Скажи это до конца

Глава 6. Отец Май и решение о сносе

Лапшичная пряталась в переулке за административным кварталом, между аптекой и лавкой с батарейками. Внутри пахло бульоном, влажными куртками и чистящим средством; экран над стойкой делал лица посетителей плоскими и усталыми.

Май пришла на семь минут раньше. Отец уже сидел у окна: чашка зелёного чая, нетронутая миска лапши и серая папка. На воротнике рабочего пиджака темнела пыльца: он снова весь день ходил вокруг храма, измерял влажность, фотографировал трещины и превращал боль в пункт отчёта.

Она задержалась у стола на лишнюю секунду. Отец поднял глаза.

— Ты похудела.

— Зато ты начал с личного, — сказала Май, садясь напротив. — Прогресс.

Он не улыбнулся, только подвинул к ней меню, хотя заказ уже был сделан.

— Здесь по-прежнему хорошая лапша с водорослями.

— Я помню.

За стеклом люди шли с прозрачными зонтами. Дождя не было, но влажные лепестки уже прилипали к куполам. Официант поставил перед Май миску; пар поднялся и исчез между ними. Отец взял палочки, но есть не начал.

— Как мастерская?

— Стоит на месте.

— Я спрашивал не об этом.

— Тогда формулируй точнее.

Он выдохнул через нос. Май опустила взгляд к лапше: кружок зелёного лука медленно вращался у половинки яйца. Всё в миске было правильным, кроме причины их встречи.

— Я видел документы по переносу храмовых табличек, — сказал отец. — Настоятель передал тебе работу?

— Бабушка обещала. Я заканчиваю.

— Ты не обязана брать на себя всё, что она не успела.

Май усмехнулась.

— Странно слышать это от человека, который всю жизнь называл чужие корни зоной ответственности.

Отец отложил палочки. На пальцах темнели следы земли.

— Я пригласил тебя не спорить о бабушке.

— А о чём?

Он положил ладонь на серую папку. Май поняла ещё до шороха пластика, до листа с заголовком: «Заключение о состоянии старой сакуры храма Юки». Пар ударил ей в лицо, и вдруг стало тесно в собственном пальто.

— Нет.

— Ты ещё не прочитала.

— Мне не нужно читать, если ты принёс это на ужин.

Отец открыл папку. Внутри лежали фотографии ствола, схемы, таблицы, отметки красным. На одном снимке кора расходилась тёмной раной; на другом ветвь над каменной дорожкой была обведена пунктиром.

— Сердцевинная гниль продвинулась дальше, чем мы думали. — У основания ствола пустота. Несколько крупных ветвей держатся хуже, чем показывал прошлогодний осмотр. После цветения нагрузка изменится, но риск останется. Если будет сильный ветер…

— Весной всегда ветер.

— Именно.

Май смотрела на фотографии и видела бабушку с маленьким фурин, старые эма, Хану с её опоздавшей фразой и Рэна под дождём, сдвигающего зонт к ней так, будто это ничего не значило.

— Ты хочешь её срубить.

— Я рекомендую санитарное удаление аварийного дерева.

— Как удобно. Если сказать «санитарное удаление», это уже не звучит как убийство.

— Май.

— Что? Неправильный термин?

— Дерево не человек.

— Для тебя — да.

Отец выдержал паузу. В кухне кто-то уронил металлический половник, и Май вздрогнула раньше, чем успела приказать себе не реагировать.

— Для меня это объект живой природы с высокой культурной ценностью и критическим уровнем риска. Поэтому я делал повторные замеры. Поэтому спорил с советом, когда они хотели закрыть территорию ещё неделю назад.

— Благородно.

— Не делай вид, что я пришёл сюда с удовольствием.

Май сжала палочки. Дерево под пальцами было гладким, одноразовым и лёгким.

— Бабушка умерла меньше трёх месяцев назад. Мастерскую я ещё не разобрала. В храме лежат её таблички. В городе висят плакаты про последнее цветение. И теперь ты приносишь фотографии гнили, потому что так проще?

— Потому что, если ветка упадёт на ребёнка, ты не простишь мне молчания.

— Не прикрывайся мной.

— Я отвечаю за заключение.

Он говорил спокойно: будто уже оставил только то, что можно подписать и подшить.

— Дерево не становится менее опасным оттого, что его любят, — сказал отец.

Палочки в руках Май треснули. Одна половинка переломилась у основания, острый край впился в большой палец; на белом дереве выступила точка крови.

— Дай посмотрю.

— Не надо.

— Май, ты поранилась.

— Это не опасно.

Он замер. Она поняла, что сказала чересчур много, но остановиться уже не могла. Чересчур долго всё в ней держалось на аккуратности: подписанные коробки, чистые кисти, выверенные отказы.

— Ты всегда так, — тихо сказала она. — Сначала заключение. Потом решение. Потом объяснение, что иначе было нельзя.

— Мы говорим о дереве.

— Конечно. Мы всегда говорим о чём-то другом.

Он посмотрел внимательнее, без раздражения.

— Если ты хочешь спросить о матери, спроси.

Май коротко рассмеялась, и звук не имел отношения к смеху.

— За ужином? Между лапшой и сносом?

— Ты сама начала.

— Нет. Я продолжила. Начал ты давно.

Отец закрыл папку, аккуратно совместил края листов.

— Твоя мать не имеет отношения к состоянию дерева.

— Удобно, когда всё можно разделить.

— Не всё разделяется. Но и не всё можно смешивать.

Он провёл ладонью по лицу, и Май впервые заметила, что он постарел: не седина и не морщины, а линия плеч и молчание после её слов.

— Бабушка верила, что сакура хранит память.

— Твоя бабушка верила ещё и в то, что треснувшую чашку можно вернуть к жизни, если хватит терпения.

— И была права.

— Чашка не падает на людей во время шторма.

Май отодвинула миску. Бульон плеснулся о край.

— Значит, всё? Ты уже решил?

— Решит городской совет.

— По твоему заключению.

— По фактам.

— Факты тоже выбирают, как показать.

За окном порыв ветра сорвал с ветки россыпь лепестков; они осели у двери лапшичной, где их тут же размазала подошва вошедшего курьера.

— Я не хочу уничтожать память твоей бабушки, — сказал отец.

— Но уничтожишь.

— Я хочу, чтобы никто не пострадал.

— Ты умеешь сохранять растения, но не людей.

Отец медленно перевёл взгляд на неё. Май поднялась. Стул громко скрипнул по полу, несколько посетителей обернулись, и она ненавидела это почти так же, как серую папку: семейные трещины не должны были попадать под чужой свет.

— Я закончу таблички.

— Это не отменит решения.

— Я знаю.

— И не уезжай ночью одна. Дождь обещали после десяти.

Забота, сказанная тем же голосом, что и диагноз дерева, ударила неожиданно. Май сунула сломанную половинку палочек в карман пальто — как улику.

— Погоду ты умеешь предупреждать. Очень полезный навык.

Отец ничего не ответил.

***

Рэн стоял у входа с пакетом документов и понимал, что должен уйти. Сейчас. Но ноги оставались на месте.

Дверь лапшичной была приоткрыта: курьер не закрыл её до конца. Рэн держал под мышкой конверт с копиями разрешений и списком старых школьных фондов. Он собирался передать Май бумаги быстро, может быть, даже без шутки: после истории Ханы и Такэо шутки требовали осторожности.

Потом он услышал голос Май — негромкий, натянутый, как леска. Мужчина отвечал спокойно и устало. Рэн видел его у храма: ботаник Сиракава, консультант городского совета. Отец Май.

Рэн уже потянулся к двери, чтобы закрыть её и отойти. Чужие семейные разговоры не были материалом. Но фраза отца прозвучала чётко:

— Дерево не становится менее опасным оттого, что его любят.

Рэн замер. Так говорят люди, которые заранее приняли боль как побочный эффект правильного решения. Он отступил к стене, чтобы его не было видно из окна. Пакет документов тихо хрустнул под пальцами. Когда Май ответила, в её голосе уже не было привычной сухости.

— Ты всегда так. Сначала заключение. Потом решение. Потом объяснение, что иначе было нельзя.

Рэн закрыл глаза. У каждого человека есть лицо для мира и есть момент, когда это лицо снимают не для тебя. Он знал эту границу: сам годами улыбался до вопроса и переводил боль в композицию, потому что картинку легче контролировать, чем правду.

Через щель двери он видел кусок стола, серую папку, край миски и руку Май. Пальцы сильно сжимали палочки. Когда дерево треснуло, он сделал шаг вперёд и остановился. Что он скажет, если войдёт? «Не ссорьтесь»? «Я знаю, каково это — бояться, что тебя сотрут»? Непрошеное утешение всегда звучит как присвоение места рядом. Май его не звала.

Голос отца стал тише, слов Рэн не разобрал. Потом Май сказала:

— Ты умеешь сохранять растения, но не людей.

Фраза легла между ними как неровный скол. Не реплика для вебтуна, а то, что человек выбрасывает, когда больше не может держать.

Рэн опустил взгляд на пакет. Через прозрачную папку проступал синий штамп администрации: «Материалы по объекту храм Юки». Сакура уже стала объектом. Май, наверное, тоже всю жизнь пыталась стать чем-то удобным для описания: реставратор, внучка, дочь, человек, который уедет и не будет мешать чужим решениям.

Дверь открылась резко. Рэн отступил за выступ стены. Май вышла первой. Она не плакала; лицо было собранным, прямым. Такие лица трудно рисовать: если провести линию мягче, соврёшь; если жёстче, сделаешь карикатуру.

Она остановилась под вывеской, достала телефон и тут же убрала. Потом заметила кровь на пальце и прижала её к салфетке. Рэн стоял в тени у автомата с напитками и не дышал. Ему хотелось выйти, сказать хотя бы: «У тебя палец». Нет. «Я принёс документы». Ещё хуже. «Я не слышал». Самая большая ложь.

Май подняла голову. На секунду ему показалось, что она его заметила, но взгляд прошёл мимо: по мокрому асфальту, закрытым ставням соседней лавки, низким облакам над проводами. Потом она пошла к трамвайной линии быстро, как ходят люди, которые боятся замедлиться.

Через несколько секунд из лапшичной вышел её отец. Он не пошёл за ней сразу. Постоял у двери с серой папкой; в свете вывески его лицо было не холодным и не жестоким, просто очень усталым.

Рэну стало неловко за собственную злость. В кадре зритель сразу выбирает, кого жалеть. В жизни оба могли быть правы ровно настолько, чтобы ранить друг друга без злого умысла. Отец Май посмотрел ей вслед, но не окликнул. Он тоже не знал, имеет ли право догонять.

Когда мужчина вернулся внутрь, Рэн вышел из тени. Пакет документов стал влажным по краю от его ладони. Он посмотрел на улицу, где Май уже исчезла за поворотом, и впервые за долгое время не захотел ничего зарисовать. Сцена не была слабой. Просто она была не его.

***

В мастерской свет горел только над рабочим столом; остальное тонуло в синеватой темноте. За окнами начался мелкий косой дождь; он шуршал по вывеске и собирался тёмной ниткой на подоконнике. Пахло старой древесиной, рисовой бумагой и холодной золой благовония.

Май сидела без пальто, в сером свитере с закатанными рукавами. На столе лежала простая белая чашка с тонкой трещиной от края к донышку. Хорошая вещь для рук, которым нужно было вспомнить порядок: очистить, смешать лак, нанести, ждать. Вещь не требовала объяснений.

Она взяла тонкую кисть. Пальцы дрогнули, и капля лака легла не туда, расползлась тёмным пятном по белой глазури.

— Отлично, — сказала Май пустой мастерской. — Очень профессионально.

Она потянулась за салфеткой, задела баночку с золотой пудрой и успела поймать её у края. Несколько крупинок вспыхнули на чёрном коврике. В детстве Май казалось, что бабушка хранит в таких баночках не пудру, а терпение. Сейчас это казалось жестоким: не всё можно склеить, не всё нужно показывать золотом.

В дверь постучали. Май сначала решила, что это дождь. Потом стук повторился — осторожный, не настойчивый. Так стучат люди, которые заранее готовы уйти.

Она вытерла пальцы и открыла. На пороге стоял Рэн: влажные волосы, тёмные пятна дождя на куртке. В одной руке он держал пакет документов, в другой — её рабочие перчатки с серыми следами глины. Май не заметила, что оставила их в храме.

— Ты забыла.

Без улыбки, без обычной защиты шуткой. Просто протянул. Это оказалось опаснее любой шутки.

— Спасибо.

Рэн кивнул, но не ушёл. Посмотрел не на неё — на стол за её спиной, на чашку, кисть, пудру.

— Поздно работаешь.

— У чашек нет расписания.

— У людей тоже иногда.

Она сжала перчатки.

— Ты принёс документы?

— Да. Копии из архива и список старых школьных фондов. Для следующей таблички.

Он положил пакет на столик у двери, не проходя внутрь без приглашения. Май заметила это и разозлилась на себя.

— Можешь оставить там.

— Уже.

Дождь за его спиной усилился. Рэн стоял в полосе света, усталый: тени под глазами темнее, пальцы чересчур крепко держали ремень сумки.

— Ты ел? — спросила она раньше, чем успела остановиться.

Он моргнул.

— Это забота или попытка выяснить, не испорчу ли я вид, если умру на пороге?

— Второе.

— Тогда ел.

Шутка прозвучала механически и сразу погасла. Май отступила от двери.

— Заходи. Дождь.

Он вошёл, снял обувь у порога и остался на краю комнаты, будто мастерская стала храмом с правилами, которые он ещё не выучил. Май вернулась к столу, надела перчатки. Одна села неровно: ткань цеплялась за пластырь. Рэн заметил.

— Палец?

— Палочки оказались слабее, чем выглядели.

— Бывает. Некоторые вещи ломаются не в тот момент.

— Я не спрашиваю, — сказал он тихо.

— О чём?

— О том, о чём ты не хочешь говорить.

Кисть остановилась над чашкой.

— Очень благородно.

— Нет. Просто поздно понял, что иногда вопрос — это тоже способ вломиться.

Май медленно опустила кисть в лак.

— Ты слышал?

Рэн не стал делать вид, что не понял.

— Не всё.

— Достаточно?

— Да.

Значит, он видел. Слышал голос, которым она говорила с отцом. Теперь в его голове есть ещё одна Май — та, у которой ломаются палочки в руках.

— Понятно.

— Май…

— Не надо.

Он замолчал. Она провела кистью вдоль трещины. На этот раз чёрный лак лёг ровнее. Золотую пудру нужно было наносить позже, но Май всё равно открыла баночку — просто чтобы занять руки.

— Я не собирался использовать это, — сказал Рэн.

— Великодушно.

— Я серьёзно.

— Вот именно.

Пудра на кончике шпателя дрожала. Любое неосторожное дыхание разнесло бы золото по столу, рукавам, полу.

— Ты сейчас смотришь так, будто уже выбираешь ракурс.

Рэн тихо выдохнул.

— Я не рисую тебя.

— Рисуешь. Даже когда планшета нет.

Он не ответил сразу. Свет лампы оставлял половину его лица в тени. На виске прилип мокрый лепесток — случайный, нелепый, принесённый дождём. Обычно Рэн сам посмеялся бы, но сейчас даже не замечал.

— Не рисуй меня такой, — сказала Май.

Фраза вышла тише, чем она хотела. Не приказ. Почти просьба.

— Какой?

Можно было сказать: слабой. Злой. Дочерью, которую до сих пор можно ранить серой папкой. Девочкой, которая собирается уйти первой.

— Никакой. Просто не надо.

Рэн кивнул без попытки смягчить.

— Хорошо.

Май отвернулась к чашке. Трещина темнела на белой поверхности: ещё не золотая, ещё не спасённая. Просто видимая.

— Отец прав, — сказала она внезапно. — В техническом смысле. Если дерево опасно, оно опасно.

Рэн подошёл ближе, но остановился на другой стороне стола.

— А в не техническом?

— В не техническом он тоже всегда прав.

— Мой редактор говорит, что правота — плохой заменитель нежности.

Май почти улыбнулась.

— Умный редактор.

— Ужасный человек.

Она коснулась пудрой края лака. Золото пристало неровно, пятнами: не шов, только намёк. Рэн смотрел на чашку, не на неё.

— Мой отец не злодей. Было бы проще, если бы был. Он правда думает о безопасности. Правда… — она запнулась, ненавидя следующее слово, — заботится. Просто у него забота всегда приходит с документами.

— Некоторые люди иначе не умеют держать что-то важное.

Май подняла голову.

— Ты теперь на его стороне?

— Я сейчас не на стороне. Я рядом с дверью, помнишь? Очень безопасная позиция.

Это была почти шутка — слабая, осторожная. Но в ней уже не было прежней защиты, и Май стало легче дышать.

— Мне не нужна жалость.

— Я не принёс жалость.

— А что принёс?

Он кивнул на пакет у двери.

— Документы. Перчатки. И, кажется, плохое понимание того, когда нужно уйти.

Май хотела сказать: тогда уходи. Не сказала. Вместо этого закрыла баночку с пудрой и поставила её между ними.

— Завтра посмотрим следующую табличку.

— Завтра, — согласился Рэн.

Он не спросил, будет ли она в порядке. Не сказал, что всё наладится. Просто подвинул чистую салфетку к рассыпанному золоту.

Май посмотрела на его руку. Ей захотелось накрыть её своей — проверить, можно ли остаться рядом и не стать слабее. Она не накрыла.

— Лепестки намокнут.

Рэн заметил прилипший к виску лепесток и аккуратно снял его.

— Тогда оставлю здесь?

— На подоконник.

Он положил лепесток у окна, рядом с чашкой, которую бабушка когда-то склеила золотом. Дождь за стеклом стихал. В мастерской пахло лаком, мокрой тканью и работой не на одну ночь.

Когда Рэн ушёл, Май долго смотрела на белую чашку с неровной тёмной линией. Золота на ней было совсем немного, но трещина уже перестала быть невидимой.

Глава 7. Второй лепесток

Утро после ссоры с отцом вымылось до почти жестокой прозрачности. В Касуми так бывало: ночью город пах мокрым деревом, пылью мастерской и несказанным, а к утру становился очень ясным, будто ни у кого здесь не было права прятать следы. Солнце лежало на ступенях храма Юки тонкими прямоугольниками, в низких кустах сушились капли, под навесом мерно постукивали таблички эма. Ветер шевелил их осторожно, словно боялся разбудить то, что люди оставили на дереве.

Май пришла раньше Рэна и сказала себе, что это из-за работы. Так было проще. Работа не спрашивала, почему всю ночь в памяти возвращались слова отца: дерево не становится менее опасным оттого, что его любят. Работа не замечала, как трудно удерживать кисточку, когда внутри еще дрожит злость. Она позволяла поставить коробки ровно, разложить таблички по возрасту, степени повреждения и породе дерева, проверить влажность и подготовить мягкие салфетки.

На столе под храмовым навесом лежали эма из старого хранилища. У одних края были объедены временем, на других чернила расплылись так, что просьбы к богам стали похожи на следы дождя. Май работала в перчатках, но через тонкую ткань все равно чувствовала шероховатость дерева.

Одна табличка не сразу поддалась. Она застряла между двумя более новыми, будто ее специально спрятали. Май осторожно раздвинула связку, сняла потемневший шнурок и положила находку на белую бумагу.

Сначала почувствовала запах. Старая тушь пахла не резкостью, а сухой глубиной: коробкой с письмами, которую много лет не открывали, школьными кабинетами, мокрой бумагой, пальцами, испачканными черным у края ногтя. Май наклонилась ближе.

На лицевой стороне почти стерлось имя. Остались первые штрихи, будто человек остановил кисть в последнюю секунду. Ни просьбы, ни даты, ни адресата. Только обрывок имени и несколько линий, не складывающихся в понятную фразу. Но рука, написавшая их, была уверенной для случайного посетителя.

Май нахмурилась.

— Настоятель говорил, что все таблички из этого ящика связаны с последними годами перед закрытием старого школьного корпуса, — сказала она, хотя рядом никого не было.

— Это ты сейчас со мной или с табличкой?

Рэн стоял у ступеней с планшетом под мышкой и бумажным пакетом в руке. Вчерашней ночи будто не существовало: светлая куртка, волосы после ветра, привычная легкость в голосе. Только глаза задержались на ее лице чуть дольше обычного.

Май выпрямилась.

— С табличкой. Она хотя бы не задает лишних вопросов.

— Жаль. Я принес кофе именно за право задать один лишний.

Он поставил пакет на край стола. Май не поблагодарила, но подвинула его подальше от старого дерева, чтобы случайная капля не попала на эма. Рэн заметил. Конечно, заметил.

— Что нашла?

— Пока не знаю. Почерк странный.

Он подошел ближе, но не взял табличку, как сделал бы в первый день. Остановился рядом и дождался, пока Май сама развернет эма к нему. Это маленькое промедление почему-то оказалось важнее извинений.

Рэн склонился над надписью. Легкость ушла с его лица так быстро, что Май невольно посмотрела не на табличку, а на него. Он не касался дерева — только поднял руку и провел пальцем над линией, повторяя изгиб штриха в воздухе. Между его пальцем и старой тушью оставался тонкий просвет.