Листая старую тетрадь

© Виктория Анатольевна Садымак, 2026

ISBN 978-5-0070-0523-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Часть первая. История, с которой все началось

Тихим осенним днем Ника сидела в гостиной, держа в руках старую потрепанную тетрадь с выцветшими чернилами. Ника была погружена в глубокие раздумья, которые резко прервал звук домофона. Женщина вздрогнула от неожиданности и пошла открывать дверь. На пороге возникла ее внучка Тина, забежавшая, как обычно, на пару минут после занятий в колледже.

Она ворвалась, словно вихрь, в джинсах, с рюкзаком на одном плече, гиперактивная, с вечно растрепанными волосами и блеском в глазах. Обожающая музыку и историю, она с ходу начала тараторить без умолку:

— Ба, привет! Есть чего пожевать? Я барабанные палочки у тебя забыла и катастрофически на репетицию опаздываю!

Тина училась в школе барабанов и уже делала первые успехи, участвуя в концертах учеников школы. Ника улыбнулась:

— Тина, ты как буря! Всегда куда-то летишь. Вот, возьми бутерброд и чай выпей.

Тина схватила бутерброд и, жуя на ходу, заявила:

— Не, чай не буду, времени нет. А что это у тебя? — спросила она, указывая на тетрадку.

— Тетрадь тетки Алевтины, в которой описана наша родословная. Тут столько историй…

Тина с полным ртом невнятно спросила:

— Родословная? А что там интересного?

— Ты даже не представляешь, сколько там всего! И любовные страсти, и трагедии, и наше происхождение, о котором мы даже не подозревали, — горячо заговорила Ника.

— Серьезно? Неужели мы от Рюриковичей? Или от инопланетных рептилоидов?

— Сарказма тебе не занимать, но ты уж точно рептилия, к гадалке не ходи! Род наш древний, княжеский. А вот от Рюриковичей или нет — надо разбираться.

— Ба, да ты меня заинтриговала прямо! А можно я сегодня останусь у тебя с ночевкой? Ты поведаешь мне тайны наших предков. А вдруг правда? Прикинь, ба, я — княгиня!

— Во-первых, не княгиня, а княжна, а во-вторых, приходи, послушаешь. Может, заинтересует. Предупредим маму, и добро пожаловать в семейные тайны!

Последние слова Тина слушала, уже натягивая кроссовки:

— Да уже заинтересовало! Тогда после репетиции сразу к тебе! Удиви меня, бабуля! Если сможешь! Все, чао! Княгиням негоже опаздывать, верно?

Тина пулей вылетела из квартиры точно так же быстро, как и влетела. Ника вздохнула:

— Вот так всегда. Забежит, все перевернет, то в поисках барабанных палочек, то какого-то блокнота, то наушников, оставив после себя хаос и смятение, и смоется, предоставив Нике разгребать то, что перевернула, ища брошенную куда попало вещь.

Проходя мимо большого зеркала в прихожей, Ника на минуту остановилась, глядя на свое отражение, и с грустью подумала: «Эх, куда подевалась шустрая, энергичная Ника, всегда хватающаяся за все сразу, вечно куда-то бегущая, но всегда все успевающая?»

На нее смотрела уставшая женщина, которая хотела на данном этапе жизни только одного — душевного покоя. Но душа, по-прежнему остающаяся молодой, несмотря на возраст, все равно металась, куда-то летела, генерировала массу идей, которые, в принципе, кроме нее, никому не были нужны.

Возможно, как и раньше, история повторится, и старая тетрадь никого не заинтересует, но Ника все равно попытается донести хотя бы до внучки историю происхождения их семьи. А там, зайдет история или нет, время покажет! Но она исполнит волю тетки, которая хотела донести эту информацию до всех членов семьи, но, к сожалению, никто не проявлял интереса.

После репетиции Тина опять влетела подобно урагану, сметающему все на своем пути, швырнула рюкзак и с порога безапелляционно заявила:

— Ба, сразу предупреждаю: кушать не буду, мы с девчонками после «репы» зашли в кафешку. Ну давай! Начинаем погружение в историю семьи! Только сначала расскажи, как ты эту тетрадь нашла — и, свернувшись калачиком в большом и мягком кресле, приготовилась к разрекламированному бабулей погружению в семейные тайны.

Поначалу слушала она не очень внимательно, постоянно листая ленту в своем телефоне. Но по мере рассказа телефон был отложен, и перед глазами внучки выстраивались картинки услышанной истории, оживали события из прошлого ее бабули.

Ника внутренне напряглась, вспоминая момент, когда впервые увидела эту тетрадь.

Тот февраль выдался по-особенному холодным и неприветливым. Не было зимней сказки с заснеженными деревьями, катающейся на санках детворой, переливающимися на солнце блестящими прозрачными сосульками, с «февральскими окнами», которые славятся небольшой оттепелью после трескучих морозов и радуют глаз последними штрихами уходящей зимы.

Над городом с бешеной скоростью носилась непроглядная мгла, гонимая ураганным ветром. Лежащий на земле снег поднимался порывами ветра, смешивался с падающими сверху снежными хлопьями и вихрем метался между небом и землей.

Буря набирала обороты, срывая капюшоны с одиноких прохожих, которые дрожали от пронизывающего холода, с завистью посматривали на свет в окнах домов, где было тепло и уютно, где люди были в безопасности.

На втором этаже обычной хрущевки тоже горел свет в окне, но там не было ни уюта, ни безопасности. На кровати лежал Алексей, отец Ники, сильно исхудавший во время болезни, с впалыми щеками и возбужденным блеском в глазах. Онкология последней стадии не оставляла никаких шансов, но своего диагноза он не знал. От него тщательно скрывали, и до сих пор неведомо, знал он и притворялся, чтобы не огорчать близких, или и вправду верил, что все обойдется. Дни тянулись медленно, как резиновый клей, а ночи казались ему вечностью.

На кровать к Алексею присела его дочь Ника. Она приехала из другого города и уже месяц находилась рядом с отцом, который ни разу не пожаловался на боль, а переносил ее с кавказской стойкостью. Он мужчина, а значит, даже если невыносимая боль гнет его в бараний рог, то нужно сцепить зубы и, как он говорил, молча закусить удила.

Томительно шли дни за днями. Однажды он попросил Нику почитать тетрадку, которую много лет назад ему прислала старшая сестра Аля. Там было написано что-то очень важное для семьи. И Алевтина, не любившая звонить по телефону и предпочитавшая общаться с братом только через письма, написала ему информацию, которая бы хранилась у его семьи. Это было что-то очень серьезное и нужное.

Получив тетрадь, Алексей изначально сам пытался прочесть написанное, но у сестры был ужасный почерк и разгадать записи было трудно. После неоднократных попыток разобрать хоть что-то, он забросил тетрадку и забыл о ней. Вспомнил через добрых два десятка лет и, с трудом шевеля пересохшими губами, попросил:

— Ника… Почитай… тетрадку. От Али.

Ника взяла потертую тетрадку в руки. Это была обычная школьная тетрадка на двенадцать листов. Исписанные мелким неразборчивым почерком страницы пестрели сплошными каракулями. Ника напрягла зрение, пытаясь разобрать хоть слово. Кое-как прочитав первую страницу, она, перевернув лист, начала читать дальше, но смысл у текста был совершенно другой, словно тетка продолжала рассказ, никак не связанный с ранее описанными ею событиями. Наморщив в недоумении лоб, Ника продолжала читать, а перевернув страницу, с удивлением обнаружила, что тетка опять вернулась к описанному на самой первой странице. Далее история со страницами повторялась: ни одно продолжение не соответствовало предыдущему тексту на перевернутой странице. Просто абракадабра! Ребус, понять который можно, лишь сломав себе мозг. Отец тоже слушал с удивлением и, наконец, произнес:

— Алька что, дура?

Ника, сдавшись, положила тетрадку обратно в коробку с семейными реликвиями: старыми письмами, открытками, детскими рисунками.

До юбилея Алексея оставалось чуть больше месяца, но ему не суждено было дожить до него. Через несколько лет умерла и Аля, унося с собой тайну тетрадки.

С тех пор прошло уже десять лет. Ника поехала в командировку в Питер, где жили дети Али, ее двоюродный брат и сестры. Вспомнив о тетрадке, Ника решила, что им будет приятно иметь у себя рукописные записи матери, и отвезла тетрадку в Питер, оставив ее старшей сестре Ие, но предварительно перефотографировала каждую страницу.

Ника решила во что бы то ни стало прочесть написанное, исполнить волю тетки, которая очень трепетно относилась к семейной истории и хотела донести ее до всех членов семьи.

Вернувшись домой, Ника открыла фотографии в телефоне. Удивительно, но читать и расшифровывать почерк по фото оказалось намного легче. Фото можно было увеличить, рассмотреть каждую букву. Сначала с ленью, а потом с нарастающим интересом, она погружалась в мир старых рукописей тетки. Но некоторые снимки оказались сильно размытыми, и Ника попросила сестру прислать ей ненадолго тетрадь обратно. А главное, она поняла систему непонятной структуры записей, это была довольно интересная методика: тетка описывала родословную их семьи по матери и по отцу. Поэтому каждая нечетная страница касалась материнской линии, а четная — отцовской. Всю жизнь, со времен СССР, тетка писала запросы в архивы, в разные инстанции, по крупицам собирала информацию о происхождении рода. Многое она записала со слов своей бабушки, на многие запросы получила ответы из архивов страны, и постепенно складывалась вся мозаика семейного древа. Тогда она и прислала записи брату.

И вот нет уже ни Алексея, ни Алевтины. Но есть тетрадь памяти предков. И Ника начала ее изучать.

Тина, внимательно слушавшая, вдруг сказала:

— Так, бабуля, слишком длинная прелюдия. С этим все ясно. Ты давай переходи к сути дела. А то так заинтриговала меня о нашем происхождении, что я на репетиции уже себе такого навоображала: что я вам не абы что и не абы где, а настоящий потомок знатного княжеского рода, а там небось, как всегда, дырка от бублика. Давай, обнажай хотя бы тайны и роковую любовь!

— Абы что, абы где, — перекривила внучку Ника, — молодежный сленг? Заинтриговала тебя? Я думала, что происхождение, история семьи для тебя мало что значит. Вам же только тайны, интриги и роковую любовь подавай! Да ты сиди и слушай! Там интриги и страсти такие, что готовый сценарий для сериала, а то в вашем понимании предки наверняка уже старыми рождались? А любовь — это только для вас, нынешних.

Тина внимательно слушала рассказ Ники, и ее творческая натура представляла все услышанное настолько реально, как и говорила бабуля, почти как во время сеанса в кино.

Глава 1. Танец, подаривший судьбу

Тысяча восемьсот тридцать первый год. По тихой Варшавской улочке, аккуратно вымощенной серой брусчаткой, задумчиво и неторопливо шел молодой человек. Его лицо было омрачено хмурыми раздумьями: он — богатый наследник князя Стрельцова, к сожалению, был нелюбимым сыном своего отца. Все, что делал он в этой жизни, было обусловлено не душевными порывами, а единственным желанием — сделать все наперекор своему деспотическому отцу.

Поручик Новороссийского драгунского полка, Алексей Васильевич Стрельцов, молодой офицер, во время польской кампании был расквартирован в Варшаве. Его мятежная, всегда рвущаяся куда-то натура наконец устала от переизбытка событий и чувств и сейчас томилась от скуки: балы, охоты, карточные игры и бесшабашные увеселения сослуживцами — все давно приелось. Однообразие бытия угнетало молодого офицера. Для сослуживцев он был заводилой и весельчаком, для женщин — страстным и нежным героем их недолгих романов.

Но для своего отца, генерала в отставке, князя Василия Александровича, мечтающего о наследнике с железной хваткой, с отчаянной смелостью будущего полководца, он был вечным укором в его пристально смотрящих серых глазах.

Алексей в силу своей неугомонной, скорее даже бунтарской натуры и дерзкого характера всячески противился воле отца и назло ему проводил все свободное время в тавернах, дуэлях и за карточным столом, наделав немало долгов. Отец очень огорчался, а иногда просто впадал в ярость, вытаскивая сына из очередной переделки. Последней каплей стала интрижка Алексея с женой сослуживца. Приложив немало усилий и подключив все свои связи, старый князь отправил Алексея в Варшаву, надеясь, что сын встанет на путь исправления, а скандал с дуэлью утихнет.

Но на чужбине Алексей мало изменил свое отношение к жизни и продолжал повесничать. Наконец прожигание жизни впустую утомило своим бессмыслием и его самого. Сегодня, будучи приглашенным на благотворительный вечер, он шел, не ожидая от предстоящего вечера ничего сколько-нибудь занимательного. Рассеянным взглядом он смотрел на осенние листья под ногами и уныло брел навстречу очередному вечеру, который он уже успел окрестить про себя «пустопорожним».

Осень в Варшаве особенно прекрасна, она окутывала город мягким, почти прозрачным покрывалом дымки, укрывала дорожки в парках пестрым ковром из разноцветных опавших листьев. Прохладный воздух, наконец избавившийся от знойной летней жары, стал пропитан терпким ароматом увядания, запахом опавших листьев и влажной земли. Но сегодня погода была хмурой и неприветливой. Осеннее солнце то пряталось за тяжелыми серыми тучами, то, выглядывая в просветы между ними, покрывало своей позолотой почти голые деревья. Холодный порывистый ветер срывал с веток пожелтевшие листья, кружа их в последнем причудливом танце. Они падали, неспешно и неохотно расставаясь с родными ветвями, и, покружив на прощание, ложились на мокрую от недавнего дождя землю, плотно укрывая ее своим разноцветным покрывалом. Солнце еще не село, и уличные фонари бросали на землю очень слабый, тусклый желтоватый свет. Природа грустила по уходящему теплу и сбрасывала листья с деревьев в ожидании скорого прихода зимы. Но вдруг поднялся сильный порывистый ветер. Из тяжелых туч кое-где упали первые капли дождя.

Алексей поежился и поднял воротник повыше.

«Какая все же мерзкая погода в ноябре, — подумал он. — Так же противно, как у меня сейчас на душе».

Подойдя к роскошному особняку, из окон которого лилась музыка, а на мостовую падали отблески света чугунных фонарей, Алексей горько улыбнулся:

— Ну зачем я здесь? — устало вздохнул он, отдавая свое форменное пальто лакею, и прошел бальную залу, наполненную ароматами духов, шелестом шелковых платьев и волшебной музыкой вальса.

Войдя, он сразу оказался в центре внимания всех дам и девиц на выданье, которые при виде такого статного красавца, обмахиваясь веерами из страусиных перьев, стали перешептываться.

Польский шляхтич Тадеуш Моравецкий и его жена Ева давали благотворительный бал, на который съехались все сливки общества, самые знатные и богатые люди города. Здесь собирали средства для нуждающихся, чтобы потом на вырученные деньги купить для бедных еду и одежду. Это благородно и всегда вызывает уважение. Но ведь все присутствующие здесь прекрасно понимали и тайную подоплеку таких мероприятий. И она, увы, была очень банальной: богатые родители выводили в свет своих дочерей, их отцы заключали выгодные сделки, а мамаши, похожие на зорких соколов, высматривали добычу — потенциальных женихов для своих дочерей.

На балу звучала музыка, светились хрустальные люстры, освещая позолоту эполет офицеров. Юные девы задумчиво и томно опускали взор при встрече с их взглядами и питали надежду, что этот вечер непременно станет судьбоносным для них. Но взгляд Алексея смотрел на все с высочайшей долей цинизма человека, которого уже утомило женское внимание.

Он был высокий, статный, около двух метров ростом, с уверенной осанкой военного и элегантной походкой, которая почти никогда не была спешной. Стройная, немного худощавая фигура визуально делала его рост еще выше. Изысканные манеры, прохладные руки, с тонкими длинными пальцами, одетые в белые перчатки. Темные волосы, с легким оттенком спелого каштана, немного вытянутое, благородное лицо. Его глаза — серые, как хмурое осеннее небо, в которых отражались одновременно надменность и страсть, едва уловимая боль и внутренняя сила, бездна греховности и высота райского наслаждения, заставляющие замирать дамские сердца. Но они уже давно не блестели искорками озорной и бесшабашной молодости.

Став немного в стороне от вальсирующих пар, Алексей безо всякого любопытства наблюдал за происходящим вокруг и обводил безразличным взглядом всех присутствующих. Лица дам казались ему однообразными, а их разговоры — пустыми. Повидав и испытав многое, он уже внутренне был опустошен и ничего не ожидал ни от жизни, ни от этого бала.

Оркестр снова заиграл вальс. Бал, набирая силу, гремел музыкой оркестра, ослеплял блеском драгоценных ожерелий на тонких дамских шейках. В этот миг на Алексея с трепетом устремились взгляды молодых барышень, полные надежд.

Заметив это, он горько улыбнулся краешком губ.

«Глупые, наивные, полные иллюзорных надежд ветреные создания, скорее похожие на бледных фарфоровых кукол, чем на юных, полных жажды жизни и приключений румяных дев, — подумал он. — Вот женись на такой, а потом не будешь знать, о чем с ней говорить. Одни шпильки, шляпки да булавки на уме. Ну да, как же он про светские сплетни забыл? Как светское общество, вообще, может существовать без них? Боже, как это скучно все», — сделал вывод Алексей и вышел из бальной залы на балкон.

Солнце уже село, и небо, затянутое тяжелыми свинцовыми тучами, казалось почти нависшим над головой. В этот момент природа словно замерла в ожидании. Есть что-то завораживающее в смене дня и ночи. То, что каждый раз заставляло душу Алексея восхищаться мудростью, таинственностью, красотой и величием природы. Он наслаждался мгновением, когда последний солнечный луч прощается с уходящим в небытие днем. Алексей словно старался запомнить его тепло и свет, который, по воле Божьей, был послан всем людям, невзирая хорош ли человек или плох. Солнце дарило свое тепло, пробиваясь как в окна монастырских келий святых старцев, посвятивших свою жизнь служению добру и свету, так и в окно комнаты Алексея, так бездумно прожигающего свою жизнь, словно у него их несколько в запасе, а эта просто черновик.

Когда солнце село и наступили сумерки, то каждый предмет, каждая веточка, каждый опавший лист вдруг приобрел четкие, почти мистические очертания. Тени удлинились, ложась на землю причудливыми рисунками, создавая игру света и тьмы. Иногда сквозь тучи проглядывала стыдливая луна, и тогда безжизненные голые деревья, укрытые лунным светом, казались ему причудливыми сказочными исполинами.

Глядя на это, Алексей вспомнил давние, почти забытые события.

«Как в детстве», — с горечью подумал Алексей, вспоминая, как он, маленький, бежал темной ночью, гонимый страхом от бушующего за окном урагана, в комнату к маменьке, чтобы крепко прижаться и найти защиту в теплых ласковых руках. Но тут же из ее объятий вырывал грозный окрик сурового отца, гнева которого он боялся больше буйства урагана.

Василий Александрович, после появления на свет семерых дочерей уже потерявший надежду на рождение наследника, поначалу был несказанно рад долгожданному сыну. А его жена, Глафира Алексеевна, вообще души не чаяла в своем сыночке. Родители мужа, бабка с дедом, баловали его вместе с маменькой. Отец мечтал о наследнике, который будет достоин доблести деда и его, Василия Александровича. Он приходил в отчаяние, видя, как его родители и жена портят мальчишку своими лобызаниями, проявляя излишнюю заботу, опекая и балуя сына.

Досада отца прошла после рождения второго сына Николая. Он сразу же переключился на него. Решил воспитывать сам, чтобы тот, не дай Бог, не вырос похожим на Алексея. Его усилия не прошли даром, и Николай вырос прямой противоположностью своему брату — хитрым, заискивающим и всегда ищущим одобрения отца, ради которого мог пойти на самые отвратительные поступки. Душа Василия Александровича ликовала: вот он, наследник, о котором он всегда мечтал. Отец махнул рукой на Алексея, всецело сосредоточившись на жизни и карьере младшего сына.

Алексей получил прекрасное образование, владел несколькими языками, любил путешествовать. Но, как бы там ни было, влияние отца в семье было велико, и по его настоянию Алексей поступил на военную службу. Он никогда не задумывался, а кем бы хотел быть? Его душа лежала и к искусствам, и к наукам. Возможно, он был бы хорошим клерком или даже консулом в департаменте дипломатической миссии. Ну, на крайний случай поверенным в делах, так как свободное владение несколькими языками позволяло. Но, по мнению отца, сын отставного генерала непременно должен быть только военным.

Службу Алексей нес ни шатко ни валко. Служил, валяя дурака и особенно не ратуя. В основном все победы одерживал на любовном фронте. Какой же невероятный успех у дам имел молодой офицер! Сослуживцы даже тайком завидовали ему. Но со временем Алексею наскучил этот непрекращающийся праздник жизни, и его, молодого, красивого, перестало радовать даже женское внимание.

«Как все однообразно, скучно и даже предсказуемо, однако», — думал Алексей и топил свою скуку в вине. Поначалу ему нравилось женское внимание. Однако после всплывшей его связи с женой одного из командиров разразился небывалый скандал. Обманутый муж вызвал его на дуэль. Но дуэли в то время не поощрялись. Более того, они наказывались. Чтобы избежать скандала, отец Алексея приложил невероятные усилия, чтобы отправить сына «в польскую кампанию».

Стоя здесь, на балконе, Алексей вдруг вспомнил свой отъезд из Москвы. На пороге родового имения отец, заложив руки за спину, назидательно произнес:

— Ну все, Алешка, допрыгался! Уезжаешь, да не с почестями, а почти бежишь, как разбойник какой. Смотри там, не балуй. Неси службу с честью, и не дай тебе Бог вляпаться еще хоть куда-нибудь. Пальцем не пошевелю. А если что опять вытворишь, то ты меня знаешь, сам пришибу и глазом не моргну! И даже матушка тебе не поможет. Помни, кто ты есть и чей сын! Ступай с Богом, да блюди себя и честь нашу, — развернулся и тяжелыми шагами вошел в дом. И только теперь, после его ухода, бедная матушка, прижимая к груди свою кровинушку, обливаясь слезами, тайком сунула ему свернутую пачку денег.

— Сынок, здесь не так много, но тебе пригодится.

Перекрестив и трижды поцеловав своего мальчика, благословила и долго смотрела вслед отъезжающему экипажу, увозившего ее дитя в чужую, далекую страну. Алексей с грустью смотрел на худенькую фигурку своей матери, которая всем сердцем обнимала своего сына и готова была вынуть его из груди ради него.

Она стояла на пороге их дома в темно-зеленом бархатном платье, с изумрудным ожерельем и такими же сережками в ушах. Матушка надела самое красивое свое убранство, чтобы сын запомнил ее именно такой. Когда она одевалась, муж спросил:

— Куда вырядилась, Глафира? А главное, для кого? Твой сынок такого наворотил, что его впору темной ночью отправлять, а ты выряжаешься тут. Пожинай теперь плоды своего воспитания.

Матушка ни слова не сказала. Она все думала, даст ли Бог свидеться еще с сыном? Ведь все по земле ходят по Божьей воле. И неведомо простому смертному кому и сколько ходить суждено. Поэтому и надела все лучшее для сына. Чтобы запомнил мать не простоволосой, убитой горем разлуки, а красивой, нарядной и любящей женщиной, подарившей ему жизнь.

Алексей грустно вздохнул и теперь, стоя на балконе роскошного особняка, наблюдал, как лунный свет превращает голые осенние деревья в сказочных исполинов из детских воспоминаний. Прогнав неприятные мысли, он содрогнулся от холода и вернулся с балкона. Унылым взглядом он обвел бальную залу, и вдруг, словно удар молнии, там, среди наряженных в кринолины и шелка всех цветов радуги, он увидел темно-зеленое платье. Почти такое же, как было на его матушке в день отъезда. Не может быть! Он, как притягиваемый невидимым магнитом, шел на это темно-зеленое пятно, не замечая ничего вокруг, потеряв нити реальности происходящего. Словно завороженный, он пересек весь зал и на глазах изумленной публики, подойдя к девушке в зеленом, галантно поклонился и обратился к хозяину бала:

— Разрешите представиться — поручик Алексей Стрельцов. Могу ли я пригласить на танец вашу барышню?

— Тадеуш Моравецкий. Будем знакомы. Моя племянница Жозефина, — ответил он и, утвердительно кивнув Алексею, хитро подмигнул растерявшейся девушке.

Жозефина, слегка покраснев от смущения, приняла его предложение. Выбор русского офицера удивил всех присутствующих на балу дам. Это была польская панночка в скромном темно-зеленом платье, в ожерелье и серьгах с изумрудами. Не таких роскошных, как у матушки. Да и платье очень скромное. Но все же этот факт стал невероятным, поворотным моментом этого вечера! Толчком, заставившим его абсолютно пустое сердце вдруг заволноваться так, что кровь прихлынула к лицу и в висках сильно застучало!