Молчанием Тессеры

Глава 2

Вчера был долгий день — для всех. Объявление о снижении скорости разошлось по «Горизонту» быстрее, чем я ожидал, и хотя открытой паники не было, я видел, как обычно шумная за ужином команда сидела в столовой почти молча, переваривая новости о вмятинах на корпусе, призраке «Меридиана» и девятнадцати лишних сутках пути. Даже Кай, обычно неугомонный, к вечеру выглядел так, будто разом постарел на пару лет. Сон в такую ночь был как будто общим решением экипажа — каждый забрался в свою каюту чуть раньше обычного, и корабль гудел непривычно тихо, без вечной возни в коридорах.

Я и сам спал тяжелее, чем хотелось бы признавать — снилось что-то рваное и беспокойное, в духе магнитных всплесков и вмятин на броне, хотя утром я уже не мог вспомнить ничего конкретного. Проснулся в свои привычные 06:00, по корабельному времени, и несколько минут просто лежал, глядя в потолок каюты и слушая ровный гул систем жизнеобеспечения — звук, который за годы в космосе стал почти неотличим от тишины.

Мысль о Раше не отпускала с самого пробуждения. Рваная линия активности на экране — крошечная деталь, на первый взгляд почти ничего не значащая, — засела в голове, как камешек в сапоге: вроде мелочь, а идти спокойно уже не получается. Я поднялся, привёл себя в порядок быстрее обычного, не позволяя себе задерживаться перед зеркалом дольше необходимого, и, не заходя даже на завтрак, сразу связался с Глотцем через внутреннюю связь.

— Мирон, это капитан. Зайди ко мне на мостик, как будешь готов. Хочу взглянуть на крио-капсулу Раша вместе с тобой.

— Иду, капитан, — отозвался он почти сразу, без единого лишнего вопроса — то ли давно привык к моим утренним тревогам, то ли сам думал о том же всю ночь.

Мирон явился через десять минут — заспанный, но уже с переносным диагностическим модулем под мышкой, будто предвидел, что именно это ему сегодня понадобится. Мы коротко поприветствовали друг друга и молча двинулись по коридору в сторону крио-отсека: говорить о деле раньше времени не было смысла, лучше было увидеть показатели своими глазами.

— Не спалось? — спросил Мирон, когда мы проходили мимо пустой столовой.

— Не особо, — признался я. — Эта рваная линия на экране всё крутилась в голове.

— У меня то же самое, капитан, — он усмехнулся без особой радости. — Видать, не одному вам она спать не давала.

Мы дошли до тяжёлой двери крио-отсека, и я приложил ладонь к панели доступа. Замок тихо щёлкнул, и створки разошлись в стороны, выпуская навстречу нам холодный, стерильный воздух — и тот самый бледно-зелёный свет, который я видел в своих обрывочных снах этой ночью.

Крио-отсек встретил нас привычным холодным светом и тихим гулом систем поддержания жизни. Здесь было десять капсул, расставленных в два ряда — большинство сейчас пустовали, мерцая тусклым синим в режиме ожидания. Я невольно задержал взгляд на одной из них, во втором ряду: именно в ней я провёл первые восемь месяцев этого полёта, погружённый в крио-сон, пока «Горизонт» набирал маршевую скорость на самом долгом и монотонном участке пути. Странное чувство — стоять здесь трезвым и на ногах, глядя на капсулу, которая когда-то была для тебя единственным укрытием от тянущихся месяцев пустоты за бортом.

Сейчас же из десяти занятыми оставались только четыре — те самые, ради которых мы сюда и пришли. Каждая со своим экраном показателей, мерцающим бледно-зелёным. Мирон шёл рядом, неся с собой переносной диагностический модуль — на случай, если придётся лезть внутрь системы руками, а не только смотреть на цифры.

— Ну, показывай, что там у тебя за подозрения, капитан, — произнёс он, останавливаясь у одной из занятых капсул.

Я подошёл ближе и всмотрелся в показатели на панели. Доктор Севальд — ровная, стабильная линия. Двое безымянных армейцев — то же самое, скучные правильные графики глубокого сна. А вот капсула с именем «С. РАШ» на табличке показывала кривую чуть более рваную, чем у остальных — едва заметно, но заметно.

— Вот, — я указал на экран. — ОРКА сказал, что показатель жизненной активности немного выше нормы. Я хочу знать почему.

Мирон подключил свой модуль к разъёму у основания капсулы и несколько минут молча изучал данные, хмурясь всё сильнее.

— Сердечный ритм в пределах нормы для глубокого сна, — ответил он наконец. — Но вот мозговая активность... капитан, по нормальной схеме крио-сна мозг должен быть почти полностью заторможен. У этого человека — лёгкие, но регулярные всплески, похожие на фазу сна со сновидениями. Не критично само по себе. Но для крио-капсулы — нетипично.

— У меня есть одна мысль, — сказал я, разворачиваясь к схеме корабля на стене отсека. — Тот короткий импульс, что повредил модуль дальней связи — что если он задел и эту капсулу? Если провести прямую линию через корпус, модуль связи находится точно над этим отсеком, прямо над капсулой Раша.

Мирон нахмурился и подошёл к схеме, проводя пальцем по обшивке корабля в воображаемой проекции.

— Хотите сказать, импульс прошёл сквозь обшивку и краем задел систему поддержания крио-сна?

— Именно, — сказал я. — Нам повезло, что импульс оказался слабым. Будь он чуть мощнее — досталось бы не только антенне.

Мирон медленно выдохнул, и впервые за это утро на его лице мелькнуло что-то похожее на настоящую тревогу, а не профессиональную сосредоточенность.

— Будь он чуть мощнее, — повторил он тихо, — мы бы сейчас стояли здесь не из-за странных снов, капитан, а разбирались, как сообщить семье, что мы потеряли члена экипажа из-за отказа системы жизнеобеспечения. На одного человека стало бы меньше — и поди объясни командованию, что причиной была какая-то магнитная аномалия из ниоткуда.

Я молча смотрел на капсулу, и мысль о том, насколько тонкой оказалась грань между «странной аномалией в показателях» и настоящей трагедией, прочно осела где-то под ложечкой.

— То есть, — сказал я наконец, — нам нужно не просто узнать, что это было. Нужно понять, может ли это повториться — и если да, защитить крио-отсек так же, как мы защитили остальной корабль.

— Раз есть подозрение, что капсулу задело, давай не гадать, а проверим напрямую, — произнёс я. — Подключай модуль, перезагрузим систему поддержания сна. Если с капсулой действительно что-то не так, перезагрузка это покажет.

Мирон молча кивнул и поднёс диагностический модуль к разъёму капсулы Раша. На экране замигали строки технического протокола — сначала жёлтым, потом, после короткого зависания, зелёным.

— Перезагрузка прошла штатно, — сказал он, вглядываясь в показания. — Все параметры в норме: температура, давление, состав смеси, ритм охлаждения. Если повреждение и было, система его не фиксирует — либо оно слишком незначительное для диагностики, либо находится не в самой капсуле.

— Не в самой капсуле, — повторил я, и эта мысль сразу потянула за собой следующую. — Тогда давай посмотрим по схеме корабля, что у нас расположено непосредственно под этим отсеком. Если импульс прошёл сквозь палубу, прежде чем краем задеть капсулу, должен остаться след где-то ниже.

Мирон вызвал на своём модуле трёхмерную схему «Горизонта» и несколько секунд листал её, прежде чем остановиться на нужном сечении.

— Так… крио-отсек у нас на третьей палубе, — ответил он, водя пальцем по проекции. — А прямо под нами — технический коридор и резервный энергоблок номер два.

— Резервный энергоблок, — повторил я, и у меня неприятно кольнуло под рёбрами. — Если там есть повреждения, а мы их пропустим, нам это аукнется в самый неудобный момент.

— Согласен, — кивнул Мирон, уже сворачивая схему и убирая модуль. — Предлагаю не тянуть. Спустимся в технический коридор и проверим энергоблок лично, своими глазами — раз уж сегодня выяснилось, что одним показаниям на экранах доверять не стоит.

— Идём, — сказал я, в последний раз бросив взгляд на капсулу Раша — спокойную, ровную, как ни в чём не бывало, — и первым направился к выходу из крио-отсека.

Мы шли по техническому коридору, и тишина между нами начала тяготить — слишком много вопросов скопилось за последние сутки, чтобы идти молча.

— Мирон, — бросил я, — вот что меня беспокоит. ОРКА следит за состоянием каждой системы корабля в реальном времени. Если были повреждения в модуле связи и крио-капсуле, почему он сам не доложил об этом раньше, до того как мы начали копать вручную, а заметил только неверные данные датчика температуры?

Мирон на секунду замедлил шаг, явно обдумывая ответ.

— Тут может быть два варианта, капитан, — сказал он наконец. — Первый: импульс был настолько слабым, что повреждение легло ниже порога чувствительности датчиков. ОРКА не врёт, когда говорит, что всё в норме — просто для него это действительно в пределах нормы, по приборам.

— А второй вариант? — спросил я, хотя уже догадывался, что услышу.

— Второй вариант мне нравится куда меньше, — Мирон понизил голос, будто ОРКА мог услышать нас даже здесь, в техническом коридоре, вдалеке от основных датчиков мостика. — А если сам ОРКА немного повреждён тем же импульсом? Тогда он может банально не замечать собственных слепых пятен. Не со зла, не по умыслу — просто не видит того, что должен бы видеть.

Я остановился посреди коридора, и мысль об этом неприятно зацепилась где-то под ребрами.

— Искусственный интеллект, который не замечает, что слегка повреждён, — повторил я медленно. — Это было бы хуже любой пробитой обшивки.

— Именно поэтому, — Мирон кивнул на дверь энергоблока, до которой оставалось всего несколько шагов, — лучше нам проверять руками и глазами, а не полагаться только на то, что говорит ОРКА. Без обид в его адрес — просто здоровая паранойя ещё никому не вредила.

Я невольно усмехнулся, хоть тревога и не отступила ни на секунду.

— Здоровая паранойя — это, считай, должностная обязанность капитана, — произнёс я, и мы подошли к массивной двери резервного энергоблока номер два.

Я приложил ладонь к панели доступа, и створки разошлись в стороны с тихим шипением, пропуская нас внутрь.

Энергоблок встретил нас низким, чуть подрагивающим гулом резервных генераторов — звук, который в обычные дни даже не замечаешь, а сегодня он показался подозрительно неровным. Мирон сразу шагнул к главной консоли, на ходу разворачивая диагностический модуль.

— Так, — он пробежался пальцами по панели, вызывая показатели на маленький экран. — Энергоблок в рабочем режиме, нагрузка распределена штатно... — он вдруг замолчал, нахмурившись.

— Что там? — спросил я, подходя ближе.

— Один из вторичных стабилизаторов мощности выдаёт небольшую погрешность в показаниях, — сказал Мирон, указывая на едва заметное отклонение в графике. — Капитан, гляньте сами — стабилизатор находится прямо здесь, у северной стены отсека. А если посмотреть на схему...

Он развернул на модуле объёмную проекцию корабля и провёл линию пальцем снизу вверх — через энергоблок, сквозь палубное перекрытие, прямо к крио-отсеку наверху.

— Прямая линия, капитан, — произнёс он тихо. — Модуль связи, крио-капсула Раша и этот стабилизатор — всё на одной вертикали через корпус.

Я подошёл к указанной стене и провёл рукой по обшивке панели, за которой скрывался сам стабилизатор. На первый взгляд — ничего особенного, обычная техническая переборка, чуть тёплая от работающих внутри систем.

— Открывай, — ответил я. — Хочу увидеть, что там внутри, прежде чем гадать дальше.

Мирон кивнул, достал из набора инструментов плоскую отвёртку и принялся откручивать крепления панели — медленно, методично, как делал всё на этом корабле.

Панель отошла с тихим скрипом, и Мирон, отложив отвёртку, направил в открывшееся пространство свет переносного фонаря. Внутри открылся узел проводки и сам стабилизатор — компактный блок, утыканный индикаторами, большинство из которых горели спокойным зелёным.

— Так, — Мирон наклонился ближе, осматривая каждый разъём. — На первый взгляд — ничего критичного. Корпус цел, проводка на месте, ни оплавленных контактов, ни...

Он вдруг замолчал.

— Что? — я подался вперёд, пытаясь разглядеть то, что увидел он.

— Вот здесь, — Мирон указал на внутреннюю стенку отсека блока стабилизаторов, чуть в стороне от самого стабилизатора. — Видите?

Я присмотрелся. На металлической поверхности, на уровне примерно ладони, виднелось едва заметное тёмное пятно — не ожог, не копоть, а что-то вроде лёгкого обесцвечивания металла, почти симметричный круг диаметром несколько миллиметров.

— Что это, по-твоему? — спросил я, проводя пальцем рядом с пятном, не касаясь его напрямую.

— Не знаю, — признался Мирон, и в его голосе впервые за это утро прозвучала неприкрытая растерянность. — За тридцать лет я повидал следы коротких замыканий, перегрева, микропробоев обшивки — это не похоже ни на одно из этого. Слишком ровное. Слишком... аккуратное, я бы сказал, для случайного повреждения.

Он осторожно поднёс диагностический модуль к самому пятну, и через секунду на маленьком экране замигала строка ошибки.

— Сенсор не может определить состав поверхности в этой точке, — прочитал он вслух, и нахмурился ещё сильнее. — Капитан, такого я не видел никогда. Модуль в принципе обучен распознавать любой материал на этом корабле — от обшивки до изоляции проводов. А здесь он просто... не понимает, на что смотрит.

Я молча уставился на пятно, и в голове сама собой сложилась одна и та же мысль, которая преследовала меня всё утро: модуль связи, крио-капсула, теперь это — всё на одной вертикальной линии через корпус «Горизонта», и всё с одним и тем же странным, необъяснимым следом.

— Сфотографируй, — добавил я наконец. — Всё, под любым углом. И возьми образец, если получится — хоть соскоб, хоть что угодно. Мне нужно, чтобы Лира и Алиса на это взглянули, и чем скорее, тем лучше.

Мирон достал из набора инструментов герметичный контейнер для образцов — обычно такие использовались для геологических проб с поверхности планет, но сегодня сгодился и для этой цели. Осторожно, стараясь не задеть само пятно руками, он соскоблил тонкий слой материала с края обесцвеченного участка и убрал контейнер в карман комбинезона.

— Готово, — сказал он. — Теперь стабилизатор.

Мы заменили повреждённый блок стабилизаторов на новый, который Мирон прихватил с собой ещё перед выходом — видимо, по опыту знал, что одной диагностикой дело не обойдётся. Старый блок, хоть формально и работал в пределах нормы, но он демонтировал целиком, не желая рисковать.

— На всякий случай заберу его в мастерскую, разберу по винтику, — пояснил он, укладывая снятый стабилизатор в отдельный пакет. — Если внутри есть хоть что-то нестандартное, я это найду.

Когда новый блок встал на место и индикаторы на панели дружно загорелись ровным зелёным, Мирон закрутил обратно техническую панель, прикрывая и место со странным пятном, и сам узел.

— Готово, капитан, — он поднялся, отряхивая руки. — Энергоблок в норме. А вот с тем, что мы нашли, — он кивнул на карман с образцом, — разбираться придётся не мне.

Я кивнул, забирая у него контейнер с образцом.

— Идём на мостик, — ответил я. — Лире нужно увидеть это как можно скорее. И Алисе тоже — если кто на этом корабле и сможет сказать, с чем мы столкнулись, то это она.

Мы вышли из энергоблока, и дверь с тихим шипением закрылась за нами, оставляя позади тёмное пятно на металле — маленькую загадку, которая, я чувствовал, была далеко не последней на этом пути.

На мостик мы вернулись быстрее обычного — Мирон почти не отставал, хотя обычно предпочитал идти в своём, неторопливом темпе. Лира заметила нас первой и сразу поднялась с кресла, увидев выражение моего лица.

— Капитан? — она перевела взгляд с меня на герметичный контейнер в моих руках. — Что нашли?

— Пока не знаю, — честно отозвался я, ставя контейнер на её рабочий стол. — Но точно что-то странное. Зови Алису. Лучше, чтобы это увидели сразу оба специалиста, которые у нас есть.

Лира кивнула и вызвала научный отсек по внутренней связи. Алиса появилась на мостике меньше чем через минуту — судя по сбитому дыханию, бежала всю дорогу, едва дослушав сообщение.

— Что случилось? Капитан, Лира сказала, вы что-то нашли... — она замерла, увидев контейнер, и тут же подалась к нему с почти неприличным для серьёзности момента энтузиазмом.

— Образец с корпуса блоков стабилизатора энергоблока №2, — произнёс я, открывая контейнер.

Алиса осторожно взяла контейнер обеими руками и поднесла к свету, разглядывая тёмное обесцвеченное пятно соскоба так внимательно, будто перед ней лежал кусок метеорита из другой галактики.