- -
- 100%
- +
– Слышу вас! – двадцать седьмой был индекс Астахова.
– Где находитесь?
– Западнее точки тридцать километров, высота четыре тысячи, разворачиваюсь на дальний привод.
– Пройдете над точкой, высота семьсот.
– Понял вас.
Вскоре пара Астахова быстро прошла над точкой. Ведомый Зернов строго сохранял свое место в строю.
Из застекленной, похожей на маленькую оранжерею, кабины руководителя полетов донесся голос лейтенанта Николаева. Несмотря на искажение динамика, Комов узнал его по характерному произношению.
– Двадцать первый, я – тридцать пятый! Отказало бустерное управление! – двадцать первый был индекс командира звена Бушуева.
– Выключите бустер! Идите на точку! Девятнадцатый, сопровождаете тридцать пятого! – принял решение старший лейтенант Бушуев и сообщил руководителю полетов. – «Кама»! Тридцать пятый пошел на точку!
– Понял вас, – ответил Ожогин.
Поднявшись на командный пункт (случай с тридцать пятым взволновал его), Комов спросил:
– Что случилось?
– Пока не знаю, разберемся! – бросил через плечо Ожогин, наблюдая за зоной.
Командир эскадрильи майор Толчин уже был здесь. Он все слышал.
– Я думаю, что техник не залил полностью гидросмесь в бустерную систему и не опробовал бустер на земле, – высказал свое предположение комэска.
– Я тридцать пятый. Прошу разрешения на вход в круг, – запросил Николаев.
– Вход в круг разрешаю. Высота семьсот, – сообщил Ожогин.
– Понял вас.
– Стало быть, техник на земле не опробовал бустер? – удивился Комов.
– Машина пятьсот девяносто семь, лейтенант Евсюков, – сказал Толчин, наблюдая за северо-западом, откуда должен был появиться самолет Николаева.
– Пойдемте, товарищ майор, навстречу тридцать пятому, – предложил Комов, и они оба вышли из СКП.
Возле тягачей и сложенных на траве «водил» и заглушек техники и механики ожидали свои самолеты. Звено Бушуева шло по дальнему маршруту, его здесь не ждали, и техник-лейтенант Евсюков прохлаждался в военторговском буфете. Повесив фуражку на крючок грузовика, чтобы неотразимый блеск его расчесанных на прямой пробор волос способствовал успеху, Евсюков пил лимонад из бумажного стаканчика и флиртовал с буфетчицей. Когда механик разыскал Евсюкова и предупредил его, что Николаев идет на посадку, техник послал воздушный поцелуй буфетчице, осторожно, чтобы не помять прически, надел фуражку и не спеша направился в конец полосы.
– К нам жалует краса и гордость полка, потомственный почетный «инвалид» – Марк Савельевич! – сказал техник-лейтенант Цеховой, заметив направляющегося к ним Евсюкова.
Зная острого на язык Цехового, техник-лейтенант Левыкин, подмигнув товарищам, заметил:
– Какой же Евсюков инвалид?!
– Никакого, можно сказать, сочувствия! У человека при себе только одна рука, а вторая-то в округе! – это была старая, но испытанная шутка. Поощренный взрывом смеха, Цеховой добавил. – Он и у инженера полка вокруг голенища ходит!
– Почему вокруг голенища? – на этот раз действительно не понимая, спросил Левыкин.
– Потому, что кривая вокруг голенища короче всякой прямой к сердцу начальника!
Вихляющей походкой Евсюков подошел к группе техников, но, увидев вывернувший из-за тягача «газик» замполита и сидящего за рулем командира эскадрильи, он подтянулся и картинно приложил руку к козырьку.
– Техник-лейтенант Евсюков, у самолета опять ерундит бустер! – едва сдерживая себя, сказал майор Толчин.
– После регламентных работ я проверял…
– Проверяли! Посмотрим, как вы проверяли! – многозначительно сказал командир эскадрильи и вместе с майором Комовым отошел в сторону: Николаев шел на посадку.
Когда летчик вылез из самолета, снял шлемофон, подошел к майору Толчину и доложил о неисправности самолета, командир эскадрильи распорядился:
– Осмотрите в присутствии инженера эскадрильи и техника-лейтенанта Евсюкова самолет, после чего явитесь с экипажем на СКП.
Самолет Николаева взяли на «водило», и тягач потащил его на стоянку.
Комов вспомнил, что у техника-лейтенанта Сердечко мальчик заболел корью, а техник с четырех утра на аэродроме и, разумеется, беспокоится за судьбу ребенка. Позвонив с СКП на квартиру комэска, Комов попросил его жену сходить к Сердечко узнать о состоянии здоровья ребенка. Он долго ждал у телефона, пока Толчина вернулась, но не напрасно – было чем порадовать отца.
Техник-лейтенант Сердечко встречал самолет Астахова. Комов застал его в тени тягача. Сердечко лежал на траве и, зажав в кулаке папиросу, жадно, короткими затяжками, курил. Это был большой, грузный человек лет тридцати. В комбинезоне он казался неуклюжим.
Увидев замполита, Сердечко вскочил для приветствия, но Комов усадил его на траву и сел рядом.
– Славке лучше, температура тридцать семь и два. Часа через два ему введут вакцину. Не беспокойтесь, Остап Игнатьевич, все будет хорошо, – сказал Комов.
Сердечко встал, полез в кузов тягача и, хотя рядом был механик, сам стал снимать заглушки и «водило». Он работал спиной к Комову, боясь обнаружить перед ним свое волнение, и только тогда, когда замполит пошел через рулежную дорожку к старту, Сердечко, спрыгнув с тягача, нагнал его и, глядя в сторону, сказал:
– Спасибо, товарищ майор…
– Не за что, – ответил Комов и, указав на горизонт, добавил. – Астахов и Зернов идут на посадку.
Техник-лейтенант побежал навстречу самолету. Растопырив руки, пятясь назад, он указывал направление рулежки. Следом за Астаховым сел и его ведомый. Самолет со все угасающей скоростью катился по полосе, издавая металлический грохот и свист.
Комов хотел было дождаться Астахова, но, почувствовав знакомую боль, вынул носовой платок, прикрыл им ухо и пошел к старту.
Солнце стояло высоко, но ветер был прохладный, северо-восточный.
Дежурный офицер доложил Комову, что майор Юдин ждет его звонка в парткабинете.
Секретарь партбюро просил Комова, если возможно, прислать в парткабинет Зернова: приехал его отец и хочет повидать сына.
Зернову был запланирован один вылет на отработку групповой слетанности в составе пары. Задание было выполнено.
Полковник Скопин, вернувшийся из штаба дивизии, здесь же, на старте, разрешил не только вопрос лейтенанта Зернова. Самолет пятьсот девяносто семь был поставлен на профилактику, а техник самолета Евсюков за небрежность, проявленную им на предполетном осмотре, получил трое суток ареста.
Когда летный день кончился, Комов задержался на аэродроме, чтобы потолковать с техником Левыкиным.
Несколько дней тому назад Левыкин внес рационализаторское предложение, удивившее всех своей технической зрелостью и оригинальностью конструктивного решения. Техник сконструировал аппарат, дающий возможность в течение нескольких минут произвести контроль и опробование всех аэронавигационных приборов на самолете.
Павел Левыкин, кончив школу авиационных механиков, был направлен в одну из авиационных частей на севере нашей страны. Прослужив несколько лет, он заболел и по заключению медицинской комиссии был переведен на юго-запад в «хозяйство» полковника Скопина. За недолгий срок пребывания в части Левыкин показал себя с хорошей стороны, а последнее рационализаторское предложение выдвинуло его в ряды лучших, наиболее пытливых техников полка.
Левыкин был среднего роста, он рано начал лысеть. Его редкие, цвета спелой ржи, волосы обнажали высокий лоб; из-под чуть приподнятых к вискам бровей смотрели несколько удлиненные озорные глаза. Веселая, светлая улыбка подкупала и привлекала к Левыкину людей.
Майор подождал, пока Левыкин зачехлил и запломбировал самолет, передав его дежурному по стоянке, затем вместе с техником пешком направился к штабу. Левыкин жил на частной квартире в деревне Нижние Липки; до развилки дорог им было по пути.
Техник попросил разрешения закурить и предложил Комову папиросу. Они шли молча через поле, не поднимая ног, чтобы сбить травой приставшую к сапогам пыль. За лесом притаился и затих ветер; небо, перечеркнутое крест-накрест инверсионным следом самолета, было похоже на где-то виденное Комовым голубое с белым крестом знамя.
– Вы не насчет КАНАПа, товарищ майор?
– Насчет чего? – переспросил Комов.
– Насчет КАНАПа – контролера аэронавигационных приборов, – пояснил Левыкин.
– Да, я хотел поговорить с вами об этом приборе. Я думаю, что вам, товарищ техник-лейтенант, следует проявить инициативу и собрать еще два таких же прибора для первой и третьей эскадрилий.
– Я думал об этом, товарищ майор, но трудность заключается в том, что монтировать схему приходится из всякого утиля, нет деталей…
– Ну что же, – прощаясь с Левыкиным у развилки дорог, сказал Комов, – поговорим с инженером полка. Думаю, что необходимые детали мы получим.
Левыкин свернул влево и достал из комбинезона концертино. Комов услышал знакомую мелодию спортивного марша. Техник быстро шел к темнеющему впереди лесу, сдвинув на затылок фуражку, и, улыбаясь, перебирал лады…
IV. Падают цветы сурепки
С Астаховым Нонна Шутова познакомилась в прошлом году в первомайские праздники, когда приехала в полковой клуб с концертом городской самодеятельности. Тогда Нонна была еще Анастасией (дома ее звали Настей). Она носила девичьи косы, уложенные «короной» на голове, и мечтала о романтической профессии геолога. Потерпев поражение при штурме твердынь науки, Шутова вернулась домой стриженой, с прической «фестиваль», и необычайно «новыми» идеями, вроде того, что «жизнь коротка, ею надо насладиться…» Превращение Насти в Нонну, так энергично начатое под мудрым руководством маминой сестры Лукреции (Луши), живущей в областном городе, быстро завершилось дома на глазах у родителя, пришедшего в молчаливое изумление при виде этой метаморфозы.
Когда Аркадий Аркадьевич Шутов, отец Насти, уехал в Москву на совещание, Нонна осталась наедине с идеями, преподанными ей теткой Лукрецией. Геннадий Астахов стал частым гостем Шутовой, а «москвич» городского архитектора служил надежным способом сообщения между районным центром и гарнизонным городком…
Утром командир второго звена старший лейтенант Астахов явился точно к отходу автобуса на аэродром. В ответ на вопрос врача о самочувствии Астахов ответил:
– Отлично! – хотя во рту было сухо и голова казалась непривычно тяжелой. «Проклятый вермут!» – подумал Астахов и в ожидании результатов разведки погоды прилег на еще холодную, влажную траву.
Приятным, чистым тенорком запел вполголоса лейтенант Кузьмин:
– Во суббо-оту, день нена-астный…
Была действительно суббота, но день не обещал ненастья. Чуть розовеющие на востоке белые перистые облака на западе еще хранили темные предрассветные краски.
Астаховым начала овладевать дремота, когда рядом с ним на траву шумно плюхнулся командир первого звена старший лейтенант Бушуев.
– Здорово, Гена! – поздоровался Бушуев и, сорвав веточку полыни, растер ее между пальцев.
До Астахова донесся горьковатый запах травы. Он зевнул, потянулся до хруста и лениво ответил:
– Здорово, тюлень! По таблице я вылетаю третьим, не люблю это число…
Бушуев, приподнявшись на локтях, сдернул с головы Астахова белый подшлемник и, внимательно присматриваясь к нему, сказал:
– Насчет всяких примет я не мастер, но вот то, что старший лейтенант Астахов явился на выполнение сложного пилотажа не в форме, – это для меня ясно! Ты где пропадаешь вторую ночь?
– Будь другом, Леша, не приставай, – примирительно сказал Астахов.
– Вот как друг я тебя и спрашиваю. Вчера был день не летный, и я молчал, но сегодня… Где ты был эту ночь?
– Это мое личное дело! – резко бросил Астахов и, подложив под голову шлемофон, закрыл глаза.
– Готовность летчика к полету – не его личное дело, это дело наше, общее! Мы не позволим тебе…
– Леша, закрой сопло! – грубо перебил его Астахов.
– Становись! – услышали они команду и побежали к самолетам, но каждый из них знал, что на этом разговор не кончился.
Одним из первых на «спарке» летел Бушуев. Когда запустили двигатель и самолет, взревев, вырулил на рулежную дорожку, там, где он только что стоял, вздыбилось огромное, точно разрыв фугаса, кучеобразное облако пыли. Самолет остановился у старта, дрожа от нетерпения, присев, словно для прыжка в неизвестность. Но вот разрешение на взлет получено. Летчик увеличивает обороты двигателя. Сначала медленно, затем все быстрее и быстрее самолет бежит по металлической полосе и, мягко оторвавшись, взмывает в воздух, а на земле еще долго клубится пыль. Проходит несколько секунд, и самолет уже кажется маленькой точкой, а пыль еще долго колеблется и медленно оседает, словно гряда рыжих водорослей, потревоженных набежавшей морской волной.
Как ни странно, но стычка с Бушуевым вывела Астахова из состояния ленивой дремоты; он чувствовал себя бодрее, и только во рту еще было противное ощущение похмелья. Астахов прошел в буфет, попросил напиться, затем, присев на пороге фургона и прихлебывая маленькими глотками кислый, пахнущий ржаным хлебом квас, наблюдал за тем, как Бушуев выполнял фигуры сложного пилотажа. Астахов иронически улыбался той точности школяра, с которой Бушуев совершал эволюции.
«Ни капли выдумки, ни крошки творческого вдохновения! Скорости по инструкции – ни больше ни меньше! От сих и до сих!» – подумал Астахов и, выплеснув остатки кваса, передал кружку стоящей в дверях фургона буфетчице.
«Спарка», пилотируемая Бушуевым, шла на посадку. Астахов видел, как самолет отбуксировали на заправку, а летчик и заместитель командира эскадрильи, подъехав на тягаче до старта, прямо через поле направились к автобусу. Навстречу им шел майор Комов. Астахов издали узнал замполита по манере придерживать платок возле больного уха. Оживленно жестикулируя, они остановились среди поля. Так «разговаривают» руками только южане и летчики. То изображая рукой лодочку, то вытягивая кисть руки, словно готовясь к прыжку в воду, то переворачивая ее ладонью вверх, они как бы повторяли все фигуры сложного пилотажа, выполненные «спаркой». Затем Бушуев указал в его сторону. Астахов понял, что речь сейчас идет о нем. И действительно, майор Комов отделился от группы и быстрым шагом направился к нему.
Внутренне напряженный и злой, не ожидая ничего доброго от этой встречи, Астахов ждал приближения замполита. «Мальчишка! Наябедничал, как первоклассник!» – думал он о Бушуеве, сжимая в ярости кулаки.
– Старший лейтенант Астахов! – непривычно сухо сказал майор Комов. В его глазах летчик не увидел обычной дружеской теплоты. – Как вы себя чувствуете?
– Отлично! Готов к полету! – сдерживая себя, ответил Астахов и добавил. – Разрешите спросить, товарищ майор?
– Спрашивайте.
– Никогда раньше вы не интересовались моим здоровьем…
– А сейчас у меня есть для этого основание, – перебил Комов и, испытующе взглянув на Астахова, быстрым шагом направился к стартовому командному пункту.
Техник-лейтенант Остап Сердечко был одним из лучших техников в эскадрилье майора Толчина. Сердечко любил Астахова покровительственной, отцовской любовью и, гордясь им, говорил:
– О це летчик! Орел от рождения!
«Спарку» готовил к полету Цеховой, а Сердечко был прикреплен к боевому самолету Астахова. Но на старт техник-лейтенант явился, как бы утверждая этим, что Астахов и он, Сердечко, живут одними, общими интересами.
Увидев Сердечко, махнувшего ему рукой, летчик бегом бросился к самолету.
Помогая Астахову закрепить ларингофон, Сердечко, подмигнув ему, сказал:
– С вами, товарищ старший лейтенант, за инструктора летит комэска, не подкачайте!
И действительно, надевая на ходу шлемофон, к самолету шел майор Толчин.
Сделав несколько шагов навстречу командиру эскадрильи, летчик доложил:
– Товарищ майор, старший лейтенант Астахов готов к полету!
– Выполняйте задание! – приказал Толчин и направился к лесенке самолета.
Астахов поднялся в первую кабину и закрепил на себе парашютные лямки и ремни сидения. Деловито урча, к хвосту самолета подъехал «пускач». Руководитель полетов разрешил запуск.
– Снять заглушки!
– Заглушки сняты! – стоя на лесенке подле кабины, доложил Цеховой. Он как бы служил живой связью между летчиком и землей.
– Запуск!
Сначала раздался мягкий шелест, хорошо слышимый в тишине. Затем, крикнув «Есть пламя!», механик отбежал от сопла самолета, и в то же мгновение шелест перешел в звенящий, все нарастающий гул. Отключив кабель, «пускач» торопливо развернулся и ушел на почтительное расстояние в поле. Астахов опробовал двигатель – сильная струя горячего воздуха хлестнула по земле, и за хвостом самолета вздыбилось облако пыли.
Проверяя связь, комэска спросил:
– Как слышите?
– Слышу хорошо!
Цеховой помог закрыть фонарь и, соскочив с крыла, убрал лесенку.
– Закрылись?
– Готов! – доложил Астахов.
– Герметизирую! – предупредил командир эскадрильи.
Астахов включил передатчик.
– Разрешите вырулить?
– Разрешаю, – услышал он знакомый голос командира полка. Полковник Скопин сам руководил полетом.
«Сегодня я пользуюсь особым вниманием начальства», – подумал Астахов и, прибавив обороты, стал выруливать к старту.
– Разрешите взлет?
– Будете работать в первой зоне. Взлет разрешаю, – ответил полковник.
Увеличив обороты, Астахов отпустил тормоза. Самолет рванулся вперед, с грохотом помчался по металлическим плитам взлетно-посадочной полосы и оторвался от земли.
Набрав скорость, Астахов потянул ручку на себя. Стрелка барометрического высотомера дрогнула и поползла вправо. Самолет набирал высоту. Дышалось хорошо, легко. От прежнего состояния не осталось и следа. Слитность с этой умной и сильной машиной наполняла его радостным чувством, хотелось петь так же бездумно, как поет птица, парящая в высоте.
Заканчивая второй комплекс сложного пилотажа, Астахов получил приказание командира эскадрильи:
– Выполняйте пикирование и боевые развороты!
– Понял вас, – ответил он и посмотрел на приборы. Стрелка высотомера показывала четыре тысячи. Астахов с разворота ввел самолет в крутое пикирование. Секунда… две… три… четыре… Со все возрастающей быстротой мчится на самолет земля. Прибор показывает предельную скорость. Астахов резко берет на себя ручку, мгновенно испытывая огромную центробежную силу. Эта сила, стремясь расплющить его, вдавливает голову в плечи, вызывая невольный стон, сжимает спинной хребет… Серая пелена застилает глаза… Словно в мареве, он видит, как вспыхивает красный сигнал максимальной перегрузки. Давление, в восемь раз превышающее его собственный вес, точно спрут опутывает своими щупальцами, сдавливает его, отсасывает кровь и стремительным потоком гонит ее вниз… ноги деревенеют…
Отпустив ручку, Астахов чувствует, как выравнивается самолет. Красный сигнал гаснет. Все это он чувствует, но не видит. Перед его глазами с феерической быстротой мелькают радужные круги. Кровь стремительно приливает к голове. В ушах гудит, словно бьют набатные колокола. Постепенно зрение возвращается к нему. С каждой секундой все явственнее и ярче он видит высокие перистые облака, сверкающие в лучах солнца. Сердце стучит все ровнее и медленнее.
Задирая нос самолета, Астахов набирает потерянную высоту. Нигде, ни в одной эволюции он не чувствовал корректирующих движений командира, ручка легко и плавно повиновалась его воле.
– Резко выводите! – заметил майор Толчин, но Астахов услышал в его голосе одобрение.
Набрав высоту, он вновь ввел самолет в крутое пикирование, вывел из него, взял ручку на себя вправо, дожал ногой, опрокинул машину на крыло и ушел боевым разворотом.
Второе пикирование прошло легче, он чувствовал себя отлично. Точный расчет в сочетании с пьянящим азартом, тем азартом, который дает скорость и мощь самолета, доставляли ему огромную, ни с чем не сравнимую радость.
Выполнив задание, Астахов развернул самолет, лег курсом на приводную радиостанцию и запросил разрешение на вход в круг.
– Вход в круг разрешаю, – услышал он голос полковника Скопина.
Точно, на две точки, посадив самолет, Астахов зарулил, выключил двигатель, расстегнул шлемофон, не спеша снял ремни и лямки парашюта, откинул фонарь и, подтянувшись на руках, легко выпрыгнул из кабины.
Когда командир эскадрильи спустился по лесенке, Астахов направился к нему:
– Товарищ майор, разрешите получить замечания?
Через голову майора Астахов увидел Остапа Сердечко. Тот, покрыв большой палец левой руки ладонью, еще посыпал его, точно солью. По оценке Сердечко это значило, что пилотировал он отлично – «На большой с присыпкой!».
Командир второй эскадрильи майор Толчин, невысокий, худощавый человек, коротко стриженный, загорелый, с редкими оспинами на лице, очень проигрывал рядом с Астаховым. Старший лейтенант был молод, высок и строен. Его большие серые глаза, прямой нос с тонкими, подвижными ноздрями и крупный чувственный рот создавали ощущение силы и мужества.
Толчин служил в авиации восемнадцать лет. «Теория» о кратковременной жизни летчика на современных реактивных машинах опровергалась всей практикой его жизни. Каждый год, каждый день, каждый новый вылет совершенствовали его спокойное, вдумчивое и в то же время виртуозное мастерство.
Майор Комов подъехал к ним на тягаче и, выпрыгнув из машины, остановился подле командира эскадрильи.
– Пилотировали энергично, – говорил Толчин, – весь комплекс упражнений выполнен слитно. Ваши ошибки: резкий вывод из пикирования – раз, не выдерживаете положенных скоростей – два и не сохраняете необходимой высоты при выходе из пикирования – три. Отработайте и устраните эти недостатки при самостоятельных полетах. Все. Вы свободны, – закончил майор. Он был немногословен.
– Разрешите идти?
– Идите!
Астахов четко повернулся, легко догнал тягач, принял протянутую ему Сердечко руку и прыгнул в кузов.
Посмотрев вслед тягачу, уводившему «спарку», Комов, направляясь с Толчиным к старту, сказал:
– Меня сегодня волновал пилотаж Астахова, парень не спал ночь…
– Если бы я верил в судьбу, я бы сказал: «Ему на роду написано быть асом». Горяч, самолюбив, но – летчик. Ничего, Анатолий Сергеевич, обломается! – успокоил его Толчин.
– Не обломается, – в раздумье сказал Комов, – сам не обломается, – повторил он и, энергично взмахнув ребром ладони, добавил. – Надо ломать.
Толчин остановился, внимательно посмотрел на замполита и, подумав, сказал:
– Человека легко сломать…
– Когда хороший садовник у молодого деревца обрезает ветки, деревце крепнет, Юрий Гаврилович, – перебил его Комов и зашагал к старту.
Невольно взяв ногу, стараясь идти большим шагом Комова, командир эскадрильи молча пошел рядом, думая о том, что вот случись с ним такое, что случилось с Комовым, – неизвестно, выжил бы он или сорвался.
Скрываясь от палящего зноя в ожидании своего времени полета по плановой таблице, летчики собирались в автобусе. Здесь, как правило, «банковал» лейтенант Кузьмин, балагур и весельчак: он то рассказывал всякие байки, то пел. У Кузьмина был небольшой голос, но пел он легко и проникновенно.
Когда Астахов поднялся в автобус, его встретило настороженное молчание. Он понял, что здесь говорили о нем. Обведя взглядом присутствующих, он заметил Бушуева и, кивнув ему головой, вышел.
Бушуев выбрался из автобуса и, не торопясь, своей грузной походкой, за что его и звали в полку тюленем, направился к поджидавшему в стороне Астахову.
– Ты сказал майору Комову, что я не ночевал в общежитии?
– Да, я сказал.
– Состоишь фискалом при замполите?! – сквозь зубы презрительно процедил Астахов.
– Нет, но состою в дружбе со старшим лейтенантом Астаховым, – также спокойно ответил Бушуев.
– Это называется дружба?
– Я не ханжа. Моя дружба требовательна и не прощает ошибок. Нас этому учил комсомол…
– Лекция по вопросам морали?! – зло перебил его Астахов.
– А ты думаешь прожить без морали? Человеком не проживешь! Мы твой поступок, Астахов, обсудим на бюро, – не меняя спокойного тона, закончил Бушуев и пошел к старту, где у оптического прибора, следя за выпуском шасси при посадке, дежурил лейтенант Николаев, секретарь комсомольского бюро.
Астахов свернул в сторону, поднял кем-то оброненный тонкий ольховый прут с вырезанными на коре ромбиками и, вкладывая в это всю кипевшую в нем ярость, размахивая прутом, стал рубить желтые цветы сурепки, пробившиеся через отверстия металлических плит взлетно-посадочной полосы.
V. Личное дело
Комова вызвали в политотдел дивизии. Освободился он поздно. По узкой дороге, стиснутой с обеих сторон чернолесьем, подпрыгивая на корневищах, бежал его «газик». Комов торопил водителя: хотелось успеть на заседание комсомольского бюро.
Тем временем заседание близилось к концу. Бушуев видел, что результаты бюро ничтожны: Астахов, точно черепаха, скрылся под панцирь оскорбленного самолюбия, он был слеп от ярости и ровно ничего не понял из того, что говорилось здесь на бюро.