Все тайны романа «Мастер и Маргарита»
- -
- 100%
- +
Есть вероятность, что в образе Латунского отразился еще один гонитель Булгакова – Александр Робертович Орлинский (1892–1938), который начинал как военный деятель, участвовал в Гражданской войне, работал в бюро по делам военнопленных, вступил в 1918 году в партию большевиков, служил в РККА военным комиссаром. В 1920-е годы переключился на гражданскую работу с массами, возглавил редакцию журнала «Современный театр», работал в Главреперткоме, был принят в ассоциацию театральных критиков. Булгаков стал объектом его нападок начиная с постановки «Дней Турбиных», за которую досталось и поставившему их МХАТу. Пьесу Орлинский окрестил «политической демонстрацией, в которой Булгаков перемигивается с остатками белогвардейщины», называл ее «белой пьесой, кое-где подкрашенной под цвет редиски». Жизнь Орлинского оборвалась трагически – в 1937 году он был арестовал и через полгода расстрелян. Реабилитирован посмертно.
М. З
«М. З.» – такими инициалами была подписана одна из ругательных статей, которыми откликнулась доблестная советская критика на роман мастера. В изданиях разных лет попадаются разночтения – в одних таинственного критика зовут Н. Э., в других – М. З. В одной из ранних редакций Булгаков недвусмысленно расшифровал аббревиатуру: З. Мышьяк.
Основной кандидат в прототипы – советский театральный критик, драматург, историк театра Михаил Борисович Загорский (1885–1951). Известен как автор многочисленных статей в советской прессе, нескольких пьес для разных театров и книг о театральных режиссерах. Загорский, хоть и был почти ровесником Булгакова, занимал совершенно иную эстетическую и идейную позицию. На отрывки из романа «Белая гвардия» он откликнулся статьей, в которой резюмировал: «Получился не то кукиш, не то воздушный поцелуй, посылаемый неизвестно куда». Не обошел он вниманием и постановку «Дней Турбиных», в своей статье для «Вечерней Москвы» похвалив игру актеров, но уничижительно отозвавшись о Булгакове: «Вот автор, который умеет ловкими приемами и фокусами скрыть свою драматургическую мелкотравчатость и пустоту». Елена Сергеевна Булгакова упоминала в дневниках его негативные отзывы и о других постановках булгаковских пьес – «Мольере» и «Александре Пушкине».
Рюхин
Сашка Рюхин – эпизодический персонаж, появляющийся в сцене усмирения и доставки в клинику Ивана Бездомного, после того как он устроил дебош в ресторане Грибоедов. Поэт Рюхин помогает вынести спеленатого Ивана и поместить в грузовик, при этом разъяренный Бездомный, «заливаясь слезами, плевался, норовя попасть именно в Рюхина, давился слезами и кричал: „Сволочь!.. Сволочь!..“»
О Рюхине известно совсем немного. Ему 32 года, и хоть отношения с Бездомным у него не самые теплые, но внезапный припадок ненависти со стороны коллеги Рюхина очень обескуражил. Поначалу судить о нем приходится со слов Бездомного, который называет его идиотом, бездарностью и «типичным кулачком по своей психологии», критикует за лизоблюдство и лживость его стишков, приуроченных к революционным датам. Возвращаясь обратно из психиатрической клиники в Грибоедов, Рюхин раскрывается как завистливый писака, который прекрасно понимает свою бездарность и ничтожность своей писанины. Отсюда и его озлобленный монолог, обращенный к памятнику Пушкину. Добравшись до ресторана, он надеется развеяться, опрокинув пару рюмок, но только еще глубже погружается в уныние. Может, он и бездарность, но не идиот, каким окрестил его Бездомный. На себя и свое будущее он смотрит вполне критично: стихи у него дурные, славы ему не видать, в писанину свою он действительно не верит. И «исправить в его жизни уже ничего нельзя, а можно только забыть».
В этих нескольких сценах Рюхин выступает как своего рода сателлит, блеклая тень Бездомного – и как человек, и как литератор. Поэт он настолько слабый, что даже на фоне Бездомного выглядит убого, да и в жизни предстает существом мелким, трусливым и жалким, «с постным лицом». Униженно сносит ругань Ивана, то и дело шарахается и вздрагивает, в ресторане сидит в одиночестве и пьет рюмку за рюмкой… Именно поэтому вызывает недоумение версия, подхваченная многими литературоведами, о том, что прототипом Сашки Рюхина послужил поэт Владимир Маяковский.
Сторонники этой гипотезы ссылаются на сугубо формальные совпадения. Маяковский тоже писал стихи к определенным датам, но кто из советских поэтов их не писал? Маяковский тоже апеллировал к Пушкину (в стихотворении «Юбилейное»), однако обращался дерзко, практически как к равному: «Может, я один действительно жалею, что сегодня нету вас в живых. <…> У меня, да и у вас, в запасе вечность» и т. д. Это не идет ни в какое сравнение с обиженным лепетом Рюхина, у которого фигура Пушкина ничего, кроме зависти и злости, не вызывает. Наконец, у Маяковского были конфликтные отношения с Александром Безыменским, а раз Безыменский – вероятный прототип Бездомного, значит, Рюхин – непременно Маяковский.
Булгаков не питал особой симпатии к Маяковскому, у него были основания недолюбливать «глашатая революции». Они не только во многом были антиподами, но и при случае обменивались словесными шпильками. Тем не менее масштаб личности и таланта Маяковского Булгаков, разумеется, прекрасно осознавал и при желании нашел бы более изящный способ изобразить его в своем произведении. Стоит также отметить, что Рюхин появляется в рукописи в 1931 году, примерно через год после самоубийства Маяковского, которое потрясло литературную Москву. Создавать посмертно такую карикатуру на поэта Булгаков не стал бы.
У Сашки Рюхина есть гораздо более правдоподобный прототип – одиозный комсомольский поэт, популярный в 1920–1930-е годы, Александр Жаров. 32 года ему исполнилось в 1936 году, к этому времени самым знаменитым его произведением (и чуть ли не единственным, оставшимся в памяти) был гимн пионерии «Взвейтесь кострами, синие ночи», написанный им еще в 18-летнем возрасте. Именно его упоминает Бездомный в пылу скандала. Жаров и Безыменский (вероятный прототип Бездомного) были хорошо знакомы, одно время даже делили комнату, участвовали в объединении комсомольских писателей «Молодая гвардия», сотрудничали в одних и тех же газетах. В 1928 году вместе ездили по Западной Европе, посетив в Сорренто Максима Горького, о чем потом написали путевые заметки. И оба, к слову сказать, тяжело переносили сам факт существования Маяковского.
Если у Булгакова была цель показать склоки бездарных советских поэтов, то пара Жаров – Безыменский подходила для этого как нельзя лучше.
Штурман Жорж
Штурман Жорж – эпизодический, но очень колоритный персонаж. Под таким псевдонимом в тексте фигурирует «московская купеческая сирота» Настасья Лукинишна Непременова, которая пишет почему-то батальные морские рассказы (что уже создает комический эффект). Дама огромных размеров с низким, густым голосом и маленькими глазками, она охотно подзуживает других членов правления МАССОЛИТа на разговоры о дачном отдыхе, надменно заявляя, что «дачи получили наиболее талантливые» из присутствующих, намекая, разумеется, на себя.
Этот персонаж появился уже в ранних редакциях романа: тогда могучая дама именовалась Боцманом Жоржем и возраст имела довольно почтенный (и не без чертовщины) – 66 лет. Фигура, с одной стороны, слишком колоритная, а с другой, обрисованная довольно обобщенно, Штурман Жорж заставила исследователей поломать головы в поисках того, кто из современников Булгакова мог скрываться под этим двойным шифром. На этот счет существует несколько версий, однако ни одна из них не выглядит бесспорной и окончательной.
Одной из первых в поле зрения булгаковедов попала драматург Софья Александровна Апраксина-Лавринайтис, писавшая под псевдонимом Сергей Мятежный. В 1930-е годы она опубликовала несколько пьес, в основном социально-идейной направленности (например, «Страна наша молодая. Комсомольская комедия в 15 эпизодах»), но успехом они не пользовались. Она была шапочно знакома с Булгаковым и пыталась дать ему на прочтение свои либретто, действуя с энергией настоящего графомана. Однако не только морской, но и вообще военизированной тематикой Апраксина-Лавринайтис не интересовалась. Вряд ли она была и членом Союза писателей, не говоря уже о том, чтобы занимать в организации ответственную должность и пользоваться персональной дачей.
Другой кандидатурой исследователи называют Ларису Михайловну Рейснер (1895–1926), писательницу, журналистку и дипломата, очень яркую и сильную женщину, участницу революционного движения и Гражданской войны. Она прожила короткую, но необыкновенно насыщенную жизнь, много ездила по миру, работала корреспондентом разных изданий. В 1918 году Лев Троцкий назначил ее комиссаром Морского генерального штаба РСФСР (до этого она служила комиссаром разведотряда 5-й армии и участвовала в разведывательных рейдах). Ее литературное наследие сводится в основном к очеркам – военным, производственным и историческим, – а также воспоминаниям. Слишком эффектная и привлекательная, она мало подходит на роль карикатурной «купеческой сироты», хотя военная и морская тематика были ей не чужды. Кроме того, на момент ее смерти (она сгорела от брюшного тифа в возрасте 30 лет) Лариса Рейснер не состояла ни в каких литературных организациях. Да и не стало ее в начале 1926 года, а первые наброски романа Булгаков сделал в 1928-м. Сомнительно, чтобы ему пришло в голову посмертно иронизировать над этой «не то античной богиней, не то валькирией», как называли ее современники, среди которых нашлись и те, кто запечатлел ее в своих произведениях. Так, Рейснер послужила прообразом главной героини – женщины-комиссара – знаменитой пьесы Всеволода Вишневского «Оптимистическая трагедия» (1932). А Борис Пастернак, считавший Ларису Рейснер «воплощенным обаянием», в ее честь назвал Ларисой главную героиню романа «Доктор Живаго» (1955).
Есть еще одна довольно оригинальная версия, не лишенная некоторой логики: одним из прототипов Штурмана Жоржа мог послужить русский писатель-маринист Алексей Силыч Новиков-Прибой (1877–1944), автор знаменитой двухтомной эпопеи «Цусима», посвященной событиям Цусимского морского сражения, в котором он непосредственно участвовал и даже попал в японский плен. Семилетняя служба во флоте (1899–1906) дала толчок к началу его писательской карьеры и, по сути, обеспечила материалами на всю жизнь. Начинал Новиков-Прибой с очерков, основанных на его личных воспоминаниях и свидетельствах очевидцев, которые он собирал долгие годы. Первая часть «Цусимы» вышла в 1932-м, затем неоднократно переиздавалась; ее патриотический дух прекрасно вписался в предвоенную атмосферу страны, обеспечив автору благосклонность властей и даже Сталинскую премию.
Помимо собственно морской тематики, в которой работало не так уж много авторов, есть еще несколько фактов, сближающих Новикова-Прибоя с мужеподобным Штурманом Жоржем. Так, в 1917 году вышел его сборник «Морские рассказы», включавший «Рассказ боцманмата» о плавании в Англию. Так что генеалогию Боцмана Жоржа ранних редакций романа при желании можно вывести именно из этого произведения. Другой момент: автор «Цусимы» был довольно видной фигурой в литературной иерархии, на Первом съезде писателей его избрали членом Правления Союза писателей СССР. Имелась у него и дача, которую он построил своими силами, выхлопотав себе участок, в дачном поселке Черкизово, неподалеку от Пушкино, на берегу реки Клязьмы. «А сейчас хорошо на Клязьме, – подзуживает томящихся ожиданием членов правления Штурман Жорж, добавляя: – Мне всегда как-то лучше работается за городом, в особенности весной». Новикову-Прибою тоже неплохо работалось в загородном доме – именно там он закончил вторую книгу «Цусимы». А в 1960-е годы дочь Алексея Силыча Новикова-Прибоя открыла на этой даче в Черкизове частный мемориальный музей.
[Разное]
Алоизий Могарыч
Среди всех героев второго плана Алоизий Могарыч занимает особое место. Это единственный человек помимо Маргариты, который близко общался с мастером, и вообще единственный друг этого очень одинокого и уединенно живущего человека. По версии главного героя, подружились они случайно: Алоизий зашел в гости к застройщику, у которого мастер снимал квартирку, и как-то очень быстро с ним сошелся, чрезвычайно расположив к себе. Как показывают дальнейшие события, Алоизий, назвавшийся журналистом и обладавший удивительными познаниями по всем житейским вопросам, действовал по четкому плану, имея перед собой конкретную и весьма неблаговидную цель: втереться в доверие к мастеру, написать на него донос и, дождавшись ареста, завладеть уютной квартиркой в полуподвале.
С моральной точки зрения это аналог Иуды, действующего из меркантильных соображений. Такая практика действительно имела место, особенно в 1920–1930-е годы, когда квартирный вопрос стоял очень жестко. Устранив каким-либо образом прописанных в квартире жильцов, можно было рассчитывать на улучшение жилищных условий. «Квартирный вопрос», как отметил Воланд, действительно очень испортил москвичей, да и не только их.
Персонаж с такой неблаговидной функцией, Алоизий Могарыч наделен комическим и красноречивым именем. Немецкое мужское имя Алоизий, или Алоиз, c древневерхненемецкого переводится как «мудрый». Необыкновенный ум своего друга отмечает и мастер, восхищаясь тем, как тот умеет объяснить смысл любой заметки в газете, значение любого бытового события, его удивительной практичностью и особенно страстью к литературе. Алоизия отличало тонкое понимание редакционной политики; прочитав роман мастера, он мог безошибочно предугадать все замечания редактора и исчерпывающе объяснить, почему роман не будет напечатан.
Слово «магарыч» арабского происхождения, так называют угощение после удачной сделки, торговой или любой другой, которое выставляет сторона, получившая прибыль. Это указывает на предприимчивость героя, наводя – в сочетании с именем – на мысль о живом, практичном уме, нацеленном на получение выгоды для себя. И действительно, Алоизий Могарыч, прочитав статью Латунского о романе мастера, «написал на него жалобу с сообщением о том, что он хранит у себя нелегальную литературу». Поступок Алоизия в романе скромно назван жалобой, а он сам – ябедником, но на самом деле это прямой донос, да еще и основанный на клевете. Но цели своей Могарыч добился: мастера арестовали, а он переехал в его комнаты, сделал ремонт, пристроил ванную.
Наказан Могарыч за это довольно мягко – его просто выкидывают из Москвы без штанов, и он приходит в себя в поезде где-то под Вяткой. Предприимчивость снова приходит ему на выручку, и, вернувшись в Москву, уже через две недели он вселяется в комнату в Брюсовском переулке, а через несколько месяцев сидит в кабинете Римского, пристроившись на должность финансового директора театра Варьете.
В планах Булгакова было более детальное развитие темы отношений мастера и Могарыча, в рукописях остался план, включавший описание болезни и ареста главного героя. Однако разработать подробно эту линию он уже не успел, в связи с чем и некоторые другие подробности, касающиеся Могарыча, по просьбе Булгакова из текста были вычеркнуты. Поэтому и сам персонаж, «внешне черт знает на что похожий», остался недоработанным.
Отчасти это может объясняться тем, что за несколько дней до смерти Булгаков узнал, что главный прототип Алоизия – человек, которого писатель подозревал в доносительстве, – оказался ни в чем не виноват. Речь идет о сценаристе и драматурге Сергее Александровиче Ермолинском (1900–1984), который одно время работал в газетах «Правда» и «Комсомольская правда», а с 1925 года был занят в кино как киносценарист. С Булгаковым он познакомился в 1929 году через свою невесту, а впоследствии жену, Марию Артемьевну Чимишкиан, которая дружила с Михаилом Афанасьевичем и его второй супругой Любовью Евгеньевной Белозерской.
Вместе с женой Ермолинский снимал комнату в Мансуровском переулке, в доме № 9 – том самом, куда Булгаков поместил подвальчик мастера. Дом, окруженный маленьким садом, принадлежал художнику Сергею Сергеевичу Топленинову, с которым Булгаковы были в приятельских отношениях и где писатель проводил немало времени, отдыхая и работая.
Михаил Афанасьевич охотно общался с Сергеем Ермолинским, они вместе ходили на лыжах, играли в шахматы, однако той близости, о которой писал в своих мемуарах Сергей Александрович, между ними не было. Более того, Любовь Евгеньевна его недолюбливала, относилась к нему с подозрением – этой чертой Булгаков наделил Маргариту, на которую Алоизий Могарыч производил «впечатление отталкивающее».
Третья жена, Елена Сергеевна Булгакова, относилась к Ермолинскому сдержанно, но без агрессивного неприятия, не раз упоминала в дневниках о его визитах: «…благодаря тому, что вертится в киношном мире, много слышит и знает из всяких разговоров, слухов, сплетен, новостей <…>, он – как посредник между М. А. и внешним миром». Ермолинский не только много рассказывал, но и о многом расспрашивал, возможно, этим и натолкнув на подозрение в стукачестве. Косвенно его невиновность в марте 1940 года подтвердил А. А., первый секретарь союза писателей, а окончательно это стало понятно после ареста Сергея Ермолинского в конце 1940 года, связанного в том числе и с тем, что он дружил с Булгаковым. Во всяком случае, как известно из материалов дела, на допросах ему задавали немало вопросов о Михаиле Афанасьевиче. Ермолинский никого не очернил, подтвердив, что считать его стукачом оснований не было. «Никаких антисоветских разговоров на квартире Булгакова не проводилось, во всяком случае я на таковых не присутствовал», – повторял он.
Как ни отлаженно работала машина террора, обвинения Ермолинского в антисоветской деятельности не нашли подтверждения, он отделался по тем временам пустяком: его приговорили к ссылке на три года, но уже через год по ходатайству артиста Н. К. Черкасова и режиссера С. М. Эйзенштейна его вызвали в Алма-Ату для сценарной работы. Реабилитирован в 1956 году.
В ранних вариантах романа будущий Могарыч именовался сначала Понковским, затем Богохульским, что, как считает М. О. Чудакова, указывало на литератора, переводчика Эммануила Львовича Жуховицкого как возможного прототипа. Он действительно был сексотом, поэтому так спокойно, ничего не опасаясь, работал с иностранцами. Булгаковы об этом знали и вели себя с ним весьма осторожно. Сотрудничество с НКВД не уберегло Жуховицкого от расправы: в декабре 1937 года его расстреляли, обвинив в шпионаже в пользу английской и немецкой разведки.
Между тем в ближайшем окружении Булгаковых действительно был человек, посвященный во все их дела и давно завербованный органами безопасности. Это актер МХАТа Евгений Васильевич Калужский, муж Ольги Сергеевны Бокшанской (урожденной Нюренберг), старшей сестры Елены Сергеевны Булгаковой. С 1916-го по 1952 год Калужский проработал во МХАТе, сыграл в том числе Студзинского в «Днях Турбиных», но в основном исполнял неприметные, эпизодические роли. Важнее то, что с 1917 года он заведовал труппой и репертуарной частью, а впоследствии также руководил военно-шефской комиссией МХАТа. Имея весьма специфический круг знакомств и занимая не последнее место во внутренней иерархии театра, он почему-то никогда не интересовал НКВД.
Было несколько эпизодов, которые могли вызвать подозрение, например однажды во Владикавказе к нему в гостиницу пришли ночью с обыском и арестом четверо сотрудников ОГПУ. После обыска увели его, несколько часов допрашивали и спокойно отпустили. «Извинились: ошибка. Приняли за другого», – пояснял Калужский, рассказывая эту историю. И второй показательный момент: в 1998 году были обнародованы донесения сексотов о сотрудниках МХАТа, составленные в 1935–1936 годах. В этих документах фигурируют практически все сотрудники, однако фамилия Калужского ни разу не упоминается. Объяснить это можно разве что тем, что сексот не мог писать доносы сам на себя.
Аннушка
«Аннушка уже разлила масло» – одна из тех крылатых фраз, которыми роман Булгакова обогатил наш обиход. Она трактуется как шутливое иносказание на тему роковой неизбежности: чему быть, того не миновать. В романе эту фразу, в более развернутом виде, произносит Воланд, объясняя Берлиозу, почему заседание в МАССОЛИТе не состоится: «Аннушка уже купила подсолнечное масло, и не только купила, но даже и разлила».
Косвенная соучастница гибели Берлиоза, сама Аннушка появляется только единожды – в 24-й главе «Извлечение мастера». Ее глазами мы видим, как после бала из соседней с ней «нехорошей» квартиры спускаются по лестнице Маргарита в плаще на голое тело, больной мастер в черной шапочке и каком-то халате, обнаженная Гелла, огромный кот и «иностранец», кривой на один глаз. Услышав стук падения и рассмотрев выпавшую у Маргариты золотую подковку, Аннушка первым делом думает, как бы ее распилить на куски и продавать камушки по одному. Но, чуть не лишившись жизни в железных пальцах Азазелло, сомкнувшихся на ее горле, она отдает драгоценность и вдогонку своему без пяти минут убийце еще долго повторяет «мерси».
В отличие от многих других эпизодических персонажей, Аннушка входит в текст вместе с биографической характеристикой, только подтверждающей первое малопривлекательное впечатление о ней. Женщина неопределенного возраста и рода занятий, она слывет скандалисткой, суетливо мельтешит с бидоном или сумкой то на рынке, то в лавке, а чаще крутится на коммунальной кухне своей квартиры № 48. И молва наградила ее зловещим прозвищем Чума.
Персонаж по имени Аннушка появился в произведениях Булгакова еще в начале 1920-х годов. В фельетоне «Самогонное озеро» Аннушка шумно пьянствует в компании других обитателей коммуналки, в рассказе «№ 13. Дом Эльпит-Рабкоммуна» она устраивает пожар, недоглядев за буржуйкой, в «Театральном романе» Аннушкин крик – привычный звуковой фон коммунальной квартиры.
В поисках прототипов исследователи единодушны – речь идет об Анне Павловне Горячевой, соседке Булгаковых в большой квартире № 50, превращенной в коммуналку, в доме № 10 по Большой Садовой улице, где писатель жил со своей первой женой Татьяной Николаевной Лаппа. Жизнь была шумной – обитало тут в общей сложности 16 человек, в основном типографские рабочие. Михаил Афанасьевич наслаждался их компанией около трех лет – с 1921-го по 1924 год. За эти годы он насмотрелся всякого. Как вспоминала Т. Н. Лаппа, «на той стороне коридора, напротив, жила такая Горячева Аннушка. У нее был сын, и она все время его била, а он орал. И вообще, там невообразимо что творилось. Купят самогону, напьются, обязательно начинают драться, женщины орут: „Спасите! Помогите!“ Булгаков, конечно, выскакивает, бежит вызывать милицию. А милиция приходит – они закрываются на ключ и сидят тихо. Его даже оштрафовать хотели».
Как удалось узнать из домовой книги 20-х годов, Анна Горячева значилась «безработной, на иждивении мужа», хотя о муже никто ничего не знал. Но точно было известно о сыновьях, которых она часто поколачивала. Больше никаких сведений о ней не имелось, пока в 2006 году в Музей Булгакова, открытый в том самом доме № 10, не приехал правнук Анны Павловны Горячевой – на тот момент адвокат, проживающий в Швейцарии. Он привез крошечную фотографию своей прабабушки, ее увеличили и получили портрет «Чумы». Фотографию повесили в «коммунальной кухне» музея.
Лингвисты предлагают и другие версии появления в романе именно Аннушки. Одна из них отсылает к московскому трамваю «А», запущенному в 1911 году и известному в народе как «Аннушка». Изначально, вплоть до 1931 года, он бегал по кругу – следовал по Бульварному кольцу.
Другая версия, довольно экстравагантная, гласит, что в 1920–1930-е годы на воровском жаргоне слово «Анна» означало смерть. В ходу было выражение «взять на Аннушку», то есть угрожать физической расправой.
Если рассматривать этот женский образ метафорически, в каждой из этих версий есть свой смысл. Аннушка-Чума – это действительно символ грядущих бедствий, порой катастрофических. Такой была в жизни соседка Булгаковых, такой – в образе вестника смерти – изобразил ее писатель в романе. А в самой композиции «Мастера и Маргариты» появление героини как бы окольцовывает действие. Аннушка – через разлитое масло – присутствует в событиях на Патриарших прудах в самом начале истории, она же провожает ее главных героев в конце, уже после бала, завершившего их миссию в Москве.
Арчибальд Арчибальдович
Директор писательского ресторана в «доме Грибоедова» Арчибальд Арчибальдович – один из самых колоритных персонажей в московских главах романа. Практически каждое его появление обставляется в ярких драматических тонах, вызывая бурю эмоций – как у читателей, так и у других литературных персонажей. Булгаков наделил Арчибальда Арчибальдовича в высшей степени эффектной и щеголеватой внешностью: «черноглазый красавец с кинжальной бородой», он всегда идеально причесан и в обеденном зале появляется исключительно во фраке. Для директора общепитовского заведения манеры у него более чем изысканные, с посетителями он исключительно приветлив, а в своих владениях чувствует себя не наемным работником, а хозяином положения. Зал окидывает царственным взором, к подчиненным обращается властно, авторитетом пользуется непререкаемым. При этом обладает удивительной интуицией и феноменальным чутьем: в «двух сомнительных оборванцах» Коровьеве и Бегемоте он моментально учуял совсем не простых посетителей, которых следует обслужить по высшему разряду, но от которых можно ждать чего угодно. И чутье его не подвело.