Тело черное, белое, красное

В фойе зала Армии и Флота на Литейном было полным-полно людей. В перерыве все оживленно переговаривались, обсуждая только что увиденный спектакль Всеволода Мейерхольда. Ирина, которая прохаживалась под руку с Ракеловым, вдруг приостановилась.

– Ники, смотрите же скорее! Вот же он, вот – Есенин! Это я о нем вам рассказывала! – указала взглядом на стоящего неподалеку невысокого молодого человека с русыми вьющимися волосами, окруженного стайкой поклонниц.

– Ирэн, дорогая, – улыбнулся Ракелов, – я не успеваю за ходом ваших мыслей. Вы же только что с жаром ругали Мейерхольда.

– И вовсе я не ругала! Просто – не понимаю ничего в таком искусстве. Я, знаете ли, воспитывалась на репертуаре Александринки. Кстати, вы были на премьере «Романтиков»?

– Не пришлось, к сожалению.

– Жаль. Было просто изумительно! Вызывали автора уже после второго действия. Мережковский был такой счастливый. Между прочим, – щебетала она, – я тоже иногда пишу стихи. Кстати, говорят, весьма недурно.

– Почитаете, когда-нибудь? – просительно посмотрел на нее Ракелов.

– Когда-нибудь, – уклончиво ответила Ирина.

– Я просто уверен, Ирэн, что вы не недурно, а очень даже хорошо пишете! – убежденно воскликнул Ракелов. – Кстати, – он указал на темноволосого мужчину, беседующего у входа в зал с Мейерхольдом, – хотите, представлю вас Михаилу Кузмину?

– Вы знакомы с Михаилом Кузминым? – изумилась Ирина. – Быть не может! Я, знаете ли, его страстная поклонница! Очень часто в памяти всплывают какие-то его строки, и обязательно, как я в детстве говорила, «впопад». К примеру, помните его «Что случается, то свято»? Как же это верно! Именно так надобно принимать все, что преподносит нам жизнь. У него замечательный слог, и сам он такой чистый, как горный хрусталь. Ну, а вы, Ники, вам-то что нравится у Кузмина?

Ракелов замялся и даже опустил глаза.

– Можете вспомнить хоть одну его строчку? Ну-ка, ну-ка? – она потеребила спутника за рукав. – Вот сейчас и проверим, какой вы на деле любитель поэзии.

Ракелов с полуулыбкой укоризненно покачал головой.

– Ирэн, похоже, вы испытание мне решили устроить. Ну что ж, извольте, – он, мгновенно посерьезнев, начал читать вполголоса:

– Это – мое самое любимое! – восторженно прервала его Ирина.

– Что ж, убедил я вас? – спросил Ракелов с довольной улыбкой.

– Убедили, Ники, – Ирина взглянула одобрительно. – Сдаюсь. Хотя, сказать по правде, в этих стихах мне пока не все понятно.

– Мне представляется, что смысл этих строк… – начал было пояснять он.

– Бог мой, Ники, не вздумаете ли вы мне объяснять?

Ракелов растерянно замолк.

– Стихи нельзя препарировать, как лягушку! – с жаром продолжила она. – Стихи надобно пробовать вовсе не на вкус, а на послевкусие. Коли оно есть – значит, хорошее произведение. А смысл каждый понимает по-своему и… не понимает тоже по-своему. – Сказав это, Ирина замолчала, задумавшись, но потом, весело взглянув на спутника, продолжила. – А с Кузминым, если честно, познакомиться очень хочу! И потому – не стану!

Заметив немой вопрос в глазах Ракелова, пояснила:

– Да, да, не стану, потому что очень люблю его стихи и, потому, склонна идеализировать его самого, как, впрочем, и все поклонницы его таланта. – А вдруг, не дай бог, Кузмин окажется не таким, как я его себе нарисовала? Знаете, Ники, нам, женщинам, иногда достаточно какой-то мелочи – одного неловкого слова, снисходительного взгляда, банального прыща на носу или неприятного запаха, чеснока, например, чтобы разрушить чувство к кумиру, которое строилось годами и казалось незыблемым.

– «Не сотвори себе кумира», – улыбнулся Ракелов, – тогда не придется переживать разочарование. Впрочем, насколько я знаю, Кузмин чеснока не употребляет, – добавил он, – да и насчет…

– Ой, Ники, – Ирина услышала звонок и, желая прекратить неудобный для себя разговор, потянула за Ракелова за собой, – пойдемте же скорее в зал, перерыв заканчивается, сейчас будет самое интересное.

Они прошли в зал и расположились на своих местах. Зрители постепенно рассаживались, тихо переговариваясь, и с интересом незаметно поглядывая друг на друга. Дам, как обычно, интересовали наряды и украшения. Мужчин – дамы. Наконец, под громкие аплодисменты на сцену вышел Сергей Есенин…

Поэты сменяли один другого. Ирина наслаждалась. Зал казался ей одним существом, внимающим звукам Поэзии, и она ощущала себя частью этого существа, распахнутого для восприятия прекрасного…

Вечер завершала похожая на Сивиллу черноволосая Анна Ахматова, одетая в белое платье со стюартовским воротником, с высокой прической и неизменной незавитой челкой:

Ирина почувствовала, как Ракелов осторожно взял ее за руку, и краем глаза заметила, что он наблюдает не за сценой, а за ней, будто стараясь воспринять все происходящее через выражение ее лица и эмоции.

«Какой же Ники чудесный! И как прекрасна жизнь!» – радостно подумала она.

В оживленном потоке зрителей они вышли на улицу и, не спеша, пошли по Литейному. Смеркалось. Холодный воздух покалывал горло. Не хотелось говорить ни о чем, потому что в ушах еще звучала музыка стихов. Постепенно прохожих на зябких сумеречных улицах становилось все меньше, да и те, что попадались навстречу – спешили домой, к теплу печей и каминов.

– Господи, как хорошо! – наконец, нарушила молчание Ирина. – Какое удивительное, редкое для нашего тревожного времени чувство спокойствия и душевного равновесия!

– Я… завтра уезжаю, – вдруг глухо произнес Ракелов.

– Как уезжаете? Зачем? – она остановилась в растерянности. – Надолго?

– Ирэн, – он взял ее за запястья, – иногда обстоятельства требуют моих отлучек. И с этим поделать ничего нельзя. У меня есть определенные обязанности и чувство долга.

– А как же… я? – ее голос дрогнул.

– Ирэн, дорогая, где бы я ни был, вы же знаете, что я… Я вернусь… и если вы скажете «да», тотчас же поеду к Сергею Ильичу просить вашей руки.

– Ирина Сергеевна, что-то вы бледненькая. Устали? – Иван Иванович – пожилой добродушный хирург опустился на табуретку у стены и вытянул за цепочку часы из кармана. – Ого! Уж половина восьмого. Три часа без малого оперировали.

Ирина кивнула. Хоть экстренная ночная операция длилась долго, раненого спасти не удалось. Молоденький солдат, совсем мальчик, еще вечером смотревший на нее измученными от боли глазами, сейчас лежал на каталке в коридоре возле операционной, накрытый с головой простыней, уже не ожидая ничего.

«Господи, сколько их еще будет? Скольких еще мальчиков проглотит война?» – тоскливо подумала она.

– Да вы не укоряйте себя, голубушка, – услышала голос Ивана Ивановича. – Мы всё сделали, что могли. А ранения в живот, сами знаете, какие.

– Тяжело, Иван Иванович, – Ирина начала раскладывать пакетики с порошками, сверяясь с листом назначений. – Боль кругом, кровь, смерть. Я, когда после дежурства подхожу к зеркалу, кажется, саму себя насквозь вижу: вот – кишки, вот – селезенка, вот – печень. И – кровь по венам. А они – будто вот-вот лопнут! – помотала головой, отгоняя неприятное видение.

– Ирочка, голубушка, вы о сердце забыли, – грустно усмехнулся Иван Иванович. – О сердце забывать нельзя. Что нам приказывает сердце, а?

– И что же? – Ирина, не поворачивая головы, отошла от подноса с лекарствами и поставила кипятиться лоток со шприцами.

– Я закурю, не возражаете? – не дожидаясь ответа, Иван Иванович достал папиросу и, затянувшись пару раз, продолжил:

– Так вот, голубушка, сердце нам велит жить. И – любить. Да-да, любить. Любить жизнь во всех ее проявлениях. Потому что жизнь у нас – одна. И другой – не будет, – он помолчал, попыхивая папиросой. – Главное, всегда помнить, что книгу собственной жизни мы пишем набело. Без черновиков. Находите радость даже в самые трудные минуты жизни. Когда же совсем нечему радоваться, просто подходите утром к окну и говорите: «Здравствуй, солнышко!» – Иван Иванович затушил папиросу. – Пойду я, голубушка, больных тяжелых погляжу, – он вышел из докторской.

Ирина подошла к серому бесснежному окну.

«Солнышко. Где ж его взять в этом сером городе? Совсем скоро новый год, а на душе так безрадостно. Раньше праздник врывался в город, принося с собой запах новогодних елок и веселье, искрящееся разноцветными гирляндами и улыбками. А девятьсот семнадцатый вползает в истощенную войной страну будто нехотя, мучаясь вопросом – „А стоит ли вообще приходить? Может, еще поживете в девятьсот шестнадцатом?“ Грустно. И от Ники нет вестей. Уже почти месяц прошел. После его отъезда, кажется, все вокруг окрасилось в черно-белые тона. Хотя, пожалуй, Иван Иванович прав. Надо научиться говорить солнышку „здравствуй“, даже если его не видно из-за туч. Главное, что оно есть. Зная это – легче жить», – решила она и отошла от окна. Вышла из докторской и прислушалась.

«Интересно, куда это Поликарповна запропастилась? Надо бы помыть пол и мусор вынести. Полный бак уже», – подумала Ирина и направилась туда, откуда слышался необычный для утренней госпитальной тишины раскатистый смех. Приоткрыла дверь палаты для выздоравливающих и заглянула внутрь.

Поликарповна, опершись на швабру, стояла в проходе между койками спиной к входу.

– …так что милочки, вы говорите, а я вам объяснение скажу. И ето – не смехотворство какое, а сурьезная ученость, – старушка сделала многозначительную паузу. – Исчё сызмальства мать мне мудреную книжку читала, а я смышленая была, все на ум запоминала, – она поправила косынку. – Книга ета «Трепетник» называется. Так что, говорите скоренько, а я поясню, пока доктора не слышут. Где, говоришь, милок, у тебя трепещет? – обратилась к рыжеволосому парню, забинтованной рукой утиравшему слезы, выступившие от смеха. – Ага. Вот тут. В руке, – понимающе кивнула старушка. – Ето просто, ето я тебе так скажу – «Аще в згибе левой руки потрепещет, кажет болезнь головы и студ всему телу, а после – пот», – глянула с торжеством. – Во: глядикося – пот у тебя, милок, аж по всему телу. Я же говорю – не смехотворство ето.

– Поликарповна! – Ирина услышала голос пожилого солдата, совсем недавно переведенного в эту палату. – А у меня вот тут, с утра трепещет, – тот приложил руку к груди. – Просто мочи терпеть нету, – пожаловался он, сделав серьезное лицо.

– Чаво смеяться? – возмутилась старушка, строго оглядев других больных, которые, приподнявшись на койках, а некоторые даже подойдя поближе, с трудом сдерживали смех, наблюдая за народной целительницей. – Ето, милок, – повернулась к солдату, – у кого грудные титьки трепещут, то будет во сне греза великая. Так что глазья свои прикрывай и жди грезу.

Хохот раненых раскатился по палате.

– А у меня…

– Нет, сперва мне скажи…

Поликарповна, краем глаза уже заметив стоявшую в дверях Ирину, засуетилась. – Не-ет, милочки. Последнему скажу – и пойду. Ну, вас к лешему. Греха с вами не оберешься. Где, говоришь, у тебя трепещет? – посмотрела на раненого с забинтованной ногой. – А, ето так означает: «Колено левое потрепещет, – покосилась на Ирину, – кажет страх и переполох».

Ирина, пряча улыбку, вышла в коридор. Поликарповна, подхватив ведро и швабру, поспешила за ней.

– Поликарповна! – Ирина сделала строгое лицо. – Я же просила пол в докторской помыть. – Сколько ждать?

– Ох, бегу, эх, бегу, удержаться не могу! – позвякивая ведром, старушка с невинным видом засеменила по коридору.

«Вот уж кто, наверное, не то что с солнышком – с каждой птичкой здоровается», —

улыбнулась Ирина ей вслед.

– Что там? Опять Поликарповна чего учудила? – добродушно поинтересовался Иван

Иванович, когда Ирина вернулась в докторскую.

– Учудила. Скоро вас, Иван Иванович, будет учить, как раненых выхаживать. Вот спросите ее, к примеру, можно ли ампутированный палец заново вырастить? Получите изумительный ответ, уж будьте уверены!

– Гм-м… – кашлянул доктор. – Поликарповна! – позвал в открытую дверь.

– Чаво-сь? – тут же заглянула в комнату бойкая старушка, будто ждала.

– Зайди, – приказал Иван Иванович.

– Чавой-то? – та зашла в комнату и остановилась посередине, поглядывая то на доктора, то на Ирину, которая отошла к раковине и, отвернув кран, принялась старательно мыть руки, наблюдая за происходящим через отражение в зеркале над раковиной.

– Гм-м, тут вот какое дело, Поликарповна, – Иван Иванович с озабоченным видом покручивал в руках папиросу. – Мы тут, видишь ли… так сказать… – начал было он, пытаясь сформулировать вопрос.

– Да не телись ты, милок, чай, не девка я. Надо чего? – Поликарповна хитро взглянула, всем своим видом напоминая озорного подростка, который, войдя в класс, прикидывает – намазать ему клеем стул учителя прямо сейчас или чуть позже.

– Хотел у тебя, подруга, спросить… – задумчиво продолжил Иван Иванович.

Ирина плеснула холодной воды себе в лицо, завернула кран и уткнулась лицом в полотенце.

– Скажи-ка мне, Поликарповна, – Иван Иванович, наконец, справился с формулировкой вопроса, – есть ли в народе средство, подходящее, по твоему разумению, чтобы палец ампутированный, ну, то есть, отрезанный от руки мог заново вырасти. А? – посмотрел вопросительно.

– Чаво нет? – приободрилась старушка, всем видом выражая готовность помочь. – Есть. Это тебе для науки надобно? – понимающе поинтересовалась она.

Иван Иванович кивнул.

– Тады слушай. Значится так. Берешь голову лягушки… – Поликарповна недоверчиво взглянула на доктора, в уголках глаз которого затаилась улыбка. – Тебе ето для смехотворства аль для дела? – уточнила она еще раз на всякий случай. Для дела – так записывай.

Иван Иванович снова кивнул и, расположившись за столом, послушно взял лист бумаги и карандаш.

– У меня, сам поди знаешь, время мало, ище коридор домыть надобно, – важно пояснила Поликарповна. – Пишешь, штоль? – строго спросила она, наблюдая за рукой доктора. – Значится, так. Берешь голову лягушки… бычий глаз… – зыркнула в сторону Ирины, уж слишком старательно вытиравшей лицо полотенцем, – зерен белого мака, ладана, камфоры, высушиваешь, смешиваешь ето все с кровью гусенка… гу-у-сенка… – важно повторила она. – Успеваешь писать-то? – вытянув шею, заглянула под руку доктору. – Гусенка, значит. Ежели не найдешь гусенка – не плачь, можно горлицы. Затем скатываешь, милок, маленькие шарики…

Иван Иванович поднял глаза, в которых светился неподдельный интерес.

– …и потом… все! – закончила пояснение старушка и с торжествующим видом оперлась на швабру.

– Чего – «все»? – пришла Ирина на помощь Ивану Ивановичу, который, зайдясь в приступе беззвучного смеха, опустил голову. – А дальше что? Это снадобье надобно пить? Жевать? Окуривать им помещение? Растворять в спирте?

Поликарповна смущенно замялась, уцепившись за ручку швабры.

– Запамятовала я чавой-то. Извиняйте. Чаво сказать не могу – того не могу.

Иван Иванович, справившись, наконец, со смехом, поднял голову и недоуменно посмотрел на старушку, которая стушевалась и засуетилась, потихоньку отступая в сторону двери.

– Мы – люди простые, – бормотала она на ходу. – Наше дело маленькое. Сказал чего надо и – ушел быстренько. Пока не попало, – подхватила бак с мусором и уже в дверном проеме пропела, косясь на смеющегося Ивана Ивановича:

«А я молодая, а я озорная, мое сердце скок да скок, поцелуй меня разок! Э-ээх! – широко улыбнулась она беззубым ртом.

– Ступай, ступай, подруга! – с трудом проговорил ей вслед Иван Иванович, утирая слезы. – Я тебя в конце дежурства поцелую. А то боюсь, ежели прямо сейчас, то с собой не совладаю.

Поликарповна приостановилась.

– Гляди-кось! Не забудь, что обещался-то! А то знаю вас, мужиков! Вы только на обещания горазды! – гордо неся бак, она, наконец, вышла из комнаты.

Через мгновение из коридора донесся грохот. Встревоженная Ирина выскочила за дверь. Старушка проворно поднялась с пола и как ни в чем не бывало принялась запихивать в бак выпавшие бумажки.

– Не ушиблись, Поликарповна? – подбежала к ней Ирина.

– Не-е, милая, – улыбнулась та, потирая бок. – Склизко. Пол помыла… и – забыла! – сымпровизировала она. – Так это ничаво! Вот, и с полом поздоровкалась!

Ирина, покачав головой, вернулась в докторскую.

– Ну и бабуля! Это ж надо такой жизнерадостной быть!

Иван Иванович задумчиво покрутил в руке папиросу.

– Да она не так уж и стара – ей ведь и пятидесяти нет, – он засунул папиросу в нагрудный карман халата, видно передумав курить. – А что ей остается делать? – глянул печально. – У нее полгода назад мужа на фронте убили. Затем вскоре – старшего сына. А месяц назад младший без вести пропал. Мальчик совсем….А у нас в России ведь как? От радости – плачут, от безысходности – смеются, – Иван Иванович направился к двери докторской, но у выхода приостановился. – Она потому каждый день новых раненых встречает. Надеется. Так-то вот, – он вышел из комнаты.

Через пару часов, приняв вместе с другими медсестрами несколько подвод с санитарного поезда и два автомобиля санитарной колонны Императорского Автомобильного Общества с ранеными, Ирина вышла из госпиталя и, махнув рукой так кстати проезжавшему мимо ворот госпиталя извозчику, села в пролетку.

– На Невский, к дому Трояновских, – приказала она и, откинувшись на спинку Сиденья, прикрыла глаза. «Господи, как же хочется спать», – подумала она.

…На ступенях госпитальной лестницы, у лап каменного льва, обхватив голову руками и раскачиваясь из стороны в сторону, сидела Поликарповна – одинокая седая старуха. Пятидесяти лет…

Ирина подошла к парадному дома Трояновских, испытывая только одно желание – поскорее лечь в кровать. Вечером, верно, опять будут гости и надо бы выспаться. Дверь ей после долгого ожидания открыл камердинер в камзоле, второпях застегнутом не на те пуговицы. Однако он так преданно таращил глаза, все еще остававшиеся во власти сна, что Ирина чуть не рассмеялась и простила его медлительность. Дом был наполнен той дремотной утренней тишиной, в которой любой, даже самый тихий звук, кажется, слышен в любом уголке. Она поднялась на второй этаж, прошла через столовую, увешанную полотнами русских живописцев, работы которых из чувства патриотизма регулярно закупал Петр Петрович Трояновский, затем через галерею с радостно-многоцветными витражными окнами – к «девичьим светелкам» – флигелю, пристроенному хозяином дома для подросших дочерей. Проходя мимо неплотно затворенной двери комнаты Софи, она услышала голоса: восторженно-звенящий – Леночки и чувственно-низкий – ее старшей сестры. Представить, что Софи поднялась в такую рань – было просто невозможно.

«Значит, еще не ложилась», – решила Ирина и тихонечко постучала. Дверь распахнула Леночка – раскрасневшаяся и перевозбужденная.

– Ирэночка, проходи же скорее! – Леночка нетерпеливо потянула подругу за руку. – Софи только что приехала и такое рассказывает! Такое! Только клянись хранить тайну. Слышишь? Клянись же! – потребовала она громким шепотом.

Ирина растерянно кивнула и вошла в комнату.

Софи, одетая в роскошное вечернее платье, с блаженным видом возлежала на огромном восточном диване, откинувшись на бархатные подушки.

– Проходи Ирэн. Вина хочешь? – Софи расслабленной рукой махнула в сторону столика, на котором стояли хрустальный графин и бокалы.

Ирина покачала головой и опустилась в кресло возле столика, с любопытством поглядывая на Софи, источавшую столь волнующе-незнакомую чувственную негу, которая, казалось, переполняла пространство комнаты и была готова выплеснуться наружу, пленяя все живое на своем пути.

– Софочка, дорогая, ну же, дальше рассказывай! – нетерпеливо попросила Леночка, которая, поджав ноги, устроилась рядом с сестрой на диване. – Ирэн обещала, что тоже никому не скажет. Да, Ирэн? – повернулась она к подруге.

– Не скажу, раз нельзя, – подтвердила заинтригованная Ирина.

– Ах, дорогая, оставь эти условности, – наморщив носик, небрежно сказала сестре Софи. – Мне теперь, после того, что было, все равно! – она с блаженной улыбкой потянулась. – Ирэн, дорогая, коли сама не хочешь вина, тогда передай мне папироску из той коробочки, – указала на серебряную шкатулку на столике. – И аккуратнее, не урони. Это – особые папироски. Они дорогого стоят! – приняла папироску у Ирины и чиркнула спичкой, закуривая.

Едкий желтоватый дымок словно нехотя потянулся вверх.

– Скажи, Ирэн, у тебя уже были мужчины? – Софи посмотрела испытующе. – Ты имела связь с ними, я это имею в виду? – уточнила она, заметив легкую растерянность на лице Ирины. – Вот у Элен уже есть кавалер, так что она понимает, о чем я говорю. Я к тому, – она с удовольствием затянулась и красиво выпустила струйку дыма, – если нет, тебе слушать не надобно. Ничего не поймешь, – глянула снисходительно. – Это будет как разговор с иностранцем на неизвестном тебе языке. О чем он говорит, можно только догадываться по интонации, жестам и мимическим движениям лица… ежели таковые вообще имеются, – она вдруг рассмеялась, но также неожиданно замолкла и, приподняв голову, строго спросила:

– Так как? Были?

Ирина неуверенно кивнула. Софи, иронически улыбаясь, недоверчиво оглядела ее. Ирина кивнула еще раз, потому что просто не могла не кивнуть.

– Отлично! – Софи откинулась на подушки. – Тогда продолжу. На чем я остановилась? Ах да. Не могу сказать, что я развратна до мозга костей, но порок, естественно, живет в моем теле, – сказав это, она улыбнулась блаженно и таинственно. – В общем, кое-что в жизни я испытала, поэтому знаю, о чем говорю. Так вот, – она стряхнула пепел с папироски в предусмотрительно подставленную сестрой пепельницу, – с ним невозможно сравнить ни одного мужчину. Ни одного! Поверьте! Он – нечто особое. Я уж не говорю о том, что он так властен, – снова затянулась папироской и, словно нарочно выдохнула в лицо Ирине, – что ему просто хочется отдаваться, – улыбка снова скользнула по ее лицу.

Ирина почувствовала, что в горле запершило, и едва удержалась от кашля.

– Он о-очень силен, – продолжила Софи, – очень, – ее дыхание вдруг участилось, а глаза стали темнеть. – Когда он… входил в меня… тело его напрягалось все – от головы до пальцев ног, – язык у Софи начал слегка заплетаться. – Он весь, понимаете, весь был… как один огромный… – поискала в воздухе пальцами подходящее слово и, не найдя, просто махнула рукой.

Ирина краем глаза заметила, что Леночка слушает, затаив дыхание и даже слегка приоткрыв рот.

– И все это – на ковре, – выдохнула Софи, – у зеркала огромного, в самый пол. Мне даже казалось, что зеркало тоже участвовало в действе, посылая двойников, неутомимо повторявших наши движения и тем самым удваивавших нашу страсть…

Ирина заметила, что глаза Софи совсем потемнели, превратившись в два омута, страшных и притягательных своей бездонностью. Внезапно ощутила легкую дурноту: защипало глаза, а мысли стали непривычно уплывать. Расстегнула верхнюю пуговицу платья.

Софи, снисходительно глянув на Ирину, затушила папиросу.

– Он словно накачивал меня своею силой, своими необычайными способностями, всем своим могуществом. И вот так, – она медленно провела пальцами по шее, щеке, волосам и сладострастно улыбнулась, – более двух часов. Глаза прикроет, подышит – и снова за дело, со всей страстью. Он, девочки, – совершенно особенный! Кабы вы знали, какие ощущения он дает…

Ирина почувствовала головокружение. Не хватало воздуха. Пробормотав извинения, выскочила из комнаты и, подбежав к окну в галерее, рванула на себя раму. Холодный воздух освежил лицо и прояснил голову.

«Определенно в папиросках что-то не то. Не иначе, травка какая примешана», – подумала она, но, отдышавшись, все-таки вернулась в комнату.