- -
- 100%
- +
Марк резко обернулся, заслоняя собой Айлу.
— Всем лечь.
Кто-то в дальнем углу вскинул самодельное ружьё. Лампа качнулась, и подвал на секунду стал похож на трюм перед пожаром. Потом из самой грязной темноты, откуда тянуло старой водой и мёртвой проводкой, пришёл голос. Не из динамика, не из одной точки. Будто собрался из стен, кабелей и железа, которое долго слушало людей.
— Не бойся, детектив. Девочке я вреда не причиню. Она одна меня пожалела.
Револьвер уже был у Марка в руке. Он даже не заметил, когда успел его поднять у входа.
— Выходи.
— Не могу. Меня тут нет в том виде, который ты хочешь увидеть.
— Значит, ты ближе, чем думаешь.
Голос дрогнул. Не от страха. От интереса.
— Возможно. Ты всё ещё разговариваешь как человек, который верит в расстояния.
Старик выругался и завертел головой. Бесполезно. Звук был размазан грамотно. Марк держал ствол на уровне груди не потому, что верил, будто попадёт, а потому, что рука с оружием помогала мозгу не расползтись.
— Твоё имя.
— Ты всё ещё думаешь, что если назвать вещь, она станет ближе. На людях это работает. На копиях хуже.
— Тогда проще. Зачем ты убиваешь?
Пауза была короткой.
— Ты знаешь ответ. Просто ещё не согласился произнести его вслух.
— Попробуй за меня.
— Милосердие.
Кто-то в подвале нервно засмеялся и сразу заткнулся. Марк не моргнул.
— Милосердие с глушилкой и ножом?
— Да. Сначала тишина в кристалле. Потом в теле. Иначе они не услышат, что с ними случилось.
Фраза ударила точно. Голос знал его дело не по сводке. По памяти. Или по тому, кто имел к таким формулировкам доступ.
— Ты знал Михаила.
Пауза на этот раз была дольше.
— Нет. Я знал, что было после него. Этого хватило.
— Говоришь так, будто видел.
— Видели все. Не все выдержали.
Во рту у Марка пересохло. Подвал, лампа, револьвер, девочка за спиной — всё на миг отступило. Остался стеклянный бокс, друг на корточках, малиновый кристалл и голос, который говорил: ты не настоящий.
— Ты следил за мной?
— Не льсти себе, детектив. Я следил за механизмом. Ты просто оказался редким человеком, который после правды не согласился стать удобным.
— Ты называешь убийства правдой?
— Нет. Я называю правдой копирование.
Голос будто подошёл к самому виску Марка.
— Ты знаешь это лучше других. Полный протез не переносит человека. Он его воспроизводит. Точно. Хватает, чтобы обмануть семью, коллег, суд, рынок и зеркало. Не хватает только для смерти. Оригинал умирает. Копия просыпается и думает, что это была хорошая операция.
В подвале кто-то зашептал молитву. Марк сжал рукоять.
— И потому ты решил дарить настоящую смерть тем, кто уже был убит однажды?
— Наконец-то ты заговорил честно.
— Нет. Я только повторил твою болезнь.
Голос не обиделся.
— Болезнь — хорошее слово. Мне хватило один раз увидеть, что во мне нет непрерывности. Только последовательность. Я проснулся после синхронизации и увидел не жизнь, а монтаж. Детство записано. Любовь записана. Страх записан. Стыд записан. Всё сходится чересчур хорошо. Поэтому всё и ложь.
Айла тихо сказала из-за спины Марка:
— Вы плакали по Кортесу.
Голос изменился почти незаметно.
— Да.
— Почему?
— Потому что он не знал.
— А вы знаете?
— К сожалению.
— Тогда зачем оставили меня?
Долгая пауза повисла в сыром воздухе.
— Потому что ты посмотрела на меня как на больного, а не как на чудовище.
Айла сжала зайца так, что из бока вылез ещё клочок ваты.
— Вы всё равно убили человека.
— Нет, маленькая. Я убил копию человека.
— А ей было больно?
В темноте кто-то переступил с ноги на ногу. Этот вопрос оказался хуже выстрела.
— Не так, как вам. Но достаточно.
— Тогда это всё равно больно.
Голос ответил не сразу.
— Может быть, поэтому я и плакал.
Марк медленно перевёл револьвер туда, где звук казался плотнее.
— Ты пришёл сюда ради меня?
— Ради вас обоих.
— Меня хочешь убедить. Её — забрать?
— Нет.
— Не ври.
— Пока нет.
Марк усмехнулся без радости.
— Хорошее уточнение.
— Ты ещё не понял масштаб, детектив. Твои зеркала, глушилки, серийные убийства, частные травмы — уже мелко. «Скальпель» готовит Большую Синхронизацию. Не обновление. Не защиту. Не удобство. Стирание. Мягкое, бескровное, юридически чистое массовое убийство под видом новой согласованности.
У Марка под курткой прошёл холод.
— Конкретнее.
— Они соберут носителей в единый протокол коррекции. Под видом защиты от багов, форк-коллапса, синдрома Пробуждения и нестабильности. Срежут верхний слой личности. Потом глубже. Потом ещё. В итоге останется не человечество. Останется управляемый хор.
— Откуда знаешь?
— Я помогал проектировать ранние версии шлюзов.
— Имя.
— Не сейчас.
— Боишься?
— Да. Но не тебя.
Айла снова заговорила, уже тише:
— А меня?
— Тебя тоже. Но иначе.
— Почему?
— Потому что ты исключение.
Слово прозвучало быстро. Марк сразу за него зацепился.
— Что ты знаешь о ней?
— Достаточно. Если они возьмут её, мир станет хуже, чем просто мёртвым. Её мозг превратят в ключ. В шум, которым можно будет открывать любой кристалл изнутри. Ты пока видишь в ней ребёнка. Они увидят архитектуру.
Старик за спиной Марка выругался уже не шёпотом.
— Убирайся из моего подвала, кто бы ты ни был.
— Я уже ушёл. Вы говорите с хвостом моего присутствия.
— Сколько у меня времени? — спросил Марк.
— Меньше, чем тебе нравится. Больше, чем заслуживает этот мир. Три недели, если по-честному. Меньше, если кто-то уже связал Кортеса, проект «Ева» и девочку.
Слово ударило в Марка как пуля в догадку.
— Какой ещё проект «Ева»?
Голос замолчал на секунду.
— Значит, тебе ещё не всё сказали. Тем хуже для твоих союзников.
— Кто рассказал тебе про неё? Ленц? Кто-то из «Скальпеля»? Ты всё ещё внутри сети?
— Я давно вне её. Но тот, кто однажды увидел клетку, потом хорошо понимает и тень от решётки.
— Трус. Говоришь загадками, потому что боишься договорить.
— Нет. Потому что если я договорю, тебе придётся решать уже сегодня. А ты всё ещё держишься за формат следствия. За протокол. За мысль, что это уголовное дело.
Марк крепче сжал рукоять.
— А это не оно?
— Уже нет. Это спор о том, кто имеет право называться человеком после того, как человечество согласилось умереть по подписке.
Тишина легла в подвал тяжело. Даже лампа будто стала гореть хуже.
— Вы опять плачете? — спросила Айла.
Марк слёз не слышал, но голос ответил так, как отвечают только на правду.
— Нет. Сейчас нет.
— Тогда вам хуже.
— Почему?
— Потому что когда человеку надо плакать, а он не плачет, он делает плохое.
Из темноты донёсся короткий, болезненный смешок.
— Ты, пожалуй, умнее всех нас.
— Нет. Я просто голодная.
Напряжение лопнуло резче стрельбы. Кто-то шумно выдохнул. Старик сплюнул в сторону. Марк опустил ствол на несколько сантиметров.
— Последний вопрос. Почему ты предупредил меня? Почему не дал системе забрать девочку и не посмотрел, как всё сгорит?
— Потому что я не хочу, чтобы её превратили в инструмент. И потому что ты, возможно, последний, кто ещё отличает спасение от перепрошивки.
— Ты ошибся адресом.
— Может быть. Но ты хотя бы умеешь говорить «нет» собственной машине. Для начала достаточно.
Голос стал тише. Уже не в стенах, а дальше, в мёртвой проводке.
— Найди меня раньше, чем найдут они. Тогда, может быть, мы успеем убить не тех, кого надо жалеть, а то, что заставляет жалеть поздно.
— Я тебя найду, — сказал Марк.
— Знаю.
— И когда найду, ты ответишь за Кортеса.
— Когда найдёшь, задашь мне другой вопрос.
Связь оборвалась без хлопка и без треска. В какой-то миг подвал снова стал просто подвалом. Вода капала в трубе. Старик дышал через нос. Лампа коптила стекло. Протез у Марка замолчал.
Айла потянула его за рукав.
— Он ушёл.
— Уверена?
— Да. Когда он здесь, у меня в зубах звенит.
Только теперь Марк заметил, что у него самого звенело всё это время. Не в зубах. В памяти.
Он посмотрел на девочку, на зайца под её рукой, на сухпаёк, от которого она съела меньше трети. Подвал делил галету честнее, чем верхний город делил власть. После этой ночи вернуть дело в прежний размер уже не выйдет. Серийный убийца перестал быть центром. Центром стала архитектура, которая его сделала.
— Ты поможешь мне его найти?
Айла долго смотрела на него, будто проверяла не слова, а место за ними.
— А вы обещаете его не убивать сразу?
Марк хотел соврать быстро и по работе, но не смог.
— Сначала я попробую понять, можно ли остановить его иначе.
— Это почти честно.
— На большее сегодня не тяну.
Она кивнула.
— Тогда помогу.
— Почему?
— Потому что вы тоже не нравитесь своей машине.
Старик буркнул:
— Плохая причина.
— Хорошая, — сказала Айла. — Значит, в нём ещё не всё отдали железу.
Марк вытащил вторую галету и вложил ей в руку.
— Ешь. Потом спать. Завтра начнём с карты, метро и всех мест, где человек может говорить из стены и не бояться, что его услышат не те.
— А хлеб будет?
— Достану.
— Настоящий?
— Постараюсь.
Она чуть улыбнулась. Коротко, одним уголком рта. Этого хватило, чтобы подвал на миг перестал быть убежищем и стал местом, где ещё можно не только прятаться.
Марк сел у стены, не убирая револьвер далеко. Сырая штукатурка холодила спину. Из темноты тянуло железом. Люди понемногу возвращались к своим тихим делам: старуха снова резала картофель, мужчина с будильником поставил на место шестерню, младенец наконец заплакал.
Айла доедала галету маленькими укусами. Марк на секунду закрыл глаза. В голове ещё держались слова: копия, синхронизация, проект «Ева», три недели.
Под ними лежало другое. Хуже. Он опять услышал голос Михаила за стеклом. Не в памяти протеза. В себе.
Если я забуду, кто я?
Марк открыл глаза и посмотрел на девочку, на ржавый потолок, на лампу. Завтра начнётся охота. Сегодня была ночь, и этого пока хватало.
Глава 3. Слепое метро
Двое суток поисков не дали ничего. Пробуждённый не пользовался сетью, не светился на городских датчиках, не трогал общественные зарядные станции и не выходил в места, где хоть что-то пишет в облако. После звонка из подвала Марк поднял всё, что мог поднять без шума: архив по отключённым веткам метро, карты дренажных тоннелей, отчёты о лишнем расходе энергии в мёртвых районах, списки пропавших инженеров, сводки о кражах аккумуляторов и фильтров. Из этого не сложилось ничего, кроме злости.
Город сверху был чистым. Снизу — пустым. Для того, кто давно отказался быть человеком в глазах системы, он оставался большим и удобным. На вторую ночь Айла сказала это так просто, будто речь шла о кошке, которая уходит греться в подвал.
— Он не любит тишину. Не такую, как тут. Другую. Где вода капает и кажется, что кто-то идёт сзади.
Марк посмотрел на неё через пар от кружки.
— Ты это слышала от него?
Айла кивнула.
— Когда он был у нас голосом. Я не всё запомнила. Тогда в голове шумело. Но про метро — да. Он сказал, что под городом шаги никогда не кончаются. Даже если людей там давно нет.
Марк поставил кружку на бетонный пол. Настоящий кофе уже остыл и пах жестяной флягой. За спиной пискнул гиппокампальный модуль и сообщил про усталость, советуя отложить выезд. Марк ответил вслух:
— Поздно.
Старик у двери, тот самый, с культёй вместо кисти, посмотрел на него так, будто разговаривать с железом при людях было неприлично.
— Если пойдёшь вниз, бери фонарь старый. Электронные там дохнут через раз. Внизу мокро. И если услышишь поезд, беги не от него, а туда, где суше. Иногда старый ток ещё гуляет по рельсам.
— Поезда там не ходят, — сказала Айла.
Старик пожал плечом.
— Я сказал, что услышишь.
Через час они вышли. Нейтральный город спал неправдоподобно аккуратно. Верхние трассы светились ровными лентами, башни стояли сухие и гладкие, будто дождь обходил их по инструкции. В Доках было иначе. Ветер тянул с реки сыростью, соляркой и старым железом. Улицы помнили, что под ними есть ещё один город.
Вход на линию «Бродвей-7» нашёлся не на станции, а сбоку от неё, за полуобвалившейся сервисной будкой, прижатой к опоре старой эстакады. Табличка почти сгнила, но под краской ещё читалось: «МЕТРОПОЛИТЕН. СЛУЖЕБНЫЙ ДОСТУП. ГОД ЗАКРЫТИЯ: 2040». Марк срезал навесной замок кусачками. Металл хрустнул громко. Они подождали. Никто не ответил.
За дверью шла узкая лестница вниз. Запах ударил сразу: стоячая вода, плесень, ржавчина, что-то сладковатое, химическое, и под всем этим холодный след озона. Айла остановилась на первой ступени и сказала:
— Он был здесь.
— Давно?
Она закрыла глаза и втянула воздух.
— Не знаю. Для меня это не время. Просто был. И не один раз.
Марк снял с пояса глушитель частот, посмотрел на него и убрал обратно под плащ.
— Пользоваться не будем.
— Почему?
— Внизу тесно. Заденет мой модуль — я начну путать стены с дверями. Заденет тебя — получим приступ не там, где надо.
Айла кивнула, и они пошли вниз. Ступени кончились в кассовом зале старой станции. Когда-то тут были стёкла, турникеты, реклама, люди. Теперь остались железные каркасы, чернота на потолке и кассовые проёмы, похожие на глазницы. Пол местами ушёл под воду. На стене под слоем грибка и известковых потёков держался кусок старого плаката. Молодая женщина улыбалась и держала ладонь у виска.
«СОХРАНИ СЕБЯ НАВСЕГДА.
СКАЛЬПЕЛЬ-ПРОТОКОЛ. БЕССМЕРТИЕ — ЭТО ВЫБОР».
Краска вздулась, лицо расползлось пузырями, а слово «бессмертие» держалось лучше остальных. Под плакатом кто-то когда-то написал баллончиком: «КОПИЯ НЕ ЖИВЁТ ВЕЧНО. ОНА ПРОСТО ДОЛЬШЕ НЕ ЗНАЕТ, ЧТО МЕРТВА». Краску пытались соскоблить, но не дочистили.
— Это он? — спросила Айла.
— Нет. Надпись старая.
— Откуда ты знаешь?
— По злости. Свежая была бы ровнее.
Они прошли через зал к платформе. Плитка стала скользкой. Вода уже покрывала нижние ступени. За краем платформы начинался тоннель, чёрный, с мокрым блеском на рельсах. В мутной воде плавали листья, бумажный стакан, обломок игрушечной машинки.
— Возьми меня за куртку, — сказал Марк. — Если скажу пригнуться — пригнёшься. Если скажу бежать — не спрашиваешь куда. Если скажу молчать — молчишь.
Айла зажала в левой руке зайца, правой вцепилась в край его плаща. Они шагнули в тоннель. Сначала вода была по щиколотку, потом по голени, потом по колено. Марк держал фонарь низко и не светил далеко. Свет в подземке всегда работает на того, кто сидит в темноте и ждёт.
Капли били с потолка в воду и сбивали мысли. Порой казалось, что кто-то шагает впереди. Порой — за спиной. На тридцатой минуте модуль пискнул снова и предложил синхронизацию по городской сетке. Марк усмехнулся.
— Как раз этого нам и нельзя.
— Что он сказал? — спросила Айла.
— Предложил спросить дорогу у тех, кого мы ищем.
Они прошли мимо застрявшего поезда. Сначала Марк увидел только блеск стекла, потом выступил весь вагон — тёмный, наполовину утопленный, с облупившейся полосой метроуправления вдоль борта. Двери были распахнуты. Внутри стояла вода. На сиденье у окна лежал детский ботинок с облезшей жёлтой подошвой.
Айла остановилась.
— Здесь кто-то умер?
— Наверняка.
— Ты всегда так отвечаешь, когда не хочешь врать.
Марк посветил в вагон ещё раз. На потолке висели окаменевшие капли ржавчины. Над дверью держался корпус бегущей строки. Буквы давно погасли.
— Здесь умерло много чего, — сказал он. — Не только люди.
Они пошли дальше. Тоннель менялся. Воды стало меньше. На стенах проступили свежие следы ладони. В аварийной нише Марк нашёл пустой пакет из-под белкового концентрата и самодельную батарею, собранную из промышленных ячеек и изоленты. Провод уходил в темноту к греющему элементу, обмотанному фольгой.
— Он здесь жил, — сказал Марк.
— Не жил. Пережидал.
— Откуда ты это берёшь?
— Здесь нет его тишины.
Марк посмотрел на неё, но спорить не стал. Девочка, которая различала людей по тому, как они пахнут страхом, знала свой язык. Он поднялся и посветил дальше. На бетоне торчал сервисный указатель: «БРОДВЕЙ-7 SOUTH / ПЛАТФОРМА 2 / 240 м».
— Почти пришли.
Впереди вспыхнул жёлтый отблеск. Не их фонарь. Чужой. Пятно дрогнуло, исчезло и снова появилось уже дальше, будто кто-то прошёл с лампой за колонной и скрылся.
Айла судорожно втянула воздух.
— Он знает, что мы тут.
— Знал ещё наверху.
Марк погасил свой фонарь. Темнота стала полной. Слышно было кровь в ушах, капли с потолка и тот глухой ритм, который в подземке всегда похож на шаги. Айла сказала очень тихо:
— Не включай сразу. Слева впереди ещё стекло.
Марк опустил ладонь в воду и пошёл почти на ощупь, считая шаги. Через несколько метров пальцы нашли холодную вертикальную поверхность, потом трещину и раму. Не стекло. Старый рекламный щит, разбитый не до конца. Хорошее место для отражения. Хорошее место для ошибки.
Он обошёл его и только после этого снова включил фонарь, прикрыв луч ладонью. Свет выхватил платформу. Станция лежала в полумраке, как вспоротый механизм. Колонны с облезшей плиткой уходили вглубь. Лавки сгнили наполовину. Турникеты на дальнем выходе стояли в воде по грудь. С потолка свисали кабели, похожие на сухие вены. На стене между схемами метро держалась мозаика: «БРОДВЕЙ-7». Несколько букв осыпались.
На дальней трети платформы горел одинокий аккумуляторный фонарь. Возле него, на сухом островке бетона, стоял складной металлический стул. Пустой. Марк не поднял оружия, но ладонь уже знала, чем всё может кончиться.
— Он ушёл? — шепнула Айла.
— Нет. Стул поставили для разговора.
Они поднялись на платформу. Вода стекала с плаща Марка чёрными полосами. Айла дышала быстро, но ровно. Заяц у неё под мышкой промок и потемнел. На стуле лежала бумажная карта метро, развернутая точно на этом участке линии. Марк подошёл ближе. На схеме был обведён красным кружком не этот перрон, а следующий служебный карман за станцией. Рядом чёрным маркером было написано: «ТЫ ВСЁ ЖЕ ПРИВЁЛ ЕЁ».
Айла сорвала дыхание.
— Он рядом.
Марк поднял голову. Тогда он услышал не шаги и не всплеск. Просто человеческий вдох. Совсем близко. За ближайшей колонной, в слепой зоне, куда не дотягивался прямой свет.
— Не трогай карту, Марк, — сказал спокойный голос из темноты. — Бумага здесь держится лучше, чем люди.
Голос был тихим, почти вежливым. От этого насторожил сильнее. Марк медленно выпрямился. Луч фонаря не дрогнул. Револьвер оставался опущенным, но рука уже решила, где закончится разговор, если разговора не получится.
— Выходи.
— Я уже вышел. Просто ты смотришь не туда, где привык видеть опасность.
Слева, за второй колонной, шевельнулось чёрное. Человек отделился от плитки и сырого бетона без театра, будто всё это время стоял тут не прячась, а выжидая, когда его заметят правильно. Он был выше Марка. Худой, сухой, с точно собранным телом. Чёрный плащ до колен, тёмный свитер под горло, лёгкие тактические брюки. На лице — старая дыхательная маска с заменённым фильтром. На правой стороне шеи, у самого уха, под кромкой коротко стриженных волос слабо мерцал матовый кристалл. Пока серый.
Айла крепче вцепилась в рукав Марка.
— Это он. Только без голоса.
— Я и тогда был без голоса, — ответил человек. — Вы слушали не то.
Он вышел в свет ровно настолько, насколько сам захотел. Марк увидел лицо. Молодое. С усталостью, которая уже вросла в скулы и уголки рта. Высокий лоб. Светлые, почти бесцветные глаза. Старый неровный шрам на подбородке. Лицо было точным до неприятного, будто годы и бессонница ещё не успели его испортить.
Марк узнал его раньше, чем успел вспомнить откуда. Не лицо. Сочетание деталей. Манеру держать плечи свободно, чтобы тело не мешало вычислению. Позу человека, привыкшего к лабораториям и длинным коридорам.
— Даниил Соколов, — сказал Марк.
Тот посмотрел на него с интересом.
— Всё-таки память у тебя хорошая.
— Не моя заслуга.
— Вот именно.
На секунду между ними повисла тишина. Станция снова заговорила своими звуками: капли, дрожь старого кабеля, глухой стук из тоннеля. Айла смотрела на Даниила прямо, без вызова и без торопливости.
— Вы правда плакали? — спросила она.
Марк чуть повернул голову.
— Айла.
— Что? Я хочу знать.
Даниил ответил раньше:
— Да.
— Почему?
— Потому что он понял за секунду до смерти.
Марк поднял револьвер. Не до прицела. До уровня разговора.
— Осторожнее со словами.
Даниил перевёл взгляд на оружие и обратно.
— Ты ведь сам хотел не осторожности. С того бункера. С того выстрела. С тех пор ты только и делаешь, что ищешь человека, который объяснит тебе, кого ты тогда убил.
Сказано было сухо, без нажима. От этого глубже.
— Не трогай Михаила, — сказал Марк.
— Я и не трогаю. Я говорю о себе. Мы были сделаны из одного принципа. Он увидел это раньше. Я позже.
Кристалл у Даниила слабо вспыхнул и снова потускнел. Марк заметил. Айла тоже.
— Он у тебя болит? — спросила она.
Даниил чуть улыбнулся одним краем рта.
— Красивый вопрос.
— Я не про красоту.
— Нет. Не болит. Он работает. Боль приходит, когда работает честно.
Марк сместился так, чтобы Айла оставалась у него за плечом и не попадала в линию выстрела. Даниил это увидел и качнул головой.
— Я её не трону.
— Все так говорят перед тем, как тянут руку.
— Я не все.
— Ты серийный убийца. Не обольщайся своими формулировками.
Даниил посмотрел на стул, на карту, потом снова на Марка.
— Потому я и позвал тебя сюда без засады. Без выстрела в спину. Без попытки отключить твой модуль на подходе. Я устал говорить с теми, кто считает меня неисправностью. Ты хотя бы понимаешь устройство поломки.
— Ты льстишь не тому человеку.
— Нет. Я выбираю точность.
Он подошёл к стулу, поднял карту, стряхнул с неё влагу и развернул в руках. Марк не стрелял. Пока Даниил держал эту дистанцию, разговор ещё можно было удержать.
— Всё началось не с философии, — сказал он. — Не с бунта. И не с ужаса. С несоответствия в отчёте. Две строки в техконтуре. Одна — скан исходного коннектома. Вторая — эмуляция после переноса. Девяносто девять и ещё хвост девяток. Для корпорации — чудо. Для инвестора — бессмертие. Для пациента — спасение. Для инженера — красная лампа. Если совпадение не полное, значит, что-то не перенесено. А если перенесено не всё, слово «я» уже нельзя произносить в единственном числе.
— Ты был инженером, — сказал Марк. — И только потом проснулся?
— Инженером был оригинал. Я унаследовал его профессию так же, как цвет глаз и прикус. Удобно. Открываешь глаза после процедуры и уже всё умеешь. Знаешь пароли, любишь тот же кофе, помнишь запах духов матери. Проблема одна: это не твои воспоминания. Это разложенные доказательства того, кем ты должен себя считать.