Не влюбляйся под седьмым фонарём

Глава 3. Фестиваль начинается после дождя

Миджин поставила телефон между собой и лицом Юри так близко, что в чёрном стекле отразились сразу две Юри: настоящая — с усталым взглядом и пятном кофе на манжете, и сглаженная камерой — с мягкой кожей и почти терпимым выражением. За их спинами гудел вход в парк Ёнхва: бумажные фонари под аркой, киоски с токпокки, сладкие хоттоки, пластиковые дождевики с сердцами и баннер фестиваля, хлопающий на ветру: «НАЙДИ СВОЙ СВЕТ».

— Скажи: «Я не верю в судьбоносные встречи», — попросила Миджин.

— Я не верю в судьбоносные встречи.

— Не как судебный эксперт. Чуть живее.

— Я не верю в судьбоносные встречи и имею по этому поводу доказательную базу.

— Прекрасно. Подписываю: «Девушка, которая ненавидит романтику, идёт в самое романтичное место Сеула». Миллион просмотров, если ты по дороге кого-нибудь оскорбишь.

Юри поправила ремень сумки. Внутри лежал повреждённый ноутбук, блокнот с правками для веб-дорамы и телефон, который с утра показывал пустой журнал вызовов. Вчерашняя подпись исчезла не стеревшись, а так чисто, будто её никогда не было. Только Юри помнила, как на экране стояло слово: «Мама».

— Я не иду ради твоего ролика.

— Конечно. Ты идёшь, потому что таинственный звонок без номера, седьмой фонарь, странный актёр с виноватыми глазами и исчезающие имена на стаканчиках. Но ролик делает это монетизируемым.

— Не снимай звонок.

— Я не снимаю звонок. Я снимаю атмосферу.

— Атмосфера в Ёнхва ест людей по краям.

Миджин опустила телефон на пару сантиметров. Она умела не превращать чужой страх в контент, пока страх смотрел прямо на неё, и это было редким проявлением её доброты.

— Ты сейчас шутишь?

Юри посмотрела на арку парка, на бумажные фонари — красные, белые, золотые. Днём они казались сувенирными, но к вечеру внутри каждого загоралась маленькая круглая жизнь, и туристы тянулись к ней, как к обещанию, которое можно купить за несколько тысяч вон.

— Хотела бы.

У турникетов толпились пары. Девушка в белом кардигане поправляла парню воротник, двое школьников привязывали к стенду бумажное желание, блогеры разворачивали мини-штативы. Камеры, телефоны, кольцевые лампы — весь вход мерцал маленькими экранами, будто город принёс сюда запасные глаза.

Юри сделала шаг за арку, и связь на телефоне просела с пяти делений до двух. Потом снова поднялась. На миг появилась строка «нет сети», но уведомления продолжали приходить: реклама фестиваля, сообщение от продюсера, три голосовых от Миджин, записанные пять минут назад и уже забытые самой Миджин.

— Видишь? — прошептала Юри.

— Вижу, что ты делаешь лицо, которое набирает просмотры лучше любого фильтра.

— Миджин.

— Ладно. Сниму только общий план.

Миджин подняла камеру не к Юри, а к аллее, и парк будто принял это за команду. Музыка с ближайшей сцены стала тише, хотя колонка не выключалась. Люди разошлись по дорожкам не хаотично, а слоями: пары ближе к фонарям, семьи к лавкам с едой, одиночки вдоль ограды, где их легче было не заметить. В воздухе пахло мокрой бумагой, жареным перцем и молодой травой. Ветки над дорожкой качнулись в одну сторону, открывая вид на мост Первого Дождя.

Мост был темнее, чем на афишах. Над ним пока не горело ничего, кроме обычных гирлянд, но тело Юри узнало место раньше памяти: большой палец заныл там, где пятнадцать лет назад держал чужую ладонь.

— Нам туда не надо.

— Нам надо к павильону. Это рядом, но не туда. Почти не туда.

— У тебя выдающийся талант успокаивать через ложь.

— Это блогерская этика.

Телефон Юри завибрировал. Она дернулась, но на экране было сообщение от неизвестного номера: «Я у павильона. Это Сону. Не пугайтесь. Хотя поздно, да?» Миджин вытянула шею и прочитала быстрее, чем Юри успела закрыть экран.

— Это тот самый кофе-убийца?

— Не называй людей по функции.

— Ты называла его катастрофой на ногах.

— Это было точнее.

Сону стоял у павильона Шести Фонарей, под вывеской с картой фестиваля. В ухе у него был один наушник; он снял его, как только увидел Юри, будто его поймали не на музыке, а на разговоре с невидимым человеком. Куртка была та же, серая, только высохшая. В руках — папка, телефон и бумажный пакет с логотипом мастерской ремонта техники.

— Я не преследую вас, — сказал он вместо приветствия.

— Плохое начало для человека у парка после звонка без номера.

— Согласен. Переформулирую: я пришёл сюда, потому что голос моего отца в наушнике сказал: «До павильона, потом к мосту». Это звучит хуже?

Миджин медленно подняла камеру, но Юри отвела объектив ладонью.

— Не снимай.

— Я снимаю доказательства.

— Ты снимаешь чужой приступ.

Миджин обиделась, но камеру опустила. Сону посмотрел на павильон. Внутри стояли шесть больших фонарей на деревянных рамах. Днём они были декоративными, с надписями для туристов: «Первая встреча», «Неловкий жест», «Недосказанная фраза», «Ссора», «Возвращение», «Первый поцелуй». Рядом фотографировалась пара; парень держал девушку за плечи, она смеялась в объектив чужого телефона.

— Надписи новые? — спросил Сону.

— Фестиваль каждый год придумывает способ брать деньги за одно и то же.

— Нет. Я был здесь в прошлом году. Там были обычные пожелания: здоровье, удача, экзамены, любовь без долгов по кредитам.

Юри взглянула на деревянную раму первого фонаря. Кистью было выведено: «Первая встреча». Краска казалась свежей, но в трещинах дерева лежала старая чернота, будто надпись не нанесли, а откопали.

Из ближайшей аллеи донеслись аплодисменты. Девушка с букетом стояла перед парнем на колене, у сцены юноша взял микрофон у ведущей, в другом конце площадки кто-то развернул плакат: «Ты моё чудо». Ещё одна пара замерла у дерева с красными лентами, и парень достал коробочку с кольцом. Все признания начались почти одновременно.

— Это рекламная акция? — прошептала Миджин.

Юри слушала не слова. Слова были разные: люблю, останься, начнем сначала, я понял, я ждал, я боялся. Под ними шли недосказанные фразы, нестройные, живые, человеческие: «Скажи да, иначе я развалюсь»; «Я не уверена, но все смотрят»; «Пожалуйста, пусть это будет красиво»; «Не называй его по имени». Последняя фраза резанула сильнее остальных. Юри обернулась и увидела у дерева пожилую женщину без пары, без камеры, без улыбки. В руках у неё был бумажный фонарь без желания и имени. Женщина смотрела на павильон так, будто пришла не на праздник, а к могиле, где теперь продавали сладости.

Сону шагнул ближе к Юри.

— Вы тоже это слышите?

— Что именно?

Он коснулся наушника в ладони.

— Отец сказал: «Не стой под светом, когда они смотрят».

Юри не успела ответить. Блогеры одновременно подняли камеры, и дождь начался ровно в этот миг: не мелкий, не случайный, не тот, который собирается минутами в запахе воздуха. Он появился, как включённая система орошения. Капли падали мягко и часто, но не портили плакаты, не гасили микрофон, не размазывали тушь на лицах девушек, которые плакали перед объективами. Бумажные фонари не намокали. На красных лентах вода собиралась круглыми точками и не стекала.

— Свет идеальный, — ахнула Миджин.

— Миджин.

— Я знаю, знаю. Но посмотри.

Юри не хотела смотреть и всё равно посмотрела. Павильон Шести Фонарей вспыхнул изнутри: первый дал тёплый жёлтый круг, второй — мягкий свет с розовым краем, третий дрогнул, будто внутри кто-то удержал недосказанное слово. Четвёртый зажегся резче остальных, красным надломом, пятый стал белым, похожим на открытую дверь, шестой разгорелся медленно, до золотой глубины. Толпа выдохнула. Кто-то закричал от восторга. Телефоны повернулись к павильону, и на экранах огни выглядели ещё ровнее, чем вживую.

Внутри у Юри всё стало холодным и тонким.

— Не надо, — сказала она.

Сону услышал не смысл, а тон, и повернулся к ней.

— Что?

За мостом, над тёмной водой, на долю секунды возник седьмой свет. Не фонарь, не предмет — только круглая бледность в месте, где не было крепления. Любой другой назвал бы это бликом, ошибкой линзы, отражением рекламного дрона, но Юри увидела золотое дно, хрупкие рёбра, дорожку света на воде и руку, которой больше не было.

Она схватилась за край стойки с картой фестиваля. Пластик больно впился в ладонь. Сону потянулся к ней, но остановился на полпути, будто вспомнил: помощь тоже может выглядеть как сцена. Это остановленное движение удержало её лучше, чем прикосновение.

— Юри? — Миджин наконец опустила камеру. — Ты белая.

— Мы уходим.

— Подождите, — сказал Сону. — Если это было то же самое…

— Мы уходим сейчас.

Но путь к выходу уже изменился. Люди стояли плотнее, чем минуту назад. Пары обнимались под дождём, блогеры комментировали прямые эфиры, ведущая на сцене кричала о чуде фестиваля. В толпе кто-то плакал, кто-то смеялся, кто-то повторял: «Это знак», и слово прилипало к мокрому воздуху.

Погасла первая гирлянда. Следом вторая. Через аллею прошёл мужчина в тёмной форме смотрителя — высокий, сухой, с фонарём в руке и длинным шестом для обслуживания ламп. Он двигался не против толпы, а сквозь неё: люди отступали до того, как успевали заметить его плечо. В другой руке у него был аварийный выключатель — красная коробка с кабелем, вырванным из щитка.

— Фестиваль закрыт.

Голос был негромким, но микрофоны вокруг поймали его и разнесли по площадке с лёгким треском.

— Эй! — крикнул ведущий. — У нас разрешение до десяти!

Мужчина поднял шест и ударил по линии ламп над павильоном. Стекло хрустнуло, ещё одна гирлянда погасла, и толпа завопила уже не от восторга. Миджин автоматически подняла камеру.

— Не снимайте, — сказал смотритель.

— Это общественное место.

Он оказался рядом с такой скоростью, что Юри не увидела перехода. Только что он был у щитка, теперь стоял перед Миджин. Шест скользнул вниз и выбил камеру из её рук не сильным ударом, а точным нажимом по ремню. Камера упала в мокрую траву.

— Вы что делаете?! — Миджин кинулась за ней.

Сону шагнул вперёд.

— Не трогайте её вещи.

Смотритель повернул к нему лицо. Черты были жёсткими, глаза — не злыми, а уставшими от чужой глупости. На бейдже темнело имя: Кан Тэхо.

— Ты уже слышал звонок? — спросил он.

Сону замолчал. Юри почувствовала, как вопрос прошёл между ними и сел точно в рану.

— Кто вы? — спросила она.

Тэхо посмотрел на неё. Его взгляд на секунду задержался на её запястье, будто там всё ещё была красная лента из детства.

— Человек, который портит романтику до того, как она начнёт убивать.

Он схватил ближайший бумажный фонарь с рамы, сорвал его и бросил в лужу. Туристы ахнули. Огонь внутри не погас: горел под дождём, под тонкой бумагой, в воде, как жёлтое око. Тэхо наступил на фонарь каблуком. Бумага хрустнула, свет дернулся и исчез. У дерева с лентами пожилая женщина зажала рот ладонью.

— Уходите. Все. Парк закрыт.

— Вы знаете про седьмой фонарь, — сказала Юри.

Он даже не моргнул.

— Его нет.

— Тогда почему вы испугались?

— Я не испугался. Я успел.

Сону поднял камеру Миджин. Корпус был цел, но экран не включался. Миджин смотрела на Тэхо так, будто готова была вцепиться ему в лицо.

— Вы разбили мою камеру.

— Я разбил дверную ручку, за которую вы уже потянулись.

— Это угроза?

— Это инструкция.

Юри сделала шаг к нему. Дождь не попадал ей в глаза. Он падал вокруг, по волосам и плечам, но лицо оставалось почти сухим, и от этого стало хуже.

— Моя мать исчезла здесь. Пятнадцать лет назад. После света над мостом.

Сону резко повернул голову к ней. Миджин перестала дышать. Тэхо молчал, и недосказанная фраза от него не пришла. Вообще ничего. Юри слышала чужие страхи в толпе, восторг, злость, желание выложить запись первой, но от Тэхо шла только плотная тишина, как закрытая дверь из металла.

— Вы знаете, что это было.

— Знаю, что будет, если вы останетесь.

— Не решайте за меня.

— Уже поздно для мягких советов.

Сону встал рядом с Юри, не касаясь её рукава.

— Нас обоих позвали сюда. Голоса родителей. Вы понимаете, что это значит?

— Да. Значит, парк нашёл, чем вас купить.

Сону побледнел. Юри почувствовала общий гнев раньше, чем успела его обдумать. Не доверие — нет. Доверие было медленным и требовало проверок. А злость оказалась мгновенной: на Тэхо, на его спокойствие, на то, что он говорил о матерях и отцах как о приманке, хотя сам явно знал больше, чем имел право скрывать.

— Если вы знаете, как вернуть их имена, говорите.

— Идите домой.

— Это не ответ.

— Это шанс.

Тэхо развернулся и снова ударил шестом по линии ламп. Павильон погрузился в полумрак. Шесть фонарей внутри больше не горели, но Юри видела на бумаге тёмные круги, будто свет оставил ожоги.

Людей вытесняли к выходу охранники. Ведущий спорил с организаторами. Девушка в белом кардигане плакала над промокшим букетом, а парень с кольцом растерянно спрашивал, что он собирался сказать. У дерева с красными лентами пожилая женщина исчезла. На траве остался её фонарь без имени.

Миджин наконец включила камеру. Экран мигнул, показал рябь, потом чёрный силуэт Тэхо вместо лица. Не размытое изображение, не засветку — фигуру без черт, вырезанную из кадра.

— Юри, — прошептала она. — Посмотри.

Но Юри смотрела не на экран. Над мостом уже не было седьмого света — только мокрые перила, тёмная вода и пустое место, которое умело ждать.

— Он скрывает путь, — тихо сказал Сону.

Юри не знала, был ли это выводом или желанием. Но услышала под его словами другое, несказанное, больное: «Если это шанс вернуть отца, я не позволю ему отнять его». В ней самой звучало то же самое, только с другим именем.

Они вышли из парка вместе — Юри, Сону и Миджин с мокрой камерой в руках. За воротами дождь сразу стал обычным: холодным, неровным, неприятным. Он заливал экран телефона, пачкал обувь, приклеивал волосы к вискам. Настоящий дождь не заботился о том, как человек выглядит.