Homo Creatus
- -
- 100%
- +
– Знакомьтесь, Кристина, Светик и Алёнушка.
– Мы по службе, – упорствовал наш предводитель.
– Понятно, но с вами же такие чудесные мальчики! Неужели они покинут Эдем, не вкусив радости?
– У них украли паспорта и деньги.
– Ах, какая жалость, – ворковала хозяйка. – Но ничего страшного, мы обслужим в рассрочку. Напишут расписку, и всё. Согласны, девочки? – ласково обратилась она к своим труженицам. – Уж больно хороши мальчики. Наверняка спортсмены.
– Уходим, – скомандовал Сафронов.
Мимо охранника мы вышли в коридор к лифтам. Через полуприкрытую дверь слышим диалог сыщика с Глафирой.
– Правила нарушаешь. Малолеток привлекаешь.
– Что ты прицепился? Стараюсь выжить, разнообразить. Всё же для клиентов. Всё по согласию… и совершеннолетняя она скоро будет.
– Года через два, – тяжело буркнул старлей, покинув бордель.
На улице перед машиной он затянулся папиросой, сплюнул от злости и нервно мотнул головой, отметая увиденное. Сжав тлеющий окурок краешком губ, он задал пустоте ночи коварный вопрос:
– А вдруг ваш субъект не наркоман, а алкоголик?
Мы искренне удивились его прозорливости и вяло поддакнули.
– Знаю один гадюшник, там отменным самогоном потчуют. До утра всё равно далеко. Едем, – решительно завершил он мозговой штурм.
Несколько крутых поворотов с визгом покрышек по тёмным улицам, и мы остановились у кирпичной хрущёвки.
– Подпольная рюмочная на первом этаже. Работает навынос круглосуточно. В подвале у хозяина цех по приготовлению зелья и розливу. Даже в обожжённых дубовых бочках по несколько лет своё пойло выдерживает. Божественный нектар получается, не хуже армянского коньяка, – восхищённо подметил сыщик. – Всякие там виски с привкусом торфа ему в подмётки не годятся. Литр примешь – окосеешь конкретно, но утром нет похмелья и голова чиста, как хрустальный шар. Проверял лично, – с тяжкой думкой шумно выдохнул он. – В прошлом году на свадьбу брал у него бочонок. Все болели наутро, а мы с тестем только этот нектар дегустировали – Он смачно облизал сухие губы. – Золотой мужик, в прошлом химик. Традиции блюдёт, дедовскую технологию сохраняет и совершенствует. У него гигантская коллекция самостийных напитков, настоянных на травах и ягодах, десятки разных вкусов. Видел краем глаза. Талантище! Покруче этого, что в прошлом веке таблицу с элементами придумал. – Он мучительно напрягся, – Менделеев, мать его.
– А почему его не прикроют, это же незаконно? – осторожно возмутился Олег.
– Эх, хорошие вы хлопцы, но зелёные. В жизни не разбираетесь. А если подумать? Напрягите мозги.
Он пытливо осмотрел нас в тусклом свете удалённого фонаря. Устало глуповатые физиономии студентов вызвали у сыщика кривую ухмылку.
– Ему орден нужно за заслуги перед отечеством выдать, – чеканно вбил старлей в наши головы простую истину, – а вы сразу в кутузку ему дорогу определили. Он сбережением народонаселения занимается, коль государству до этого дела нет. За последние лет пять, как он раскрутился, в округе ни один алкаш не отравился, ни одно торжество похоронами не завершилось. А что в соседних областях? Кошмар. Сводки как с фронта. Сколько травятся палёным алкоголем! Тьма. А всё наживы ради. Вот таких мы и кошмарим. А Тимофеич – эстет! Каждая порция – произведение искусства, как божья роса! Хвосты и головы продукта он тщательно вычищает. Профессионал с большой буквы. Таких сохранять и беречь треба. Даже в горкоме про него знают. И когда нужно проявить почтение и удивить важную делегацию, к нему гонца присылают. Его выдержанный продукт выдают за грузинскую чачу или целебную настойку на заповедных жигулёвских травах. – Он радостно сверкнул глазами и расплылся в озорной улыбке. – Короче, вводную информацию вам доложил. Отнесёмся к мастеру с уважением. Завсегдатаи могут к нему на огонёк заглянуть. Этим преимуществом мы и воспользуемся. Я к нему на рюмочку нектара зайду и аккуратно осмотрюсь. Если будут подходящие персонажи, приглашу вас.
Сыщик тихо удалился в темноту, скрипнув входной дверью подъезда.
Светлая полоса – вестник восхода – серьёзно шуганула тьму, которая съёживалась и таяла на глазах. Новый воскресный день вступал в свои права. Сознание путалось и уплывало вдаль. Двое суток без сна, а теперь и без драйва погони, и не важно, ты ли гонишься или за тобой, превратили нас в безвольные студни. Мы с трудом держались на ногах и, не в силах противиться воле Морфея, завалились в машину и задремали.
Резкое торможение пробудило рассудок. Автомобиль стоял у отделения милиции. Бодрый голос Сафронова окончательно привел в чувство:
– Просыпаемся, сони, и идём писать заявления. Вам же справки нужны? Самое время их оформить, а то через час народ набежит с неотложными делами. До вечера в отделении просидите. Ловите момент.
Мы выгрузились из машины, скованными движениями, как зомби, вяло ввалились в участок.
– Да, – прокричал вдогонку ценитель эксклюзивного самогона, – умыться можно на первом этаже. Налево по коридору и до упора. И сразу ко мне. Я сейчас докурю и займусь вами.
Через час мы держали драгоценные справки в руках, но торжества на лицах ребят не было. Магазины открылись. Пошатываясь, добрели до ближайшего молочного и сдали пустые бутылки. Вырученных тридцати копеек хватило на билеты на городской автобус и пачку печенья, коей мы лакомились по дороге, рассасывая на языке каждую сладкую крошечку. Вскоре оказались на окраине города. Вдали маячили степь, стриженые поля, сверкающие макушки теплиц и остов убогого двухэтажного строения.
– Пока не выясним почему за нами так рьяно охотились, думаю задерживаться в избушке не стоит, – выразил Толик коллективное видение ситуации.
– Предлагаю вытащить матрацы подальше в нескошенные поля и там дрыхнуть, – предложил я.
– Отоспимся за день, к вечеру можно опять наведаться. Там запасы картошки остались. Пока светло будет, костёр разведём и запечём её, а то сдохнем, – резюмировал Сергей.
– Надо будет гонца за спелыми помидорами снарядить. С тылу теплиц зайти можно. Я лаз знаю, – под одобрительное мычание предложил Олег.
– Ты и пойдёшь, – весомо обронил Толик, дружески похлопав его по плечу.
Осторожно приблизившись к строению, бывшему шесть недель нашим домом, с тылу, по заранее припрятанной лестнице, влезли на второй этаж. Несомненно, кто-то побывал в нашем логове. Входная портьера из рубероида сорвана, спецовки и другая одежда разбросаны, но ничего не взяли. Главное, запасы картошки и дров целы. Сбросив наземь матрацы и прихватив рабочую одежду, мы спешно ретировались в поля.
Отсыпались часов до трёх дня. Ухватив порцию загара от уходящего лета, разбрелись выполнять намеченные утром планы: я с Толиком – печь картошку, Олег – за помидорами. Сергей остался стеречь стойбище. Через пару часов, на закате, все снова собрались. Кастрюля печёной картошки и десятка два помидорин были встречены на ура. После шикарной трапезы навалился сон. Даже анекдоты не травили. Отсыпались.
Пробуждение было скорым. Солнце вывалилось из-за горизонта и устало ошпарило летним теплом раскинувшиеся поля. Изящные перистые облака сливочной пенкой обрамляли участки неба и, суетливо искривляясь, неслись дальше. Наше укромное лежбище напоминало стоянку неандертальцев, только обглоданных костей не хватало. Предстояла жизненно важная, но трудноисполнимая миссия – получить по бумажкам, пусть и с гербовыми печатями, в бухгалтерии овощеводческого хозяйства свои трудовые гроши. Переговорщиком назначили меня.
Прячась за въезжавшей на территорию автокомбината фурой, чтобы не дразнить гусей, незаметно всей бригадой просочились на территорию овощеводов. В административное здание, в котором располагалась столовая комбината и бухгалтерия, входил я один с четырьмя справками. Кассирша за зарешечённым окном насмешливо фыркнула, увидев предъявленные ей аргументы.
– Ваши ведомости на четверых оформлены, но по этим фиговым листочкам вы деньги не получите, – припечатала она ожидаемым вердиктом.
– Мне нужен ваш начальник, – твёрдо заявил я.
– Аркадий Самуилович, – визгнула кассир, – к вам тут посетитель с челобитной рвётся.
– Да-да, пусть проходит.
– Соседняя дверь, – снисходительно кивнула вправо грузная женщина за окошком.
В просторном кабинете за большущим столом, заваленным папками с документами, восседал финансовый бог комбината. В круглых очочках, как у Лаврентия Павловича, близоруко щурясь, громким, но елейным голосом он пригвоздил меня в центре комнаты, не подпуская к своим редутам:
– С чем пожаловали, дорогуша?
– Хотели получить зарплату.
– Я в курсе. С нашей стороны всё подготовлено. В чём проблема?
– Кассир не выдаёт по справкам из милиции, – угрюмо констатировал я.
Кратко изложив историю кражи паспортов, я опустил подробности ночных рейдов по притонам.
– Вот эти документы нам выдали. – И протянул ему справки.
– Вижу, – брезгливо махнул он рукой, даже не удосужившись взять их. – Это временные документы. Молодой человек, – после паузы, жёстким голосом дробил он нашу хлипкую надежду, – мы не можем нарушать законы и постановления Правительства. Существует ещё и финансовая дисциплина.
– Что нам делать? У нас нет денег на еду и на обратную дорогу.
– С едой помогу. Выдам вам по талону на комплексный обед в нашей столовой. Она уже работает. Подкормитесь. – Он протянул четыре крошечных лоскутика бумаги с печатями и своей волшебной подписью. – А в остальном – не обессудьте. Оформляйте паспорта и возвращайтесь.
– Лейтенант предупредил нас, что только через месяц мы получим справки из бюро утерянных вещей, что паспорта у них не значатся, и потом, недели через две-три, а то и позже, нам выдадут новые в отделениях по месту жительства. Значит, не раньше ноября сможем явиться? – растерянно уточнил я.
– Главное, приезжайте в этом году и не накануне ноябрьских праздников. Денег в кассе не будет.
Он встал, учтиво выпроваживая меня взглядом.
Пришибленный безразличием системы, винтиком которой, несомненно, был и главбух, на ватных ногах я покинул здание. Растерянный, долго стоял посреди двора, борясь с нахлынувшей глухотой, и смотрел в небо в несбыточной надежде на высшие силы, созерцая бегущие облака…
Глаза, очертания носа, впалые щёки, сжатые губы, прорисованный подбородок. Небесный лик строго посмотрел на меня. Очертания губ плавно растянулись в уголках. Он улыбался именно мне! Бегущее крохотное облако прикрыло часть глаза и умчалось, лик подмигнул, широко улыбаясь. Мелкая дрожь волной прокатилась по позвоночнику. Я растерянно пялился ввысь, закинув голову.
Тяжелая длань судьбы упала мне на правое плечо, будто вбив по щиколотки в рыхлую землю. Я вздрогнул и нервно оглянулся. Улыбающийся Семёныч протянул руку для приветствия:
– Доброе утро! Наслышан о ваших подвигах в пятницу вечером. Водителям нос утёрли. Второй день только и разговоров о том, как вы всех провели.
– А с чего они ополчились на нас?
– У дальнобойщиков кто-то регулярно потрошил кабины, снимал приёмники. А вы ещё и дёру дали, когда они пытались с вами мирно побеседовать. Всё прояснилось случайно. В субботу делали осмотр личных шкафчиков, у одного из механиков нашли три снятых приёмника. Не успел в пятницу вынести и сбыть из-за шухера с вами. Мужики ставки делали на разные версии, куда же вы подевались. Очень переживали, что могли комбайнами покалечить. В субботу днём ходили по полю, искали следы крови. К счастью, не обнаружили. В демоны вас зачислили, уж больно ловко вы испарились. Только к воскресенью успокоились. Интересно, кто угадал?
– Сливная труба между арыками, – не стал юлить я, – через неё ушли.
– Находчивые! Молодцы. С зарплатой всё решили?
– В субботу были в городе, – замялся я, – паспорта у нас украли. У всех. В милиции выдали справки, а ваш бухгалтер нам по справкам не выдаёт.
– Идём, – решительно дёрнул он меня за рукав. Размашистым шагом хозяина он ворвался в кабинет бухгалтера: – Аркадий Самуилович, в чём проблема со стекольщиками?
– У них…
– Знаю. Выдать, что причитается. Под моё поручительство.
– Хорошо. Прослежу.
Через пять минут мы расписывались в ведомости получения зарплаты.
– Это же чудо! Как ты их уломал? – не унимались соратники, настырно донимая меня расспросами.
– Если расскажу, не поверите, – блаженно зажмурился я. – Фортуна благоволит усердным… Я видел её улыбку.
Вольница в остроге
Год 1983-й начался с рождения гимна, но не государству или партии, а любви, гимн искренним человеческим чувствам – была впервые исполнена песня «Миллион алых роз». Она обрела крылья, ветер подхватил её и понёс по миру.
В первых числах января группу студентов Куйбышевского политеха судьба забросила на автостанцию городка, спрятанного в лесах Подмосковья. Сбившись в кучу, как стадо яков в буран, мы стояли посреди заснеженного поля и, неторопливо осматриваясь, дожёвывали холодные котлеты – последнее напоминание о беззаботной жизни в родительском доме. Мороз, скрипучий снег, гнетущая тишина, а издалека волнами накатывала мелодия песни про миллион алых роз! Морозный воздух стонал и всхлипывал от волшебных звуков. Эти первые впечатления о нашем пути в науку неоперабельными осколками застряли в мозгу на всю жизнь.
Мужской костяк группы из четырёх человек поселили на самой окраине городка, у леса, в двухэтажном общежитии, в народе прозванном «армянским». Когда-то бравые аспиранты Ереванского университета произвели неизгладимое впечатление на местное женское население. Об их подвигах слагались былины. Нам, новобранцам, предстояло жить в скромно меблированных комнатах, под сенью их ауры, и не уронить знамя первопроходцев. С этого мы и начали – сотрясли благочестивые устои респектабельной научной общественности экстравагантным новосельем. Дело было так…
В соседней комнате, разумеется, временно поселили полковника – нового начальника Первого отдела большого режимного института, к которому мы были приписаны. На второй день пребывания в общежитии на короткую побывку к нам заехал некогда сокурсник, но к тому времени уже вольный слушатель университета реальной жизни и по совместительству начинающий коммерсант. Добирался он до Москвы из города Гурьева, что на Каспии, и не с пустыми руками заглянул к нам. Его отец, простой браконьер и ударник рыболовецкого совхоза, снабдил сына весомыми атрибутами роскошной жизни. Переночевав в общаге одну ночь, гость убыл в направлении своих коммерческих прожектов, оставив в благодарность трёхлитровую банку белужьей икры. С неё всё и началось…
Вечером того же дня в честь новоселья мы устроили скромный ужин на четверых обитателей комнаты. Стеклянную банку с деликатесом торжественно водрузили в центр обеденного стола. Посудой ещё не обзавелись, алюминиевые ложки и кружки достались нам по наследству от предыдущих жильцов. Две бутылки водки и буханка чёрного хлеба дополняли изысканность минималистичной сервировки. Для троих из нашей компании, в том числе и для меня, чёрная икра была в диковинку. О сакральности исконно русского огненного напитка я был наслышан, но доселе не пробовал. Мешали окаянный спорт и самодисциплина. А тут вольница и возможность припасть к сокровенным истокам русской цивилизации. Свобода пьянит даже помыслами о ней, эдакое гуляй-поле в отдельно взятой общаге в дремучих лесах Подмосковья! И вот башкир, белорус, еврей и русский решили окунуться в этот омут. Что может быть лучше: мороз за окном, друзья за столом и тепло в душе! Да под ледяную водочку с икоркой!
Соратники поделились фундаментальными знаниями.
– Тосты, – просвещал меня многоопытный Михаил, – имеют строгую иерархию, которой непременно нужно придерживаться. Разгоняющий… Направляющий… Сущностный… Они базовые для душевного застолья. Глубинное же постижение сути потребует перехода на иной уровень. Проясняющий… Определяющий…
Бесценный ликбез бесцеремонно прервал ввалившийся в комнату розовощёкий Серёга, который громко поругивал кусачий морозец и, облизываясь, с трудом усмирял желание ковырнуть чуток икры для дегустации. С обеда тянулось ожидание умопомрачительного гастрономического экстаза.
За что был первый тост, уже не помню. Пригубил из кружки… Шибануло в нос. Горечь обожгла язык. Гортань в испуге сжалась. Организм упирался, отказываясь принять цивилизационные устои в жидкой форме. Рука с ложкой потянулась к банке. Но не тут-то было! Уже две ложки с усердием копошились, пытаясь зачерпнуть вожделенную закуску. Спрессованная икра, сверкая лоснящимися на свету зёрнами, упорно не поддавалась. Как полированная глыба мрамора возвышалась она над столом. Первая скрюченная ложка отправилась в утиль. И вторую свернули пропеллером. Пришлось довольствоваться хлебом и пожевать корочку.
Ко второму тосту подготовились основательно, проявив смекалку: ножом накромсали икры и ложками выхватывали гранёные кусочки. Аккуратно, в рядок, я разместил лакомство на горбушке хлеба. В лучах тусклого света деликатес смотрелся изысканно, мерцая крупными зёрнами, как россыпь чёрных бриллиантов! Обильное слюноотделение требовало короткого тоста, и он был вброшен Михаилом:
– За любовь… к науке!
Глоток опалил нетренированную глотку. Глаза выкатились на кончик носа. Удивлённый организм забыл, как дышать. Спазм гортани хотел было вернуть обжигающую жидкость назад в кружку, но сила воли оказалась сильнее, и жидкость хлынула в недра организма. Чудо случилось, волной покатилось тепло. Я мечтательно оттягивал удовольствие от постижения ещё одного исконно русского вкуса и не спеша водрузил на язык кусочек хлеба с солидным ломтём икры… Удивление прошило мозг. Маслянисто-соленая горечь жгла язык, прогрызая в нём раны.
«А где же божественный вкус? Где наслаждение?»
Без тоста, одним глотком залил соль напалмом из кружки и прислушался. Ручейки счастья побежали по телу…
– Прошу извинить за вторжение, – чей-то низкий голос прервал наше коллективное постижение сути.
Мы вчетвером обернулись. В дверях, с отвисшей челюстью, стоял сосед и главный страж всех тайн нашего института.
– Минут пять жду и не отвлекаю вас от процесса… Но мне нужно идти. Даже забыл за чем зашёл. Вы удивили меня уже дважды. На столе, в банке, – небрежно указал он рукой, – то, что я думаю?
– Да, каспийская, – первым ответил Сергей. – Хотите, угостим бутербродом?
– Благодарю. Не стоит. – Выпученные глаза полковника «облизывали» центр композиции обеденного стола. Он интенсивно сглатывал слюну. – Икра вам пригодится, – с трудом выдавил сосед и быстро добавил: – Первый раз за свою жизнь слышу, чтобы студены пили не за баб, не за удачу на экзаменах, а за любовь… к науке. Может, из вас что-нибудь толковое и получиться, – обронил он, закрывая дверь.
Мы были в начале славного пути, разгонялись не спеша и готовились к третьему тосту. К дегустации крепко пересоленной икры подходили уже осознанно, тщательно размазывая её тонким слоем по ломтикам хлеба. От этой процедуры нас отвлёк осторожный стук.
– Входите! – хором прогорланили четыре глотки.
В дверном проёме стояли двое: наш полковник и, видимо, его друг, который без устали моргал, глядя на чёрный монумент роскоши.
– Убедился? – обратился к нему сосед и повернулся к нам: – Я тут спор выиграл и в этом ваша заслуга. А вот и гешефт. – И поставил на стол банку говяжьей тушёнки. – С новосельем! – браво отчеканил он и удалился со своим гостем.
– Живём! – радостно воскликнул Гриша, подкидывая тушёнку в руках. – Завтра на обед картошка или макароны по-флотски?
– Не отклоняемся от генеральной линии, – строго заметил Михаил. – Итак, третий тост. Прошу всех встать.
Лениво, но безропотно мы приподнялись со стульев.
– Только не за баб, – взмолился Сергей.
– За корни! Желаю всем пустить их на этой земле.
Лязг сдвинутых кружек сопроводил наше единодушное согласие с оратором. Огонь скользнул по гортани и тут же был нейтрализован сливочно-солёным бутербродом. Я прислушивался к новым ощущениям. Сознание медленно затуманивалось. Успокоение окутало меня…
Резкий стук. Дверь распахнулась. Двое бравых старшекурсников ворвались на запах нашего гульбища.
– Празднуем? – Взгляды у обоих синхронно вспыхнули. – Угостите?
– Проходите, только несите хлеб. И стальные ложки тащите, мы свои уже на штопоры извели, – по-хозяйски заметил Григорий.
Через пару минут, вшестером, мы плотно обступили обеденный стол.
– Итак, проясняющий, – басил самоназначенный тамада. – За радости жития!
Никто не возражал. Мы опрокинули в себя содержимое кружек.
– А девчонки в этом медвежьем углу встречаются? – не закусывая, поинтересовался Сергей у старшекурсников.
Они загадочно переглянулись.
– Организуем, – заверил Павел. – Сейчас позвоню художнице. Думаю, через час она прибудет с подругами.
В этот вечер дверь в нашу комнату не закрывалась до утра. На гостеприимный огонёк слетались все, кто случайно узнавал об аттракционе неслыханной щедрости от рекрутированных в науку студентов. За полночь кураж вылился из общаги в ближайшие переулки с коттеджами научной знати и будоражил ночное спокойствие фейерверками, хлопушками и отборным матом.
Впоследствии история «икорной» вечеринки обросла мифами. Поговаривали, что первая картина с популярным уже в девяностые годы слоганом «Жизнь удалась» была написана чёрной икрой на зелёной стене нашей комнаты. Неужели советский поп-арт родился в недрах академической науки?
В благодарность за хлебосолёную вечеринку старшие товарищи раскрыли нам секрет чудодейственного «матрацного» борща, который экономил кучу бесценного времени. Ни в одной кухне мира подобный рецепт не описан. Его основу составляли обычные ингредиенты, которые при определённой сноровке ещё можно было добыть в магазине: две-три обглоданные косточки ветхозаветной бурёнки из супового набора, вилок вялой капусты, пара проросших картофелин, пожухлая свекла и дряблая морковь. Весь цимус – в научном подходе к технологии приготовления: с вечера в самую большую кастрюлю с кипящей водой засыпались мелко нашинкованные компоненты борща, через пару минут снималась пенка, раскаленную кастрюлю тащили на второй этаж в пустую комнату и укутывали тремя-четырьмя матрацами. Варево томилось до обеда следующего дня. Экономно. Витаминно. Эффективно. И главное – вкусно! Долгое время «матрацный» борщ был основой студенческого рациона.
С конца марта гуманные заокеанские светочи, в лице президента США Рейгана, провозгласили начало работ по созданию системы противоракетной обороны по программе «Звёздные войны». Космос активно нашпиговывали оружием. Все были взвинчены. Советская наука лихорадочно искала противоядие американской экспансии в космосе. И в это напряжённое для страны время весна овладела природой и всеми человеческими помыслами. Кровь бурлила, солнце жарило, сугробы стремительно таяли. Первые подсохшие проталины появились недалеко от проходной института, рядом с коттеджами профессуры. Упустить долгожданный миг и не погонять на оттаявшем пятачке мяч мы не могли. Ватага студентов быстро соорудила импровизированные ворота и самозабвенно предалась любимой игре, интенсивно втаптывая пробивающуюся травку в мягкую землю.
– Кто разрешил вам тут безобразничать? – раздался грозный голос.
Он не мог перекричать юнцов, дорвавшихся до любимой игры. Повторный, уже разъярённый вопль утонул в задорном смехе и незлобной ругани футболистов между собой. Очередное гнусавое обращение растворилось в восторженных возгласах ценителей красивого гола. Игра вновь началась. Раздосадованный невниманием к своей персоне, озлобленный дедуля гаркнул на нас трёхэтажным ямбом, понятным без переводчика любому биндюжнику. Мы приостановили игру и услыхали концовку его дивного монолога.
– … убирайтесь с газона. Пошли вон от сюда, недоросли! – изрыгал он проклятия в наш адрес. – Завтра же всех вышвырну из института. Вы из Физтеха или Политеха?
Старший в нашей тусовке по прозвищу Лефон первый среагировал на неадекватного старика:
– Мы никому не мешаем. Это же не проезжая часть, не территория института. Это просто поляна. Продолжаем, мужики.
И понеслось… Темп взвинтили. Рубились самозабвенно!
Несносный дед в цветастой фланелевой рубашке выбежал на импровизированное футбольное поле в попытке отнять мяч. Пара точных пасов обескуражили его и лишили надежды.
– Дедуля, – вновь встрял Лефон, – иди к своей бабке на печку и ублажай её. Не мешайся под ногами – затопчем!
Дед аж затрясся в гневе.
– Завтра, завтра же всех вышвырну! – брызгая слюной, пригрозил он и спешно удалился.
– Может, уйдём от греха подальше, – раздались осторожные голоса.
– Дотошный прощелыга. Весь кайф сломал. Сворачиваемся.
Утро в общаге началось с явки взволнованного профессора, курировавшего наше обучение:
– Всем участникам вчерашнего футбольного шабаша к двенадцати часам явиться в приёмную. Поставлен вопрос о вашем отчислении. Доигрались.