Лапусик-Царапусик

Рассказы о дружбе, длиною в жизнь

Заметки журналиста на полях чужой и своей судьбы

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

На дворе 2026 год. Мне сорок два.

Если бы меня попросили описать мою жизнь одним словом, я бы выбрал слово «шумная». В хорошем, самом теплом смысле. Дома у меня — вечный контраст: подрастает полуторагодовалый сын, который только учится исследовать этот мир, и одновременно с этим двое старших детей сдают выпускные экзамены, готовясь во взрослую жизнь. Рядом — моя любимая жена, мой главный причал.

А за нашими плечами стоит огромная, по-хорошему шумная семья, с купеческим и рабоче-крестьянским началом. Моя мама, брат со своей семьей, дяди, тети, бесконечные любимые и родные. Я обожаю этот наш огромный московский улей, где все друг друга любят, спорят, мирятся и всегда держатся вместе.

Но моя семья не ограничивается столицей. Половина моего сердца и родни теперь прочно связана с вятской землей — с поселком Лебяжье Кировской области, откуда родом моя жена. Там — свой огромный мир: ее родители, сестра с мужем и детьми, дяди и тети. Две разные географии, два разных уклада, которые слились в одну большую родословную, где одинаково ценят и московский драйв, и тишину лесов и рассветы над Вяткой.

С восемнадцати лет я профессионально работаю с текстом. Сначала была большая журналистика, суровые ТАССовские будни, затем — прагматичный и быстрый мир PR. За эти годы через мои руки прошли миллионы слов, написанных для других и о других. Сам я для себя почти не писал — так, иногда набрасывал стихи, шутил в соцсетях, выкладывал фотографии. Как и все, в общем-то. Не было внутренней потребности останавливаться и вглядываться в то, что по-настоящему цепляет за живое.

Пока не наступили эти полгода.

Сначала ушел папа. Человек, который держал над нами небо. А следом за ним, внезапно и несправедливо, не стало моего школьного друга, с которым мы делили детство с первого класса.

И меня накатило. Так сильно, что уже несколько месяцев не отпускает.

Эта книга началась не из писательских амбиций. Она родилась как попытка протянуть руку жене моего ушедшего друга, чтобы хоть немного поддержать её в этой звенящей пустоте. Я начал записывать воспоминания о нашем детстве, о наших дурацких играх в солдатиков, о рассказах друга о Тюмени, о песнях, которые мы орали во весь голос.

А потом понял, что эти тексты нужны и мне самому. Нам всем.

Записывая эти короткие новеллы, я словно заново проживаю свою жизнь, собираю её по кусочкам — от первомайских демонстраций моего детства до сегодняшних дней. Мне самому безумно интересно, что получится в итоге. Наверное, это просто попытка сохранить тепло тех, кто ушел, и передать его тем, кто растет в соседней комнате.

Спасибо, что вы со мной на этих страницах. Поехали.

БЮДЖЕТ НА ЧУДО

Детский сад — это ведь первая настоящая служба. Тяжелая, ежедневная. Встал, умылся, пошел. Смена с восьми до пяти. Коллеги солидные: один колготки не может натянуть, второй манной кашей плюется, но в целом — приличные все люди, со своими амбициями, целеполаганием и KPI.

И забор. Железобетонный, суровый забор прогулочной площадки. Ты стоишь у этой решетки, как граф Монте-Кристо, втиснув щеку в холодные прутья, и смотришь на свободу.

А на свободе — он. Брат.

Семь лет разницы в детстве — это не возраст. Это социальный статус. Он — патриций, я — плебей в сползающих колготках. Брат всегда умел свистеть без пальцев и что-то изобретать из ничего. Однажды он готовил со мной вафли, перевел кучу дефицитных продуктов и всю посуду, но было очень вкусно, в другой раз — собрал мне лабиринт из всей мебели, сейчас бы это назвали фиджитал-пространство и продавали билеты. А у меня это богатство было так, даром, вместе с любимым братом. В этот день он проезжал с друзьями на велосипеде, ветер в лицо, жизнь бьет ключом… И тут замечает мою сиротскую физиономию у решетки. Такое лицо, знаете… Хочется сразу накормить или вызвать милицию. Я стою и жду вечера, когда меня наконец заберут родители и мы дома во что-нибудь сыграем.

И вдруг — о, чудо!

Проходит минут десять. Заходит брат. Берет меня за руку и выписывает с этой каторги досрочно! Воспитательница в недоумении, я в экстазе. Свобода!

Идем. С нами его друг Андрей. У брата в кулаке богатство — ровно на два билета в кинотеатр и на мороженое. Кинотеатр «Ашхабад» в Чертанове — почувствуй себя частью великой советской иллюзии. Снаружи — Чертаново, внутри — Ашхабад. География для тех, кто невыездной, но очень хочет в отпуск.

В общем нас трое, денег на двоих. Андрей плетется рядом. Он не ноет, нет. Он делает то, что сейчас называют «визуализацией», а тогда называлось — отчаянная надежда.

Он идет и всю дорогу транслирует в космос чистую, концентрированную мантру:

— Вот бы найти рубль… Господи, всего один рубль… Я бы с вами пошел… Кабы найти рубь…

И так каждые сто метров. Бубнит и бубнит, как тибетский монах.

И что вы думаете? Космос вздыхает и роняет на асфальт жёлтую мятую купюру! Настоящую. Бумажную. Лежит себе, пылится.

Андрей застывает. Мы застываем. Цифра на купюре молча подтверждает: чудеса бывают, надо только правильно бубнить. Хохот стоял такой, что прохожие оборачивались. Андрей хватает эти шальные деньги, и мы, абсолютно счастливые, вваливаемся в «Ашхабад».

А там — полнометражный шедевр про котов, мышей и собак. Дикий экшен! Коты бегут за мышами, собаки за котами, мыши вообще хозяева жизни. И мы сидим втроем в темноте, рты открыты, мороженое течет по пальцам, штаны липкие, на экране все дерутся, и это жутко интересно!

Я вот что скажу. Прошли годы. Кинотеатры теперь другие, попкорн ведрами, звук долбит со всех сторон так, что кресла дрожат… А того вкуса нет. И деньги на поход в кино с сиропом на дороге больше не лежат.

Потому что счастье — оно ведь не в количестве пикселей на экране. Оно в том, что тебе пять лет, у тебя есть старший брат, который может забрать тебя с работы просто так, и его друг, который умеет договариваться с космосом. А впереди целое лето.

К слову, сейчас «Ашхабад» решили превратить в акватермальный спа-курорт.

Чувствуете иронию? Там, где раньше плакали над судьбой Анны Карениной, теперь будут потеть в хаммаме. Там, где мы искали один рубль на мультфильм про собак, теперь будут предлагать обертывание водорослями и душ Шарко.

Это ведь высшая стадия нашего развития: от духовной пищи к гидромассажу. Раньше мы смотрели на экран и мечтали о несбыточном, теперь мы садимся в джакузи и понимаем — вот оно, несбыточное, под давлением три атмосферы прямо в поясницу.

Здание «Ашхабада» прошло путь, который не снился ни одному голливудскому герою. Родиться кинотеатром, пытаться стать интеллигентом в очках, а закончить — в тапочках и махровом халате.

В Чертанове теперь будет свой курорт. Не надо лететь в Турцию, не надо искать рубль на билет. Просто заходишь туда, где раньше был звук «Метро-Голдвин-Майер», снимаешь всё лишнее и погружаешься в теплую воду.

И только где-то на дне бассейна, если очень прислушаться, еще слышно, как Андрей бубнит свою мантру про рубь, а кот на экране всё еще пытается догнать мышь. Но мышь теперь в ластах, а кот — в сауне. И всем, в общем-то, хорошо.

Потому что искусство — оно вечно, а горячая вода — по расписанию.

Да... Раньше мы в кинотеатре искали истину, теперь в спа ищем хотя бы свободную кабинку. Смысл жизни — он ведь как мыло: только нащупал, а он уже в другом конце ванны. И если истина где-то и осталась, то только на чеке за вход. Зато тепло. А в Чертанове тепло — это уже, считай, Голливуд.

Берегите себя. И тапочки. Тапочки в наше время — это единственное, что связывает человека с реальностью, когда всё остальное ушло под воду.

МОЯ ПЕРСОНАЛЬНАЯ ВСЕЛЕННАЯ ПО ИМЕНИ МАМА

Вот вы спрашиваете: кто такая мама? А я вам отвечу: это самый светлый, добрый, мудрый и любимый человек на свете. Иначе быть не может. Она воспитала и научила нас с братом абсолютно всему, заложила тот внутренний стержень, который позволяет развиваться бесконечно. А главное — привила нам вкус. Сформировала шикарное и неповторимое чувство юмора. Отношение ко всему на свете. И, что самое ценное, — любовь к жизни.

Моя мама — она из интеллигентной московской семьи. Большой учёный. Химик. Заслуженный изобретатель СССР. Человек с золотыми руками и таким огненным сердцем, что, кажется, её любви и заботы хватит на целый мир. И на ещё один, запасной, который может понадобиться, если первый вдруг сломается.

Она умеет абсолютно всё. Её навыки коммуникации безграничны. Мама — человек мира. Масштаб её личности невозможно отразить в этих строках. Нужен отдельный роман, как «Война и мир» Льва Толстого, из 4 томов. А может, и больше. Потому что каждый том — это только про один её день.

Мама абсолютно точно — стержень и основа нашей семьи. Без мамы не было бы ни семьи, ни брата, ни меня, ни этого всепоглощающего счастья. Хотя мама всегда говорила, что так сильно нас любит, что по‑другому просто ничего не могло произойти. И я ей верю.

Я очень хорошо помню мамины колыбельные. Этот чудесный голос действовал на меня как наркоз: я отключался мгновенно, не дожидаясь ни третьей строчки, ни логического завершения сюжета. Мамин креатив окружал нас с самого детства. Если брат был зайчиком, то я обязательно котёнком — никаких повторов! Все игры, всё наше внимание, мама контролировала всё. Её склад ума безгранично готов управлять вселенной. Я не знаю ничего в этом мире, чтобы моя мама не смогла постичь, объяснить, решить или, по крайней мере, приблизиться к решению проблемы.

Она успокоит папину ревность, за одну ночь подготовит брату курсовую на военную кафедру, сделает ремонт в моей комнате, а потом всех накормит до отвала. Она несколько раз пройдёт всю школьную программу, а потом всегда даст мудрый совет и поддержит в любую минуту. Даже если ты не прав. Мама — это такой человек. Она любит тебя всегда и ничего не просит взамен. Кроме одного: «Поешь, пожалуйста, сынок. И сходи ко врачу, проверься».

Моя мама — уникальный человек. Она знает все советские художественные фильмы наизусть: от подробностей сценария и фамилий актёров до тонкого психологического портрета героя и общего смысла картины. Ну любит человек кино. И всё тут.

Конечно, у мамы есть и то, что сильно раздражает. Это гиперопека и забота. То есть, забота — это хорошо. Гиперопека — это когда тебе уже двадцать, а она всё ещё спрашивает, надел ли ты шапку. Когда у мамы родилась первая внучка, я выдохнул с облегчением. Мне было очень сложно в 20 лет быть центром маминой жизни. Понятно, что мы с братом будем её центром всегда, но когда родилась Лиза, мне стало полегче. Центр внимания смещался.

Из маминых фраз тоже можно собрать сборник анекдотов. Это всегда происходит так тонко и нативно, что становится безумно смешно. Словно она не говорит, а шутит.

Моя мама — очень красивая, высокая женщина. Смотря на её фото в молодости, понимаешь, почему папа потерял голову. Ну, а я… я весь в маму.

С детства все говорят, что я мамин сын. И действительно, многие черты лица у нас один в один. А как говорят: если мальчик похож на маму, то будет счастливым. Вот я и счастлив всю жизнь. Иногда даже чрезмерно.

Мама не может не накормить. Когда тебя встречает мама, почти всегда первый вопрос: «Будешь кушать?» И надо сказать, что мама готовит так, как никто в мире! Это вкуснейшие блюда очень большого количества стран мира. Нет продуктов, которые мама не превратит в свой шедевр. А потом еще скажет: «Ну не знаю, что-то не очень получилось». И мы все хором будем спорить.

При этом мама удивительно скромный человек, который всегда сомневается. И через это сомнение мы постоянно развиваемся. Я очень сильно люблю свою маму, делаю всё, что в моих силах, чтобы она была счастлива, и мы все вместе «На Татаниках плавали». В конце 2024 года я сам стал настоящим родителем и теперь всё больше понимаю свою маму.

Терпение, эрудиция, мудрость, ласка, забота, сострадание — всё это в моей маме. Она не может пожелать зла даже нашим недоброжелателям. Этот человек любит всех и не может отказать никому. Так научила жить и нас с братом. От чего и любим, и страдаем одновременно. Вот такая она, моя мама. Моя персональная Вселенная. И она, знаете, всегда только расширяется. Тут я не про размер, тут только про любовь.

ВОЛШЕБНЫЙ ФОНАРЬ

В детстве волшебство — это не фокусы, товарищи. Это нормальное, естественное состояние окружающей среды.

В метро висят огромные, сияющие люстры? Ну конечно, это люстры для телепортации, просто взрослые об этом забыли. Наступает Новый год? Дед Мороз обязан материализоваться с мешком, это его должностная инструкция. Летом — чердак у бабушки в Каменке, где среди старых сундуков и пыльных банок гарантированно скрывается портал в другое измерение.

А зимой… Зимой дома появлялся он. Волшебный прибор. Детский фильмоскоп для диафильмов.

Это сейчас у вас домашние кинотеатры, экраны во всю стену, три-дэ и плоские проекторы, которые не греются и ничем не пахнут. Скучные, стерильные технологии. В нашем детстве фильмоскоп — это был тяжелый металлический танк.

Брат закрывал дверь в комнату, выключал свет, и мы погружались в великое таинство советского слайд-шоу. Режиссером, звукооператором и генеральным продюсером этого домашнего МХАТа выступал мой старший брат Лёша.

Где хранились наши сокровища? В большой, плотной белой коробке из-под маминых зимних сапог. Самая надежная сейфовая система того времени. Там рядами стояли они — маленькие разноцветные пластмассовые баночки. Капсулы детского счастья. В каждой баночке — скрученная в тугой рулончик сказка.

Там были все шедевры Союзмультфильма, от которых невозможно было оторвать глаз. И даже полнометражный черно-белый диафильм «Пятнадцатилетний капитан», экранизация романа Жюля Верна. Понимаете масштаб? Вместо обычного, скучного чтения перед сном Лёша с помощью этого проектора пересказывал мне великие приключенческие книги, буквально оживляя их в нашей детской фантазии на обычных обоях.

Подготовка к сеансу — это был отдельный инженерный ритуал. Брат вставлял фильмоскоп в розетку, а под переднюю часть подкладывал свои толстые школьные учебники. Надо же было направить луч света на свободный от мебели участок стены! Так что учебники по алгебре и физике наконец-то приносили реальную, ощутимую пользу обществу.

Мы затихали. Споров о том, какую баночку открыть первой, у нас никогда не было. Выбирали пленку с замиранием сердца.

Лампочка внутри проектора горела жарко, постепенно нагревая металлический корпус. И по комнате начинал разливаться этот неповторимый, уютный дачный запах — запах нагретого металла, теплой пленки и чуть-чуть пыли. Запах оживающего чуда.

Лёша крутил колесико, настраивал резкость, и на стене возникал первый кадр. Брат начинал читать титры. Он читал по ролям, меняя тембр, театрально басил за пиратов, пищал за зайцев и делал такие драматические паузы, что Станиславский в гробу перевернулся бы от зависти.

А когда пленка со щелчком заканчивалась, сказка не уходила. Брат оставлял лампу включенной. И на стене начинался театр теней. На светящемся квадрате стены мгновенно оживали упрямые козочки, быстрые птицы, прыгающие зайцы и верные собаки. Они как будто ласково провожали меня в мир сновидений и потом всю ночь трепетно охраняли мой детский сон от любых шорохов.

Прошли годы. У нас в карманах теперь лежат телефоны, которые могут показать любую точку мира в разрешении 4К. Но того тепла, того запаха горячего металла и того родного, хрипловатого голоса брата в темноте — их не купишь ни за какие миллионы. Потому что настоящее волшебство — оно ведь не в пикселях. Оно в луче света, который светит на старые обои.

ПЕРВОМАЙСКИЙ «ДЕБЮТ»

Майское утро в детстве всегда пахло как-то по-особенному — свежестью, колбасой из ирисок и пирогами. Помню как-то, сижу с мамой играю, в углу нас развлекает цветной «Рубин».

По телевизору — Красная площадь. Море флагов, транспаранты, улыбки, оркестр играет марш. Я смотрю на этот бесконечный поток людей и вдруг… замираю.

— Мама, смотри! Папа!

Среди тысяч людей в объектив камеры попадает наш папа. Он идет бодро, весело, в светлом плаще и (всегда мне казалось нелепой) вязанной кепке, а рядом с ним с красными флажками, красными цветами и шарами, бежит Лёшка. Все улыбаются.

Я тогда долго гордился: надо же, наш Лёшка с самого детства на центральном телевидении! Вот это был настоящий праздник.

ПАРОЛЬ НА ВХОД В СЧАСТЬЕ

Брат — это такой человек, который был у тебя всегда. Я, собственно, себя без него и не помню. Мама рассказывала — а я, кажется, даже помню этот звук — как я, будучи в коляске, орал «Аааа!», когда он возвращался из начальной школы. Это был мой пароль на вход в счастье.

Друзья его — это была каста. Священные люди. Могли повезти мою коляску только с его высочайшего разрешения. Ронял он меня, конечно, с завидной регулярностью и с самых разных высот — видимо, проверял на прочность конструкцию. Я выжил, закалился, и теперь мне никакие кризисы не страшны.

Кормил он меня тоже творчески. Рисовал кашей на моем лице узоры, как будто я был холстом в Эрмитаже, а не младшим братом. Умывал утром так, что я потом полчаса сушился, как сбитый летчик. Но как мы играли! Это было магически. Волшебно. Смешно. Каждый раз что-то новое.

Семь лет разницы — это же идеальный возраст! Ты еще не конкурент, ты — младший лейтенант при генерале. Он везде таскал меня за собой, как хвост, как знамя. Учил смотреть на мир широко открытыми глазами и полной душой, пока я в ответ учил его ответственности за детей. И просто обожал его так, что мир вокруг казался декорацией к нашему приключению.

Мы никогда не ссорились. Серьезно. Ну, может, он мне случайно зубочистку в щеку воткнет — чисто случайно, от избытка чувств, — а я его в отместку на балконе запру перед важным экзаменом. Подумаешь! Мелочи жизни. Это не ссоры, это так, обмен энергией.

Он меня и из милиции вызволял, и в холод домой доставлял, и обучал, и одевал, а я его машины обкатывал и помогал доедать черную икру, чтобы не испортилась. Это же классика! Гармония, основанная на взаимной спасательной операции длиною в жизнь.

Все это, конечно, привили мудрые родители, но нам как будто и самим всегда было интересно вместе.

Сегодня я ему — три фото детей. Он мне — пару видео. Мы обмениваемся информацией, как два старых разведчика, которые все еще в игре. Скоро увидимся. На даче. Будем готовить плов — самый вкусный плов на свете, потому что другой у нас просто не получится. Будем вместе, как тогда, когда наши кровати стояли рядом, и мы просыпались, протягивали друг другу руки и с необычайно умным видом пожимали их, еще толком не открыв глаза.

Сейчас мы накапливаем опыт, чтобы в нужный момент поделиться им друг с другом. Мы пишем сообщения, звоним, носим друг друга в карманах как самые важные контакты. Мы нуждаемся друг в друге для подзарядки. Как два аккумулятора, которые подсаживаются, если их надолго развести по разным углам.

Слушайте, а ведь я его неплохо воспитал, да? Посмотрите на его детей — они же в восторге от своего папы! Конечно, в восторге. Кто бы сомневался? Я же был отличным тренером.

Я понял это сразу, как только нас познакомили. С ним всегда так интересно, что больше в мире ничего не надо. Только чтобы он был где-то рядом. И чтобы плов был готов вовремя.

БОРОВИЦКИЙ МАНЕВР

Детство — это такое состояние, когда ты весел просто потому, что рядом мама. Беспричинно. Энергии столько, что, если её направить в мирное русло, можно было бы за месяц построить новый БАМ. Но зачем нам БАМ? Он уже есть. Нам нужен План. А планы в пять лет — они все тянут минимум на Нобелевскую премию.

Конец восьмидесятых. Переход с «Библиотеки имени Ленина» на «Боровицкую». Этот длинный эскалатор. Он не едет, он дрейфует. Как улитка по склону Фудзи. За время подъема можно успеть выучить не только алфавит, но и краткое содержание программы «Время». Вы могли бы успеть вырастить бороду, но в пять лет у вас другие приоритеты.

Это сейчас переходы в метро — это выставка металлоконструкций. Загородки, перегородки, всё по линеечке. Эстетично? Да. Скучно? О боже, смертельно! А тогда? Тогда была Свобода! Полное отсутствие архитектурных преград для пытливого детского ума. Вы могли идти к поезду по любой траектории, хоть зигзагами, хоть лунной походкой. И что поразительно — все ходили правильно и при этом умудрялись улыбаться тебе в ответ. Мир был поразительно добрым и щедрым.

И вот мне приходит в голову Идея. Спонтанная, как чих. Я решил разыграть маму. План созрел мгновенно, стоило мне оторваться от нее на три ступеньки эскалатора. Знаете, это специфическое детское желание: спрятаться так качественно, чтобы она ужасно испугалась, начала рвать на себе волосы, а потом нашла меня и рыдала от восторга. Это же чистый эгоизм, густо замешанный на большой любви. Штирлиц в сандалиях, господи...

Маршрут я знал наизусть. Мама, как человек логичный и уважающий время, всегда шла по левой лестнице — там самый короткий путь к первому вагону. Я же, как великий стратег и Наполеон чертановского масштаба, рванул вправо.

И вот я сижу за кирпичной стеной на «Боровицкой». Сижу. Сердце колотится в коленках. Жду триумфального переполоха. Минута проходит — тишина. Две минуты — гробовая тишина. Мама точно уже должна была спуститься. Выглядываю — мамы нет. Бегу по нашему маршруту — пусто. Не нигде нет.

И тут меня капитально накрыло. Тревога, испуг и полное понимание того, что я — крошечный биологический объект в огромном, холодном подземелье. В общем, я включил сирену. Заревел с такой мощностью, что, кажется, машинисты на других ветках стали экстренно проверять тормоза.

Тут же возникла она. Волшебница. Добрая тетя в красивой форме. Знаете, этот тип женщин в метро, которые могут одним взглядом остановить эскалатор и вернуть веру в человечество.

— Что случилось? — спрашивает.

Я собрался, сквозь икоту и пузыри выдал свой «гениальный» план. Она не стала меня ругать. Она просто спросила:

— Куда вы едете?

— На «Пражскую», — ответил я гордо. — Она новая, красивая и очень удобная.

Я тогда рекламировал «Пражскую» так, будто мне кто-то доплачивал.

Волшебница взяла меня за руку, спустила на платформу и отвела к первому вагону. И — о, небо! Какое это было счастье! Там, на скамейке, сидела мама. Спокойная, невозмутимая и, как всегда, самая красивая в мире. Она улыбнулась, поблагодарила волшебницу и моментально меня успокоила. У неё была встроенная кнопка «спокойствие», я уверен.

Она не кричала. Она просто сказала:

— Витюш, так делать не нужно. Но если уж сделал и потерялся — бояться не надо. Надо просто успокоиться и подумать.

И вы знаете, я запомнил это на всю жизнь. Сейчас, когда на дворе 2026-й, и мозг испытывает пиковые нагрузки, когда вокруг всё искрит, а горизонт планирования сузился до пяти минут, я всегда слышу ее голос. Успокоиться и подумать.

Больше я не терялся. Я слушал маму, а потом взял и вырос до двух метров. Теперь мне не нужно никого искать — я сам всех вижу. Я стою в полный рост, оглядываюсь по сторонам и понимаю: поезд придет по расписанию, мама была права, а первый вагон — это всегда только начало пути.

Главное — не прятаться за кирпичной стеной. А если уж дурак залез — сиди и жди волшебницу. И не бойся Минотавра. Мы же не в Афинах, где метро — это просто способ передвижения. Мы в Москве, где оно самое красивое в мире. Тут интересно потеряться и снова найти друг друга.

КЛУБНИКА

Вечный вопрос: почему ты всегда виноват, когда тебе не объяснили, как надо или что точно нельзя? И что это вообще такое — это «правильное надо»? Кто его сформулировал? Где протокол? Проявление инициативы наказуемо, приходится давить харизмой.

Мне с детства показывали искусство. У родителей в спальне висела картина — подарок на свадьбу. Там двое: мальчик и девочка. Обнимаются. И мальчик дарит девочке цветок. Красиво? Безумно. Трогательно? До слез. Пять лет я смотрел на это и впитывал: хочешь сделать человеку приятно — дари цветы. Это же база. Это фундамент культурного слоя.

А тут лето. Дача. И клубника.

Послушайте, зачем людям столько клубники? Я за всю зиму столько букв в букваре не видел, сколько они переварили в тазах за две недели. Весь июнь в доме запах жженого сахара, красные пенки - заветное лакомство.

И вот я — светлая, юная душа в коротких штанишках. Я решаю совершить Поступок. Не просто так сидеть, а приобщиться к прекрасному. Я выхожу в огород. И вижу: цветёт клубника. Красиво же! Белые лепестки, желтенькая серединка — чистый восторг.