Новая жизнь

– Сеня!

– Да чего тебе?! – обернулся Рябинин.

Комсомолка потупилась и сказала:

– Приходи ко мне нынче!

– Не, – равнодушно бросил Рябинин. – Не хочу.

– Опять к Зайцевой пойдешь? – Пашка пристально поглядела на Семена.

– Может, и к Зайцевой, – раздраженно ответил Рябинин.

– Не ходи, – со слезой в голосе попросила Пашка.

– Чего это ради? – насмешливо произнес Семен.

– Ко мне приходи.

– Вы ж сами на собрании говорили: комсомольцу с комсомолкой сойтися – что стакан воды хлопнуть! Давеча я у тебя стакан хлопнул, после – у Зайцевой, а послезавтра хоть вон к Глашке пойду!..

Пашка опустила голову и начала всхлипывать.

– Что это ты, товарищ Мизинина, мокроту разводишь? – прикрикнул Рябинин. – Влюбилась, что ль, в меня? Ты эти буржуазные предрассудки брось! Всё, баста[22]!!

Рябинин рывком отворил дверь и скрылся в сенях.

Отец Михаил уже подходил к своей избе, когда его нагнала ватага ребятишек – тех, что недавно сопровождали пьяных. Мальчишки остановились поодаль, а один из них, одетый в тулупчик до пят, подошел к отцу Михаилу и высоким-высоким голосом пропищал:

– Батюшко, покажи ножик!

– Какой ножик? – удивился отец Михаил и подумал, что ребята, наверное, решили, будто он прихватил с собой нож Терентьева.

– Ну, твой ножик-от, батюшко, – сказал мальчишка, сверкая глазами. – Которым ты языки отрезашь.

Жесткие брови отца Михаила сдвинулись к переносице.

– Какие языки я отрезаю? – в недоумении произнес священник. – Что это ты выдумал?

Мальчик вытер рукавицей красный нос и уже не столь смело пояснил:

– А мне мати сказала, что ежели я сметану лизну, батюшко на исповеди на язык посмотрит, да и узнает, что я сметану постом съел. А узнавши, язык-де и отрежет.

Отец Михаил от души расхохотался, забыв и про Терентьева, и про городские сани возле сельсовета.

– Тебя как звать-то? – спросил священник.

– Никола, – пропищал мальчонка.

– Не бойся, Николай, ножа у меня нет и языки я никому не режу. Ты чей будешь?

– Васендины мы.

– Павла Поликарповича сын?

– Ага.

– Ну, до свидания, Николай.

Парнишка побежал к ватаге, а отец Михаил поднялся на крыльцо с мыслью: надо бы Манефе Васендиной сказать, пусть не пугает детей.

Обметая валенки, священник вспомнил стычку с Терентьевым. Тут же жирной кляксой всплыла обида на Сеньку Рябинина и страх: что, если комсомолец в следующий раз не по иконе стрелять начнет, а по нему, священнику Михаилу?

«Спаси, Господи, и помилуй рабов твоих Симеона и Феодора», – несколько раз произнес про себя отец Михаил. Тиски враждебности ослабели, на сердце стало легче.

Отец Михаил толкнул дверь в полутемные сени. Из избы доносились голоса. Маруся о чем-то спорила с Егором; Леонид бранился на младших за то, что они ему мешают. Леониду было девять лет, Егору – семь, Марусе – пять. «Да уймитесь же вы! Егор, возьми вон лучше книжку почитай!» – послышался окрик Евгении, жены отца Михаила.

Когда отец вошел в избу, дети угомонились. «Ой, папочка!» – радостно воскликнула Маруся и бросилась обнимать отца.

– Гляди-ка, час как расстались, а уже соскучилась, – улыбнулась, глядя на дочь, супруга священника. – Хотела сегодня в церкви на исповедь к тебе идти. Я, говорит, уже большая.

– Здравствуйте, здравствуйте, зайчата! – приговаривал отец, целуя Марусю и Егора.

После детей подошла к мужу и Евгения Витальевна, высокая сероглазая женщина в темно-зеленом шерстяном платье, с пуховым платком на плечах. В молодости Евгения была такой же худощавой, как отец Михаил. Сейчас природа взяла свое и фигура Евгении заметно округлилась.

Жену отец Михаил не только поцеловал в щеку, но и обменялся взглядом, который заменял супругам нежные слова.

«Как ты, дорогой? – спросили глаза жены. – Тяжело? Ты не переживай, я с тобой». «Спасибо, милая моя, – ответил усталый взгляд мужа. – Спасибо, что ты рядом».

Пока супруг умывался из глиняного рукомойника, Евгения Витальевна поделилась новостью:

– К нам, отец, только что Татьянка Лепшина забегала. Ее Макар в уезде был, письмецо от Зоиньки привез.

Зоя, старшая дочь Преображенских, работала в уездном городке учительницей.

– Как она? Все в порядке? – спросил священник.

– Слава Богу, не бедствует, – ответила Евгения Витальевна и стала наливать супругу щи.

Отец Михаил хлебнул всего пару ложек, когда в окно постучали.

– Ой, это кто? – забеспокоилась Маруся.

Отец Михаил подошел к окну.

– А, Африкан Иваныч! – сказал священник. – Сейчас открою!

Африкан Дубинин был соседом Преображенских. Его усадьба задами упиралась в огород отца Михаила, и он пришел к священнику, не выходя на улицу.

Отец Михаил, щурясь от яркого света, вышел на крыльцо.

– Батюшко, – заговорил гость, – я тебе санки дровец приволок, дак ты ворота открой, перекидаем дрова-те.

– Добро, Африкан Иваныч! – сказал хозяин.

Отец Михаил надел тулуп, вышел в сени и по невысокой лесенке спустился в прирубленный к избе крытый двор. Тут было мало света и крепко пахло навозом. В стойле жевали веники козы, шелестела сеном старая кобыла.

Священник снял засов и приоткрыл ворота, через которые свободно проезжала телега с сеном.

– Проходи, сосед, – сказал отец Михаил и пропустил Дубинина, немолодого уже, широкого в кости мужика.

Африкан повернул к священнику скуластое лицо и разгладил рыжеватую бороду, в которой прятался маленький, с мелкими зубами рот.

– Надо, думаю, пособить соседу, – заговорил Дубинин, затягивая в ворота санки. – Дровец-от у тебя, батюшко, кот наплакал.

Когда дрова были убраны в поленницу, Африкан попросил:

– Батюшко, выдь-ка со мной на чуток. Поговорить надо.

На улице гость как бы невзначай поглядел по сторонам. На заснеженных усадьбах было безлюдно.

В тишине задорно пела весеннюю песню синица. Бойко стучала капель. «Кру, кру», – раздалось в синем-синем небе. Это пролетел над селом лесной ворон.

Дубинин поправил волчью шапку и вполголоса заговорил:

– Дрова, батюшко, – это для виду. Я к тебе не с тем пришел. Сказать я тебе хотел, что Цуварева Митьку-от мы с братом порешили.

О жестоком убийстве комсомольца Цуварева минувшей весной шумела вся округа. Митьку нашли в лесу, недалеко от дороги в уезд. Приезжала милиция, но убийц тогда не нашли.

В Заречье были уверены, что Цуварева убили за то, что он старательно помогал продразверстчикам, и не только в селе, но и по окрестным деревням.

…От признания Дубинина отца Михаила обожгло холодом. Африкан, который не раз помогал его семье, – убийца! Более того, Африкан и его брат Осип убили собственного племянника, сына своей сестры.

Отец Михаил на несколько мгновений растерялся, а затем тихо сказал:

– Приходи на исповедь, Африкан.

Дубинин помотал головой и с вызовом произнес:

– Нет уж, батюшко. Каяться в этом я не буду.

– Почему?

– Потому что правильно мы этого стервеныша убили. Мы его сызмальства одевали-обували, – как же, родная кровь, без отца растет! Всем, чем могли, помогали! А он чем нам отплатил? Вы-де кулаки да мироеды! Вот шкура! Прознал, где мы хлеб-от с Осипом прятали, да все и выдал продразверстке. Все вынюхал, подлая душа! А у Матвея двоюродника как он про хлеб вызнал?! Дочь его Матрешку окрутил, охальник! Спортил девку! Она ему, дура, все и выложила!

– Убийство есть убийство. Грех это, – сердясь, сказал отец Михаил.

– А не грех хлеб у мужиков отбирать?! Своим потом заработанный, хлебушек-от! Мы по Митькиной милости всю зиму на капусте просидели! Ведь даже картоху – и ту почитай всю выгребли! Так что – око за око, грех за грех!

– Для чего ж ты, Африкан Иванович, мне признался, если каяться не хочешь? – спросил священник.

– Для чего? – переспросил своим высоким голосом Дубинин. – На душе муторно. Тяжко это носить одному. Вишь, брат-от, Осип, преставился. К кому еще пойти, как не к тебе?

– Вот видишь, Африкан, – сказал священник. – Маешься, а грех свой признавать не хочешь. Я ведь забыл, когда тебя последний раз в церкви видел.

– Не, я в церковь боле не ходок, – тряхнул головой Дубинин. – Богу, видать, до нас дела нет, – ну и мне недосуг.

– Постой, Африкан! – спохватился отец Михаил. – Как же вы с Осипом могли Цуварева убить, если вас в тот день в селе не было?

– А это мы нарочно подстроили, – усмехнулся Дубинин. – Осип услыхал, как Митька матери говорил, что в субботу-де в уезд собирается по газетки свои комсомольские. А тут как раз подошло время нам с Осипом-от в уезд по соль сходить. Мы как отсеемся, сам знашь, всегда по соль на лодке ходим. Вот и ушли мы на лодке в уезд в пятницу, заночевали там. А на зорьке сели в лодку да и спустились по течению, где Митьку удобнее подкараулить. Пождали. Глядим, – идет стервец. Подошли к нему, по голове дали, утащили в лес. Хотели его повесить. А он нас материт на чем свет стоит. Мы ему кляп засунули да привязали к осине. Хворосту набрали, сложили ему в ноги да подожгли. Так он и подох. А мы к вечеру уже опять в уезде были. Так вот на нас и не подумали.

Отец Михаил стоял, ошеломленный рассказом. Помолчав, он сказал:

– Чтобы человека жизни лишать, даже негодного, – это не нам с тобой решать. На это Божий суд есть. Ты себя вместо Бога поставил. Прощай.

Примечания