потому что очень делами разными занят был. Работы много было… всякой неотложной. Халатик только сними. Хочешь, понесу?

– Ой, лисица-хитрюга! – рассмеялся Вадим. – Знаешь, что тебе отказать не смогу, и пользуешься. Пойдем, что с тобой поделаешь, – он нехотя поднялся со скамейки. – Так и быть, расскажу тебе… страшное, – смешно насупил брови.

– Нашел! Нашел! Нашел! – немолодой уже мужчина, выскочив из-за стола, казалось, был готов пуститься в пляс. – Благодарю тебя, великая Исида! – воскликнул он, подняв руки к потрескавшемуся потолку небольшой комнаты, которая, судя по наличию письменного стола, заваленного книгами, исписанными листами, рисунками и схемами, была его кабинетом. Затем снова, будто желая еще раз убедиться в правомерности восторга, схватил со стола несколько листов бумаги, нацепил очки с толстыми стеклами и впился глазами в текст.

– Та-а-ак-с… Все точно… – поднес лист ближе к глазам, – только гармоничные аспекты… образующие в результате… звезду Гермеса… – поправил сползшие на нос очки. – И кроме того… соединение Солнца, Венеры, Юпитера и Плутона, очень сильный стеллиум! А это есть вернейший знак старой души с очень высокой миссией, умноженной на способности и возможности… то есть… с высо-о-окой реализационной властью! Нашел! – снова восторженно воскликнул он. – «На тонких планах все в порядке, работа славная идет!» – пропел слова только одному ему известной песни и бросился к телефонному аппарату.

Старинный парк через дорогу от лечебницы встречал благодушных, неторопливых пенсионеров и молоденьких мам с детскими колясками непривычной для города тишиной, разрываемой лишь хриплым карканьем ворон, озабоченных приближением нескончаемых, слякотных холодов – времени недоедания и выживания. Солнце, видно, решив порадовать горожан последними пригожими деньками, с непринужденным мастерством гениального художника разукрасило листву мягкими кисточками лучей, отчего все вокруг вспыхнуло разноцветным безумством прощального праздника.

Взяв Вадима под руку и про себя отметив, что Кузе тоже было бы неплохо походить в «качалку», Александра повела спутника по дорожке к пруду. Оба молчали. Наконец, не выдержав, она подергала Вадима за рукав, но тот, демонстративно провожая взглядом стройную девушку, выведенную на прогулку крошечным, украшенным бантиком йоркширским терьером, сделал вид, что не почувствовал, за что был награжден толчком локотка в бок.

– Э-э, ты что-то спросить хотела, Сандрюся? – недоуменно повернул он голову. – Ах, ну да, кажется, вспоминаю, – отпрянул в сторону, уклоняясь от острого локотка, готового к следующему безжалостному выпаду.

– Ну? – Александра приостановилась, выжидательно глядя на спутника.

– Вспомнил! Я все вспомнил! Только не бей! – жалобно запричитал он, смешно сложив руки в мольбе.

Услышав шум, йорк залился задорным игрушечным лаем, известив всех вокруг, что хозяйку в обиду не даст, за что был немедленно подхвачен ею на руки и уже с высоты плеча выразительными карими глазами победоносно посмотрел на нарушителей спокойствия.

– Ну хорошо, хорошо, – Вадим, пряча улыбку, обреченно вздохнул и подхватил Александру под руку. – Вот смотри, Сандрочка, что получается, – он приостановился, примерился и пошел с ней в ногу. – Берем, к примеру, туберкулезников, больных шизофренией. Ты, естественно, знаешь, что у нас является самым результативным методом лечения.

Александра передернула плечами, потому что хорошо помнила, как впервые наблюдала проведение инсулиновой блокады, когда больного, постепенно увеличивая дозу лекарства, несколько раз погружали в коматозное состояние, после чего выводили из комы при помощи инъекций глюкозы. Человек уходил из жизни – и возвращался, умирал – и воскресал. Словно стрелка маятника раскачивалась: влево – жизнь, вправо – смерть. Потом, конечно, привыкла, но первое впечатление было сильным.

– Пра-а-авильно! – протянул Вадим. – Инсулиновые блокады или электрошок. Согласен, приятного мало, но ведь помогает!

Заметив на берегу пруда скамейку, он остановился, придав лицу жалобное выражение.

– Ну иди, иди, садись! – Александра обреченно махнула рукой.

Они прошли по влажной земле и, стряхнув опавшую разноцветную листву, опустились на скамейку возле прильнувшей к воде старой ивы.

– Но посмотри, как интересно, – Вадим достал сигарету, – мы лечим шизофрению, проводя человека через смерть, понимаешь? И в момент смерти что-то из него уходит, будто убегают из безжизненного тела некие зловредные сущности, разрушившие нормальную энергоинформационную систему человека и послужившие причиной болезни. Другими словами, происходит очищение через имитацию умирания. На этом и основано мое предположение, что шизофрения – это подселение в человека неких сущностей, покидающих тело в процессе его умирания. Этим сущностям нежизнеспособное тело-носитель просто не интересно.

– В твоей трактовке прямо процедура изгнания дьявола из человека! В храм не начал еще ходить? – скептически спросила Александра. – Или, может, мистикой увлекся? Или, не дай бог, оккультизмом? – снова извлекла она на свет виртуальную красную тряпку. К тому же маленькая месть за напоминание о выигрыше в казино и за «женщину-самку» была кстати. – Похоже, тебе пора заказывать гороскоп, – добавила цвета в кусок воображаемой ткани, глядя на Вадима с нежным ехидством.

Но бык, к ее удивлению, опять реагировал вяло.

– Ну, насчет мистики ты, пожалуй, преувеличиваешь, – ненадолго задумавшись, сказал он. – Кстати, знаешь, что означает слово «мистик» в переводе с греческого?

– Ты мне еще Лао-цзы процитируй, – насмешливо сказала Александра, – «Тот, кто знает, не говорит, тот, кто говорит, не знает».

– Вот именно! – Вадим поощрительно кивнул. – «Мистик» – означает «хранящий молчание». А с тобой разве ж помолчишь? Ты от моего молчания из себя выходишь и норовишь потасовку затеять, – он покосился на локоток. – Поэтому сегодня я более склонен отнести себя к… эзотерикам, – бросил лукавый взгляд на спутницу, нагло перехватывая у нее пурпурный тореадорский плащ и тем самым превращая правильную корриду в чистое издевательство, где теперь уже ей самой была отведена роль бодатой коровы.

Александра недоуменно подняла бровь.

– Не вели казнить, царица! Помилуй! – дурашливо запричитал тореадор.

– Вадь, прекрати немедленно! Ну почему ты относишься ко мне как к ребенку? Не можешь со мной говорить серьезно? Тогда я уйду! – Она приподнялась со скамейки.

– Сандрочка! Не уходи! – Вадим схватил ее за руку и усадил на место. – Клянусь, я буду говорить с тобой серьезно! О самом сокровенном знании! Выдам все тайны! Как на суде инквизиции с видом на костер. И не буду относиться к…

Под взглядом Александры вовремя прервал фразу.

– Ну и что это за сокровенное знание для избранных, о котором кричат шизики на каждом углу? – снисходительно поинтересовалась она, пренебрежительно выделив слово «сокровенное».

В глазах Вадима вновь мелькнули озорные искорки.

– Ну, если ты так настаиваешь, пожалуй, попробую объяснить, – в его голосе появились нарочитые менторские нотки. – Как тебе, вероятно, известно, слово «эзотерика», которое понимается многими как «тайнознание», произошло от греческого esoterikos, то есть «внутренний», и это в первую очередь относится к внутреннему совершенствованию, познанию самого себя, духовному развитию и…

Александра, заподозрив подвох, прервала лектора.

– Вадь, эту дефиницию я в книжке читала, когда еще в институте училась.

– …и потому нет ничего удивительного, что эзотерика во многом пересекается с той же психологией, – продолжил, повысив голос, Вадим.

Она нахмурилась, потому что утверждение о пересечении, а уж тем более во многом, эзотерики и психологии не понравилось.

– Но, – Вадим сделал многозначительную паузу, поучительно подняв указательный палец, – это лишь одно значение. Понятие «эзотерика», «эзотерический» означает еще «внутренний», «сокровенный» не в смысле отдельного человека, а в смысле знаний группы людей. Отсюда знания бывают «эзотерические» и «экзотерические», то есть знания для внутреннего круга людей посвященных и для внешнего круга непосвященных. Другими словами, – он нежно посмотрел на собеседницу, – для профанов.

– А почему это ты на меня так смотришь? – немедленно возмутилась та. – Я что ж, по-твоему, похожа на человека, «стоящего перед входом в храм»? – не преминула она блеснуть эрудицией.

Вадим, смерив собеседницу удивленно-одобрительным взглядом, каким смотрит еще не потерявший интерес к ненаучной жизни лектор на неугомонную в тяге ко всему новому хорошенькую студентку, попытался продолжить:

– Возьмем, к примеру, пифагорейцев. У них эзотерика – это и внутреннее самоусовершенствование, и одновременно знания посвященных, знания внутреннего круга. Та-а-айные знания, – последние слова он произнес утробным голосом мага-самоучки.

Александра же, не получив ответа на свой последний, принципиальный вопрос о профанах, поднялась со скамейки и встала, подбоченившись, напротив бедняги лектора, который мало того, что говорит не о том, к тому же понимает все не так, если вообще что-нибудь понимает.

– Да, конечно, дорогая, ты права, здесь жуткая путаница, – поспешил ретироваться Вадим. – Эзотерика, мистика, оккультизм во многом синонимы и гораздо ближе друг к другу, чем к психологии! – попробовал выкрутиться он.

– Вадь, ты ведешь себя как мальчишка! – Александра укоризненно покачала головой. – Я, если честно, вот так думаю. Скажу по-простому, без наукообразности, ладно?

Вадим кивнул, глядя с обожанием, что означало: «Говори, что хочешь, только не уходи».

– Эзотерика, в отличие от оккультизма с его алхимией и магией, возможно, не шарлатанство, но при определенных условиях может быть хуже шарлатанства. При появлении определенных тем налетают стаи шизофреников, начитавшихся откровений разных «гуру», «суфиев», «мастеров» и «учителей» нынешних и прошедших времен. «Контактеры», «рерихнутые», «просветленные», «астральщики» и прочие кармаозабоченные. Большинство этих ослов, а иного слова не подобрать, просто не представляют, во что они ввязываются! – категорично заявила она.

– И в какие нежные женские ручки попадут потом… на излечение! – не удержался Вадим, с любовью глядя на распалившуюся собеседницу. – Астрологический прогноз, говоришь, заказала? Ну-ну! – Он заливисто рассмеялся и добавил как бы между прочим, что астрология тоже считается частью оккультизма, поэтому уж кто-кто, а он себе гороскоп заказывать не намерен. В отличие от некоторых.

Александра въехала во двор маминого дома и припарковалась подальше от балкона старушки со второго этажа, люто ненавидевшей все автомобили независимо от марки и года выпуска и забрасывавшей их сверху всякой дрянью, что было результатом кипения ее возмущенного разума в борьбе за социальную справедливость, а вовсе не за экологию двора.

«Меченая!» – взглянув на пень у заднего колеса машины, Александра будто услышала голоса из детства. Пень много лет назад был высоченным тополем, щедро снабжавшим округу невесомым пухом, а «меченой» ее дразнили одноклассницы. Спорить было бесполезно – она и вправду была меченой. По рассказам мамы, которую на седьмом месяце беременности привезли в родильный дом, когда необходимость кесарева сечения для спасения жизни ребенка стала очевидной, врач, чтобы подбодрить сорокалетнюю роженицу, наигранно весело спросил: «Ну, кого будем рожать? Брюнетку? Блондинку? Шатенку? Какого ребеночка желаете?»

«В крапинку», – с трудом пошутила мама.

И девочка действительно родилась в крапинку – на макушке явственно виднелись два белых пятна, из которых и начали расти совершенно светлые пряди волос, будто обесцвеченных перекисью водорода.

Верхушка тополя тоже была в крапинку, о чем Сашенька не преминула сообщить маме, когда, достигнув подросткового возраста, начала летать во сне: «Знаешь, мамочка, я недавно во сне пролетала над тополем и увидела наверху несколько ярко-красных листьев. Все листья зеленые, а макушка – красная».

Мама усмехнулась тогда: «Дерево тоже в крапинку? Как ты?» И не поверила. Ночью же случилась гроза, и дерево упало, подкошенное лезвием молнии. Прямо на новенькие «жигули» соседа. Смотреть собрался весь двор, даже старушка-затворница со второго этажа спустилась порадоваться. Непонятные девочке слова звучали непрерывно, пока владелец автомобиля вместе с сочувствующими мужиками пилил ствол и вызволял тело раненого любимца…

А на отпиленной макушке действительно оказалось несколько ярко-красных листьев, необычных для начала лета. Мама сделала вид, что листьев не заметила.

Но началось все значительно раньше, когда Александре было четыре года. Однажды, когда мама выгуливала девочку в парке, к ним подошел сухонький старичок с бородкой клинышком, голова которого была покрыта старомодной шляпой.

«Я ждал этой встречи всю жизнь!» – воскликнул он, чем поначалу расположил к себе маму. Следующей, очевидно, должна была прозвучать цветастая фраза-комплимент по поводу маминых внешних достоинств, которую она вполне благосклонно ожидала.

«Позвольте поцеловать руку… – продолжил незнакомец, что тоже было очень приятно и почти не выбивалось из рамок приличия, хотя смотрел он почему-то при этом не на маму, а на голову девочки, – …вашей дочери».

Мама просто остолбенела, старичок же вдруг начал нести совершенную чушь, а после неожиданно опустился перед девочкой на колено и поцеловал ее ручку, протянутую царственным жестом.

– Ты представляешь, – возбужденно рассказывала мама вечером отцу, – этот сумасшедший заявил, что теперь, после того как увиделся с этой козявкой, он может спокойно умереть! – запихнула ребенку в рот ложку манной каши. – Бормотал чего-то про какую-то, – она понизила голос, – «суку-срару», на месте которой у нее светлое пятно, и про пару нормальных способностей! Ну, то, что хоть пара нормальных способностей у нее, я надеюсь, имеется, – это понятно, но вот про… «суку-срару» мне не понравилось.

– Наверное, он имел в виду чакру и паранормальные способности, – робко попытался пояснить папа, недавно вернувшийся из командировки в Индию, но осекся, натолкнувшись на суровый взгляд жены.

История маму насторожила, поэтому она сконцентрировалась на правильном воспитании дочери: растила ее в строгости и без сантиментов. Да и какие могли быть сантименты в воспитании октябренка, пионерки, комсомолки и будущего члена партии, который должен болеть за весь пролетарский мир, стойко сносить все тяготы жизни и преодолевать все препятствия на пути к великой цели – построению светлого коммунистического завтра? Тем более что коммунистическое завтра было понятием абстрактным, вне ясных хронологических рамок и могло наступить когда угодно. Первый раз, по рассказам папы, конкретный срок попытался установить Никита Сергеевич Хрущев, который отвел на все двадцать лет. Но не успел. Сняли с поста… Другие, более предусмотрительные, даже и не пытались, завязнув в теории развитого социалистического общества.

Под влиянием мамы чувство глобальной ответственности перед обществом пришло к девочке рано, в возрасте девяти лет, и началось с личной драмы. Душевной и творческой. Драмой стал порожденный незакомплексованным детским умом и записанный не знающей сомнений детской рукой рассказ о цветочке, который «жил в расщелине скалы и до него не доходило солнце, а он так мечтал, чтобы хоть один лучик коснулся его бледных лепестков и согрел их своей любовью. И – дождался. Солнце вначале согрело, а потом опалило нежные лепестки. И цветочек погиб. Оказывается, любовь может убивать», – сделал ребенок недетский вывод и направился к маме поделиться открытием. Критика была безжалостна. Мама, пробежав глазами произведение, схватила начинающего писателя за руку и подтащила к телевизору.

– Смотри! – со скрытой угрозой в голосе воскликнула она. – Видишь? – ткнула пальцем в экран, где шла новостная программа. – Вот люди погибают на войне! – переключила канал. – Вот дети в Африке умирают от голода! – щелкнула еще раз. – Вот негры отстаивают свои права! – Затем включила следующий канал, где диктор полным напряженного трагизма и уверенности в победе голосом сообщал о развернувшейся битве за урожай. Опять переключила. Мультфильм про Мальчиша-Кибальчиша – мальчика со странным именем, который не выдал врагам военную тайну, звал к подвигу и самопожертвованию. Мысль о том, что Кибальчиш мог просто не знать именно ту тайну, которую у него хотели выпытать враги, посетила Сашеньку значительно позже, в подростковом возрасте, но высказать крамольное предположение вслух пионерка не решилась.

– Во-от! – торжествующе воскликнула мама и еще раз щелкнула переключателем, но программ больше не нашла. Время такое было на телевидении. Советское, когда «Дом-2» еще не показывали.

– А ты, – в голосе мамы зазвучали торжествующе-осуждающие нотки, – ты пишешь про какой-то цветочек!

Потрясенная увиденным, девочка понуро отправилась к столу и решительно дописала: «Так погиб цветочек, жизнь которого прошла не в борьбе!»

Мама была довольна, но в этот момент в ребенке погиб писатель-романтик, убитый в зародыше суровой действительностью.

Однако жажда творчества была столь велика, что вскоре, оправившись от душевной травмы, Сашенька решила стать художником. Тем более что папа подарил краски. Правда, за пару лет до этого, прочитав книгу о Моцарте, девочка хотела быть композитором, но однообразные изматывающие гаммы, которые надо было повторять по многу раз, встали непреодолимым заслоном на пути к сочинительству. Гаммы были прозой жизни, а душа требовала творческого полета. Именно поэтому она тогда же решила стать поэтом и оставалась им целый вечер – прекрасный и вдохновенный! С трудом дождавшись утра, она прибежала к папе в ванную и возбужденно-подрагивающим голосом прочитала пришедшие ночью с небес строки:

«О, весна без конца и без краю – без конца и без краю мечта! Узнаю тебя, жизнь! Принимаю! И приветствую звоном щита!»

Потрясенный папа даже перестал бриться, наклонился и молча обнял поэтессу. Вдохновленная успехом, Сашенька отправилась завтракать. В то утро даже морковный сок, торопливо проглоченный с закрытыми глазами, показался не таким отвратительным, потому что она вся была там, за письменным столом, где чистые листы бумаги нетерпеливо ждали новых шедевров, а перьевая ручка, орудие настоящего поэта, сочилась чернилами, чтобы перенести эти самые шедевры на бумагу. Музыка новых стихов уже звучала у нее в ушах…

На столе, прямо в центре, Сашенька обнаружила открытую книгу стихов. «О, весна без конца и без краю – без конца и без краю мечта! Узнаю тебя, жизнь…» – прочитала она. Сказочную мысль о том, что ее стихи так быстро смогли напечатать, она отмела, детским умом осознав, что чудеса бывают только на Новый год, до которого еще целая жизнь. Если считать с июня…

А краски папа подарил настоящие. Масляные. Сочные. Не какую-то жалкую акварель, расплывающуюся по бумаге туманно-дымчатыми, бледными разводами. Подарил и увел маму в гости. Ясно, чтобы не мешать.

Сашенька, естественно, решила сделать родителям подарок. Краски и кисти у нее уже были. Оставался вопрос, что же нарисовать? Жанр портрета ее не очень привлекал. Трудно добиться сходства. В памяти ребенка всплыли уже известные ей имена Леонардо да Винчи, Микеланджело и даже название «Сикстинская капелла» – произведение, соответствующее масштабу ее собственного замысла. Оставалось найти подходящую поверхность. Девочка задумчиво постояла около стены родительской спальни, но, поразмыслив, поняла, что красок может не хватить. Подходящая по размеру поверхность обнаружилась за шкафом. Кусок оргалита, шершавый с одной стороны, но совершенно гладкий с другой, много лет назад убранный туда мамой на всякий случай, дождался своего звездного часа. Правда, попытка немного выровнять края основания будущего шедевра при помощи папиного лобзика не увенчалась успехом. Лобзик оказался непрочным, за что и был брошен за шкаф. Вздохнув, девочка расположилось за столом на кухне, предусмотрительно постелив на него новую белую клеенку. Разделочная доска превратилась в мольберт, на котором ребенок развел краски подсолнечным маслом. Однако выяснилось, что дезодорированное и рафинированное масло жидковато, поэтому был найден заменитель в виде масла кокосового, аромат которого напоминал любимое печенье с кокосовой стружкой. Сашенька сделала первый мазок…

Картина удалась! Деревенский домик, по крышу занесенный снегом, отливающим розовыми, голубыми и желтыми оттенками в свете огромной луны, похожей на недожаренную пиццу, – к концу работы ребенок проголодался, – в окружении задумчивых и настолько разлапистых елей, что пришлось даже дорисовывать концы ветвей на клеенке, был прекрасен! Чудесный новогодний пейзаж и достойный фон для появления Деда Мороза с подарками и Снегурочкой, которая то ли его жена, то ли дочка, то ли внучка, то ли соседка – девочка тогда в такие подробности не вникала, с восторгом встречая разновозрастных и разногабаритных особ, сопровождавших праздничного старца каждый год.

Поздно вечером, услышав звук открывающейся двери, она спряталась под стол. Сюрприз так сюрприз!

Но родители ее даже не стали искать. Сразу приступили к обсуждению. Выслушав горячие аргументы за и против своего творчества, Сашенька решила не выходить замуж. Никогда!

А потом наступил переходный возраст, о чем свидетельствовали скорбные и сочувственные взгляды окружающих, то и дело повторявших таинственную фразу об этом самом возрасте. Переходить было интересно. Внешние изменения в форме тела и внутренние в организме заставляли наблюдать за собой и размышлять. Тогда-то ее впервые и посетила мысль о том, что врач интересная профессия, а анатомия занимательный предмет.

В руках мамы все чаще стал мелькать папин ремень как средство, стимулирующее ускорение перехода. Ремней у папы оказалось несколько. Видно, мама заранее готовилась. После каждого наказания ребенок забрасывал очередной использованный аргумент за пустивший корни в паркет могучий дубовый шкаф. И вот однажды случилось долгожданное: утром папа, растерянно подвязав брюки розовым пояском от маминого халата и проходив весь день на работе в наглухо застегнутом пиджаке, навсегда перешел на подтяжки. Это была победа! Тем более что в двенадцать лет Сашенька начала летать во сне, и поводов для жесткой аргументации стало больше. В самих полетах, конечно, ничего плохого не было. Проблема была в том, куда деточка отправлялась, покинув собственное спящее тело. А летала она, как правило, по известным маршрутам: к родственникам и друзьям семьи. И утром делилась с мамой впечатлениями от увиденного, в мельчайших подробностях описывая, кто что говорил, что делал и во что был одет, если был одет вообще. Сначала мама посмеивалась, выслушивая послеполетные впечатления девочки, и даже делилась по телефону с родственниками и знакомыми, которые тоже весело смеялись, пока речь не заходила о них самих и пикантных подробностях их личной жизни. Выслушав эти самые подробности, они почему-то испуганно замолкали и, пробормотав невнятно про удивительные совпадения, которые, конечно, случаются в жизни, надолго пропадали, что, естественно, настораживало и расстраивало маму, привыкшую к регулярному общению. Обеспокоенная странной реакцией родственников и знакомых, мама начала неожиданные ночные проверки. Со словами: «Спи, спи, деточка, я на минутку», – стала неожиданно включать по ночам свет, проверяя, на месте ли ребенок. Ребенок всегда был на месте, но от резко прерванных снов у девочки начались головокружения. Она стала просыпаться по ночам от того, что все вокруг раскачивалось, как на палубе корабля, попавшего в жестокий шторм. Держась за шаткие стены, с отчаянным криком: «Помогите! Все сюда!» – она перебиралась в спальню родителей, которые, естественно, всегда были рады. Мама успокаивала и убаюкивала ребенка, но с каждым днем, точнее ночью, мрачнела все больше. В воздухе запахло грозой…