Спираль. Осколки рассвета

Глава 1

Она влетела в его жизнь яркой вспышкой. Веселым смехом, запахом первых весенних цветов и просто ослепительным светом. Как внезапный рассвет после бесконечной ночи.

Сначала был звонок. Голос в трубке звучал так, будто его хозяйка никогда не слышала о существовании СПИДа1, крэка2 и прочих прелестей этой гребаной жизни.

— Дэниэл Баркли? — произнесла она, растягивая имя, как конфету, и он невольно сжал самодельный гитарный медиатор из старого пенни. «Дэниэл Баркли» — этого имени не существовало с 1975 года. Он оставил его в автобусе Greyhound3, когда сбежал из дома в семнадцать. С тех пор был только Ди Блэк. — Меня зовут Розмари Стоун, я невеста Дерека. Хотела пригласить вас на семейный ужин…

Теперь он стоял под дождем у дома, который напоминал картонную декорацию из мыльной оперы. Пригород. Идеальные газоны, прилизанные вишни у подъездов, и эта дурацкая табличка «Добро пожаловать в Спрингфилд!» — как будто кто-то специально собрал все, что он ненавидел, в одну квадратную милю.

Стояла весна 1985 года. Это была одна из тех фальшивых весен, когда не понимаешь, закончилась зима или еще нет. С неба падал противный снегодождь, под ногами хлюпали лужи, добивая его и так уже прохудившиеся ботинки с рыжими пятнами — то ли ржавчина от амбуланса4, то ли засохшая кровь после той перестрелки в Бронксе5. Он вспомнил, как Рагнар, хрипя вполголоса, говорил: «Парень, если обувь рассказывает твою биографию — пора новую покупать». Но Рагнар всегда был занудой.

На Бродвее6 вовсю рекламировали мюзикл «Кошки», а в Ист-Виллидж7 бунтовали панк-группы, но здесь, в пригороде, время будто застыло. Даже его пейджер8, обычно пищавший как сумасшедший, молчал — будто и этот кусок пластика понимал: в этом кукольном мире не бывает настоящих катастроф.

Поэтому первое, что сделал Ди, когда оказался здесь — со всей дури пнул чертову табличку.

Братца со всем семейством видеть не хотелось до блевотины. Для них он сдох еще в семнадцать, когда сбежал из дома с одним рюкзаком и парой сотен украденных долларов в кармане. Но любопытство взяло верх: кто эта невеста, которая умудрилась разыскать его в глубинах Ист-Виллиджа, дозвониться, оставить сообщение на автоответчик и, не дождавшись ответа, названивать снова, пока он наконец не сдался и не взял трубку? А потом еще и уговорить его приехать в это царство стерильных газонов и одинаковых рож?

Вариантов было два: зайти и посмотреть, во что превратился Дерек, или развернуться и послать их всех к чертям. Но решение нужно было принимать не сейчас. Они уже здесь. В этом долбаном «райском уголке», где даже весна была ненастоящей.

— Хватит пинать все, ботинки окончательно расхуяришь, — Кайра щелкнула зажигалкой, не глядя. Ее кудри — крашеные в иссиня-черный — слипались от мокрого снега. На шее болтался кулон-ангел с обгоревшими крыльями — память о сестре, что наглоталась таблеток в ванной. — Скотч на твоих дырах уже отклеивается.

Ди брезгливо стряхнул капли с косухи. Эти ботинки, туго перемотанные в двух местах изолентой, пережили три концерта, две драки и одну ночь в участке. Надежнее их был только Рагнар — грубый, как наждак, но всегда прикрывавший спину. «Если передумаешь идти — звони», — бухтел он сегодня утром. Ди не позвонил.

— Может, рванем нахуй отсюда? — Кайра снова щелкнула зажигалкой. — Рагнар вчера пиво притащил. Если, конечно, сам не выжрал.

Она повернулась к нему, и в нос ударил запах — смесь ее дешевого парфюма и вонючих сигарет. Тот же, что висел в воздухе «CBGB»9 два года назад, когда они познакомились.

Тот вечер. Клубящийся дым, вонь пива и аммиака из туалетов. Ди зашел в туалет не за дозой — ему просто нужно было пять минут тишины. У бара Никки, его гитарист и по совместительству лучший друг, уже в третий раз за вечер заводил свой коронный трюк — разбирал «Откровение Иоанна» через призму кокаинового бреда. Его перочинный нож методично выцарапывал в столешнице число 666, пока он хрипел что-то про печати и всадников Апокалипсиса.

В углу туалета, в кабинке с сорванной дверью, лежала девчонка. Короткие, всклокоченные черные волосы слипались на лбу, а размазанная по щеке алая помада резко контрастировала с синевой губ. Рваные леггинсы, жгут на руке. Кто-то уже стащил с нее ботинки, и босые ступни тонули в луже рвоты. Передоз.

Ди на мгновение замер. Эти черные волосы, этот мазок красного… Прямо как тогда. В ванной комнате дешевого мотеля. Липкая кровь на белом кафеле, леденящий холод фарфора под спиной, и только смутный образ: короткие черные волосы, размазанная красная помада. Он не помнил ни ее черт, ни имени, только этот образ — призрак, вытащивший его с того света.

Руки сами полезли во внутренний карман — там всегда лежал шприц с налоксоном10. Ди тогда очаровал медсестру Дейзи, и она часто списывала для него шприцы из стационара. Он таскал его не для работы — для своих. Чтобы не пришлось еще кого-то хоронить. Вещь важная, когда половина твоих друзей сидят на дури разной степени паршивости.

— Эй, псина! — ее подруга с ирокезом вцепилась в его куртку. — Не трожь! Это ее последняя доза!

Он всадил иглу, не глядя:

— Последняя в гробу.

Сейчас бы его напарник Томми фыркнул: «Опять геройствуешь в нерабочее время, снежок?» Но здесь, в клубе, он просто очередной панк с татухами. Никто не заподозрит парня в рваных джинсах в том, что днем он носит форму с шевроном EMS.

Руки действовали на автомате — десятки таких же бледных тел в подворотнях, перекошенные лица в амбулансе, крики «дыши, черт возьми, дыши!». Иногда он выигрывал. Чаще — нет.

Девчонка вздрогнула, как от удара током, и вырвала шприц из вены. Ее глаза — черные, расширенные зрачки — метнулись к нему:

— Ты... доктор-недоносок? Или грабитель?

— Просто идиот, — рявкнул Ди, вытаскивая ее на улицу. Ее вырвало прямо на его ботинки. Она укусила его за запястье, но зубы скользнули по коже — слабые, как у щенка.

Он приволок ее в ближайший подворотню — вонючую, заваленную битым стеклом, но хотя бы без зевак. Она была холодная, липкая, полумертвая. Ди накинул на нее свою косуху, пытаясь согреть ее дрожащее тело. Ее стошнило еще раз, его куртка была испачкана, но он не отдернул руку, продолжая держать ее.

Прошло десять минут. Дрожь понемногу сменилась напряженной, лихорадочной дрожью абстиненции11. Она уже не лежала тряпкой, а сидела, обхватив колени, ее глаза, все еще безумные, но уже с искрой ярости, уставились на него.

— Доволен, святой отец? Вернул меня в этот дерьмовый мир, — ее голос был хриплым и полным ненависти.

— Иди ко дну, если хочешь. Мое дело — кинуть спасательный круг.

И тогда она, все еще дрожа, впилась в него губами — резко, без предисловий, как будто проверяя, жив ли он сам.

Это не было нежностью. Это был голод, ярость, попытка заглушить пустоту после передоза. Ее губы были холодными, пальцы — цепкими, а дыхание — прерывистым, как у выброшенной на берег рыбы. Он не сопротивлялся. В этом городе секс часто был просто еще одним способом выжить.

— Спасибо, — прошипела она позже, застегивая лифчик и поправляя прическу. — Но если я сдохну — это мое право.

— Сдохнешь — закопаю под сценой.

Она рассмеялась — хрипло, будто дверь на ржавых петлях — и нарисовала помадой номер на его ладони:

— Звони, когда захочешь повторить. Но без уколов, святой отец.

Он не звонил. Она сама нашла его через неделю, бросив ему на колени обгоревший медиатор:

— Это твой? Упал, когда мы трахались. Я его в микроволновке грела — думала, взорвется.

С тех пор они не расставались.

— …Ди? — Кайра щелкнула пальцами перед его лицом, и снегодождь снова стал реальностью. — Ты там вообще есть? Или ты передумал? Валим домой?

Ди задумался над этой возможностью. Впрочем, распахнувшаяся дверь вывела его из раздумий.

— Дэниэл! — воскликнула светловолосая девушка, раскинув руки для объятий. — Как здорово наконец тебя увидеть! Я так рада познакомиться с тобой!

Розмари.

Невеста Дерека.

Ди видел ее в первый раз, но сразу понял, что это была она. Никто другой из его семейства не смотрел бы на него с такой улыбкой. Она улыбалась так широко, что Ди почувствовал, что невольно улыбается в ответ.

Она повисла у него на шее и обняла с такой искренностью, будто они были старыми друзьями. Ди замер, чувствуя, как ее тонкий рукав скользит по его шее, покрытой слоем уличной грязи и старой помадой Кайры. От нее пахло дорогими духами (наверное, какая-то французская хрень), дождем и… черт возьми, чем-то таким, от чего сжималось в груди. Как будто самим солнцем.

Он машинально прикоснулся к ее спине, ощутив под пальцами шелковую ткань. Ни единой складки, ни намека на грязь. Как будто ее только что достали из упаковки. Он резко отстранился, оставив на белоснежном воротнике Розмари грязный след от косухи, пропитанной потом, пивом и кровью с последнего концерта.

— Сорян, сестренка, — буркнул он, пряча исцарапанные руки с разбитыми костяшками в карманы. — Я не для яппи12 в белом.

Но Розмари лишь рассмеялась — звонко, как колокольчик в хрустальной лавке, — и потянулась поправить его воротник. Ее маникюр, идеальный перламутрово-розовый, контрастировал с его ногтями, обломанными и вымазанными в саже от подпаленного усилителя.

— Не беда! — она ловко стряхнула пепел с его плеча, будто смахнула пылинку с фарфоровой статуэтки. — Я так рада, что ты сумел приехать к нам!

Ди фыркнул, окидывая ее взглядом. Светлые локоны, уложенные в прическу как с обложки модного журнала, белый костюм, от которого слепило глаза, туфли на каблуках, которые стоили больше его месячной зарплаты. Даже ее тени для век переливались перламутром, будто подбирались под цвет маминых фарфоровых сервизов, которые он разбил после того, как отчим отобрал его гитару.

— Блять, да ты вылитая Дебби Харри13, — процедил он, щелкая зажигалкой у нее перед носом, — только не из Max’s Kansas City14, а из какого-нибудь долбаного Harper’s Bazaar15.

Он ждал, что она смутится, отпрянет, но Розмари лишь рассмеялась — не обиженно, а так, словно он только что выдал ей лучший комплимент в жизни.

Кайра, стоявшая рядом, закатила глаза и потянула его за рукав:

— Ди, ну хули ты доебываешься до этой куклы? Или ты забыл, что мы здесь, чтобы хапнуть бесплатной выпивки, а не философствовать про их сраный «идеальный брак»?

Ди только хмыкнул в ответ, но Розмари уже повернулась к Кайре, ее перламутровые тени снова сверкнули в свете люстры. Кайра оценивающе осмотрела невесту его брата с ног до головы, медленно затянулась и, не отрываясь от ее жемчужного ожерелья, выпустила клуб дыма ей прямо в лицо:

— Ой, солнышко, а че это у тебя на груди? — она ткнула пальцем с облупившимся черным лаком в жемчужное ожерелье Розмари. — Настоящие? Или пластиковые как твоя улыбка?

Розмари не моргнув глазом поймала пепел от их сигарет в ладонь, словно ловила бабочку, и мягко сдула его на пол. Ее глаза, цвета нагретого на солнце меда, сузились от улыбки, но не потеряли тепла.

— Настоящие, — ответила она Кайре, касаясь жемчуга. — Но ты знаешь, — она наклонилась, будто делилась секретом, — иногда пластик крепче настоящих драгоценностей. Особенно если его не ронять.

Ее спокойствие было хуже крика. Он привык к агрессии, к презрению, к страху в глазах людей, когда он шел по темным переулкам в своей косухе с торчащими заклепками. Но не к этому. Не к тому, как ее пальцы — легкие, уверенные — поправляли его воротник, будто он был не тем, кто на прошлой неделе выбил зубы дилеру в Бруклине, а просто неловким подростком.

Где-то в глубине души он вдруг осознал: Розмари была опасна. Не потому что могла ударить — нет, она даже кулаки не сжимала, в отличие от Кайры. А потому что смотрела на него так, будто видела все — и разбитые костяшки, и грязь под ногтями, и ту ночь в 78-м, когда он резал вены в ванной, пока Рагнар не вытащил его.

И самое страшное…

Ему это нравилось.

— Это Кайра, — запоздало представил ее Ди, растерянно проведя рукой по спутанным волосам. — Типа моя девушка.

Типа. Ди едва сдержал гримасу. Кайра была… просто была. Горячая, едкая, как дешевый виски, с грудью, в которую хотелось уткнуться, когда мир становился слишком дерьмовым, и глазами — огромными, черными, вечно затянутыми дымкой от травы или чего покрепче. Ее кудри, вечно растрепанные, так приятно было запутывать в пальцах, когда она, хихикая, опускалась перед ним на колени.

Она прибилась к ним как бродячая кошка — сначала переспала с ним и Питером, потом осталась на ночь, а потом… Потом стала частью их настоящей семьи. Ее можно было жестко отыметь в ванной, пока остальные валялись в отключке. С ней можно было накуриться до блевоты. И да, черт возьми, с ней можно было пойти на этот ебаный ужин и устроить скандал, чтобы вся их «приличная» семейка аж поперхнулась своими фуа-гра.

Вот же ирония, мать ее. Ублюдок Дэнни, которого все списали со счетов, притащил на званый ужин обдолбанную шмару — идеальный плевок в лицо этим напыщенным пижонам. Ну а что еще ждать от отброса, да? Вот идеальному Дереку — только такая же идеальная Розмари.

Она действительно была идеальной. Этот чертов белый костюм, слишком тонкий для промозглого марта. Жемчуг на шее, холодный и гладкий. Браслет на запястье — золотой, широкий, как наручник. И эти волосы…

Волосы.

Ровные, золотистые, уложенные с безупречной точностью.

Растрепать бы их. Запустить пальцы в эту шелковистую массу, сломать прическу, заставить пряди рассыпаться по плечам… Намотать на кулак, вынуждая ее запрокинуть голову…

Стоп.

Ди резко отвел взгляд.

Женские волосы всегда были его слабостью. Особенно такие… роскошные.

Пожалуй, зря он после смены не выпил. Лезет всякая дрянь в голову. Дерьмовые были сутки.

Розмари обняла Кайру с таким же негасимым энтузиазмом, что и его. Ее жемчуг и золото контрастировали с цепями и кожаными браслетами Кайры — будто два разных Нью-Йорка столкнулись в дверном проеме: стерильный блеск Пятой авеню и грязные граффити Ист-Виллидж. Когда Розмари отстранилась, поправляя браслет, Ди мельком заметил что-то на ее запястье — шрам? Ожог? — но тень скользнула, и деталь исчезла.

Какая, впрочем, разница.

— Восхитительно! — Розмари взяла Кайру за руки, и внезапный солнечный луч, на мгновенье показавшийся из-за туч, заиграл на ее светлых волосах. — Твои кудри — это же произведение искусства! Как ты добиваешься таких завитков?

Кайра, обычно едкая, растерянно моргнула и неловко потерла шрам на шее — «подарок» бывшего, который искал яремную вену.

А Розмари… Она была как солнечный зайчик — ослепительная, настырная, и от нее невозможно было спрятаться. Ди почувствовал, как внутри екнуло что-то давно забытое — легкое, дурацкое смущение.

Да когда он вообще последний раз смущался?

Он же, блять, не смущался, когда на сцене «CBGB» дрочил на публику под вой гитар. Не моргнул и глазом, когда ссал с крыши на копов во время очередного рейда. Даже на той ебучей оргии у Ричи, где все перепихнулись со всеми, а потом еще и с подъехавшими байкерами — и то хоть бы хны.

Розмари, со своим идиотским оптимизмом и улыбкой, будто она только что из рекламы «Кока-колы», казалась существом с другой планеты. Той, где люди не спят в подворотнях, не трахаются в грязных туалетах и не ненавидят своих младших братьев, продавшихся системе. И теперь его планы насчет «испортить всем вечер» выглядели по-детски глупо.

Розмари взглянула на Ди с игривой искоркой в глазах — будто читала его мысли.

— Ну, заходите же, не стойте на пороге! — она распахнула дверь шире, и из дома тут же повалил теплый запах шоколада с корицей. — Наш повар готовит что-то изысканное, но… — она понизила голос, делая вид, что делится секретом, — я испекла брауни. Не могу удержаться, обожаю их.

Ди фыркнул, закатывая глаза:

— Да ладно, принцесса, ты сама? Или это твоя горничная замесила тесто, а ты только духовку включила?

Но потом он заметил — едва уловимый след шоколада на пальце, возле ногтя с безупречным маникюром. И крошечное пятнышко муки у виска, будто она в спешке поправила волосы рукой.

Черт.

Она и правда сама это сделала.

Розмари лишь рассмеялась, не обращая внимания на его колкость:

— Горничная? О нет, я бы никогда не доверила ей свой секретный рецепт! — она подмигнула, ловко смахивая муку с виска, при этом размазав шоколадное пятно еще больше. — Хотя Дерек утверждает, что я пеку как раз так, будто хочу отравить всю семью. Слишком много шоколада, слишком мало терпения.

Ди невольно хмыкнул. В ее голосе звучала та же бесшабашность, с которой он сам когда-то воровал печенье с кухни, пока мать не видела.

Внутри что-то екнуло. Запах был… чертовски хорош. Сладкий, густой, с оттенком жженого сахара — будто из тех редких детских воспоминаний, где мать еще не боялась к нему прикоснуться. Последний раз он ел что-то подобное лет десять назад, еще до того, как сбежал из дома.

— Ну, если отравишь кого — первым делом свекровь, — Кайра щелкнула жвачкой, ухмыляясь. — А потом можешь нахуячить специальные кексы. Наш басист Джо такие делает — с травкой. После них даже твой идеальный Дерек, блять, расслабится и перестанет застегивать пиджак на все пуговицы.

Розмари рассмеялась — не смущенно, а так, будто эта шутка ее искренне позабавила.

— Обещаю, в следующий раз будет особый рецепт. Только предупредите, сколько «специй» добавлять — а то вдруг переборщу, и вся семья Баркли начнет видеть ангелов.

Ди фыркнул, но уголок его рта дрогнул.

— Бля, ну ты даешь, Барби. Не ожидал, что у тебя есть чувство юмора.

Розмари слегка наклонила голову, губы тронула едва заметная улыбка.

— Осторожнее с комплиментами, а то я могу решить, что ты начинаешь мне нравиться.

Ее голос звучал легко, но в нем чувствовалась та самая уверенность хозяйки дома, которая знает — она здесь главная.

Кайра фыркнула:

— Ну все, пиздец, теперь он точно пропал.

Ди резко дернул головой, будто отгоняя назойливую муху:

— Заткнись уже, блять.

Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки — он ненавидел, когда она выводила его на эмоции перед чужими. Особенно перед такими, как Розмари.

Не глядя на обеих, он грубо протиснулся между ними в прихожую, нарочно задев плечом дверной косяк. Движение было резким, почти злым — будто хотел оставить царапину на этом идеальном, надраенном до блеска пороге.

Теплый свет люстр, приглушенный гул разговоров из столовой, сладкий запах шоколада — все это обрушилось на Ди разом. Он замер на пороге гостиной, внезапно осознав, как его засаленная косуха и рваные джинсы диссонируют с безупречным интерьером. Даже воздух здесь казался другим — густым, наполненным духами, воском и чем-то неуловимо домашним.

Несмотря на дождливый день, казалось, что в доме светит солнце — столько здесь было желтого: стены цвета сливочного масла, пледы в ромбиках, ярко-желтые шторы, нарциссы в горшках, расставленные с математической точностью, несколько картин с подсолнухами.

— Солнце, блять, искусственное, — хрипло процедил Ди, оглядывая желтое удушье.

Розмари лишь мягко улыбнулась:

— Зато всегда светит. И пахнет цветами. Я люблю солнечные цветы — нарциссы, подсолнухи… — она сделала паузу, ее взгляд скользнул по нарциссам на подоконнике. — И ромашки. Просто обожаю ромашки. Каждый из них — как обещание, что за самой суровой зимой обязательно придет весна.

Слово «ромашки» обожгло Ди изнутри. Он тут же вспомнил тот дурацкий, помятый букет, сунутый Кайре в пьяную ночь ее горя. Жалкую попытку утешения, которая теперь висела между ними тяжелым камнем. Краем глаза он уловил, как рядом с ним Кайра едва заметно вздрогнула. Он знал — слово вонзилось и в нее, напомнив о той же самой ночи, о его беспомощности, замаскированной под эти жалкие цветы. Ди резко посмотрел в пол. Его взгляд наткнулся на паркет, а затем, бесцельно блуждая, поднялся выше. В наступившей тишине негромко тикали часы над камином. На камине — фото в резных рамках: Дерек и Розмари на лодке, ее смех застыл в лучах заката; они у елки в свитерах с оленями; она, в соломенной шляпе, поливает розы. Идиллия, вырезанная из журнала.

— В нашем доме всегда пахнет корицей по субботам, — неожиданно сказала Розмари, мягко касаясь его локтя. — Дерек смеется, что я пытаюсь воссоздать ту самую «семейную атмосферу» из рекламы печенья. Но мне нравится, когда дом кажется… живым.

Ди сжал кулак, ощущая, как старый шрам на ладони пульсирует в такт ее словам. Здесь никто не напивался от безысходности, никто не резал вены от несчастной любви, никто не сидел в углу, обдолбавшись в хлам.

Розмари говорила без остановки. Она была как этот дом — светлая, пахнущая выпечкой и дорогим мылом, с идеальными занавесками и мебелью, которая не скрипела под тяжестью невысказанных обид.

— О, а это мой любимый уголок! — Розмари указала на кресло у окна, рядом с которым стоял новенький CD-проигрыватель последней модели. Его глянцевая поверхность отражала солнечные блики, как витрина бутика на Пятой авеню.

Ди скривил губы. Конечно, любимый. Не то что его квартирка с тараканами и сатанинским барахлом Никки, где единственное кресло пахло пивом и чужими поражениями. Его взгляд скользнул по идеальному черному прямоугольнику проигрывателя, и ему внезапно захотелось ткнуть пальцем в блестящую поверхность, оставив на ней жирный отпечаток — доказательство того, что здесь есть хоть какая-то жизнь. Потому что это и была главная разница: эта вещь была мертвой. Стерильной, как операционная. Совсем не то, что его виниловый проигрыватель — единственная вещь, за которую он был готов убить. Он мысленно видел свою руку, опускающую тяжелый тонарм16 на черный виниловый круг. Вот это — вещь. Настоящая, с душой. Там можно было положить руку на вибрирующую крышку и чувствовать, как музыка рождается прямо внутри, живая, дышащая, с ее теплым шипением и случайными царапинами — шрамами, которые были частью истории. Не то что эта мертвая, стерильная цифровая хрень, выдающая безупречный, но бездушный звук, словно с конвейера.

— Здесь я люблю слушать музыку и просто мечтать, глядя на дождь.

Мечтать.

Слово ударило, как нож под ребро. Ди не мечтал. Он выживал. Мечты — это для тех, у кого есть будущее. У него его не было. Только ночные смены в EMS, гул сабвуфера17 в подпольных клубах да редкие минуты тишины в приюте Святой Марии, где он играл на расстроенном пианино для детей, у которых судьба была еще хуже, чем у него.

И чертов дождь. Для нее — романтика. Для него — скользкий асфальт под колесами амбуланса, кровь, смываемая в ливневку, и вой сирен, перекрывающий последние слова умирающих.

— Вы любите музыку? — спросила Розмари.

Тишина после вопроса была такой же хрупкой, как гитарный аккорд перед тем, как его заглушит вой сирены.

Она улыбалась. Ее пальцы теребили браслет — широкий, золотой, закрывающий что-то, что он так и не успел рассмотреть. Ди видел, как дрожат ее руки. Она боялась. Не его, нет. Она боялась испортить этот вечер. Как будто он был чем-то хрупким, чем-то ценным.

— Видит Бог, я бы не смогла без музыки! — засмеялась она, слишком громко, слишком натянуто. — Дэниэл, ты ведь музыкант? Дерек почти ничего о тебе не рассказывал, но это я у него вытянула!

Ди вздрогнул. Чертово имя! Он ненавидел, когда его так называли. «Дэниэл» — это мальчик, который умер где-то между побегом из дома и первой передозировкой в подворотне. «Ди» — это тот, кто выжил.

— Да, я музыкант, — ответил он, потому что музыка была единственным, что у него осталось. Она не предавала. Не требовала быть нормальным. Она принимала его таким, какой он был — злым, сломанным, никому не нужным.

Она спасла его. Не Бог, не семья, не любовь — три аккорда и хриплый голос из дешевого магнитофона. Когда он играл, он не чувствовал себя мусором.

— Мы с Дереком в детстве играли вместе на рояле.

Ди тактично умолчал, что это было пыткой.