Ведьма порешает! 1 сезон

И тут ему в голову ударило — не мысль даже, а воспоминание, когда бабулечки говорили. Мол, думаем, не увидит. Роман пазик увидел. Мол, не должен был. Но Воронцов увидел! Они ещё едва мимо него не проехали, если бы он следом не побежал.

Роман глянул на девушку, пытаясь кое-как опустить с лавки ноги и встать. Он только сейчас заметил, что его прикрыли пыльным шерстяным пледом. Из мокрой одежды на нём только трусы оставили, вон она, его одежда. Сушилась на верёвке в углу.

Он неуклюже сел, наклонился вперёд, кутаясь в плед.

— А это что значит? — спросил он. — Он и не должен бы видеть?

Девушка резко обернулась и подняла брови. У неё было поразительно выразительное лицо, но лишь на ряд эмоций. К сожалению для Романа, эмоций группы «презрение», «пренебрежение» и, возможно, «усталость».

— Ну? — настаивал Роман. — Почему не должен был? И кого?

Она пожала плечами, будто этот разговор ей наскучил. Но всё-таки ответила, тихо:

— Пазик. Кикимор. Живые обычно мёртвых не видят. Их видят мёртвые, да такие… – она помедлила, – такие как мы.

— Кто — «мы»? — тут же переспросил Роман.

Ответа не последовало. Он снова схватился за голову. Гудело так, будто в ней завёлся храм с колокольней. Ему перед сделкой один такой показали, мол, смотри, как звонарь старается. Роман православный храм и потуги его звонаря тогда не оценил, только вежливо покивал.

— Я видел, — вздохнул Воронцов. — Я же точно видел... вас всех. Пазик ехал по дороге, внутри три бабушки и дед сопел на заднем ряду, корзинки, внутри одной глаза светились, как вы его зовёте? «Борька». Потом с места водителя та лапа когтистая показалась, а потом и сами старушки изменились в лицах, и…

Девушка подняла на него взгляд, и впервые в её лице появилось хоть что-то похожее на интерес. Не улыбка, не презрение. Скорее, внимание.

— Вот именно, — сказала она, не спуская с него глаз. — Видел. С тобой ничего похожего раньше не случалось, Роман Воронцов?

***

Сколько Роман ни ломал голову, он был абсолютно уверен: с ним такого раньше никогда не случалось. Ни кикимор, ни светящихся глаз в корзинке, ни пазиков, набитых подозрительными бабками. Ни людей, которые вроде бы живые, но говорят о себе будто мёртвые.

Девушка, по-прежнему не называясь, махнула рукой в сторону стола — мол, садись. Она накладывала из чугунного горшка еду. В тарелках оказалось... что-то. Крупа, но с неопределяемыми ингредиентами: то ли коренья, то ли грибы, то ли мясо — если повезло. Пар от неё шёл густой и пах... вкусно.

— Василисушка? — вспомнил вдруг Роман, как называли её те самые бабки. Он ей улыбнулся.

Она уже протягивала ему тарелку, когда резко одёрнула руку и тут же другой — замахнулась ложкой. Деревянной, но не менее угрожающей размерами.

— Ты ещё туда же! Мало мне этих кикимор, — прикрикнула она, — ещё раз посмеешь так меня назвать — останешься без ужина.

Роман вскинул руки в притворной защите, чуть не уронив плед.

— Но ты не сказала, как тебя зовут, — как можно невиннее протянул он и даже улыбнулся шире. Ну или попытался.

Она буркнула что-то неразборчивое и, фыркнув, наконец вручила ему тарелку. На этом её агрессия иссякла. Роман принял еду и быстро понял, что голод побеждает осторожность. На вкус похоже на тушёные коренья с чем-то — к счастью, без глаз. Особенно светящихся, Борька сопел на печке.

Девушка всё ещё не говорила, но и не уходила. Поставила себе тарелку напротив, села и принялась есть, молча, не поднимая глаз.

Роман между ложками исподтишка изучал её. Усталая, да. Вот и огрызается на него, наверное, от него у неё дел стало больше. А она и так очень устала. Воронцов подумал, что она всё-таки хорошая. Вон — пледом его накрыла. Одежду сухую не дала? Ну так, может, нет у неё мужской. Она ведь мельче его раза в полтора. Кормит. И не выгнала, хоть и могла бы. И Роман решил — хватит с него «выкать», она же с самого начала на него «ты» говорила.

— Спасибо, — сказал Роман, подвигая к себе тарелку. Горячее, простое, но сытное — организм принимал без возражений.

Она пожала плечами, не поднимая взгляда.

— Так как тебя всё же зовут?

Ответа не последовало. Только снова то же самое пожатие плечами.

Роман нахмурился.

— Ну а как мне тебя звать?

— Никак, — отрезала она. — Не зови меня. Иначе на улицу в дождь выгоню.

Он хмыкнул, но всё же повернулся к окну. За мутным стеклом и впрямь лило как из ведра — вода ручьями сбегала по крыше, с шумом барабанила по подоконнику, будто кто-то монотонно стучал костяшками пальцев. Он не заметил. Да, она точно добрая, пускай и показывает обратное.

— Ночью через лес особенно опасно ходить, — продолжила она, всё так же не глядя на него. — Но ты под таким дождём далеко не уйдёшь.

— Спасибо, — Роман улыбнулся.

— Я тебе, тупица, считаю, сколько раз ты можешь умереть в этом лесу, а ты «спасибо», — передразнила она, сморщив нос и подражая его голосу.

Роман только шире улыбнулся, почти по-детски. Что-то в ней было — такое, что не хотелось бояться.

— Василиса я, — наконец сдалась она и посмотрела ему прямо в глаза.

— Приятно познакомиться, — сказал Роман, не переставая улыбаться.

Василиса закатила глаза.

— А мне нет.

— Ты всегда такая? — хмыкнул Воронцов, уже понимая, что с ней по-другому нельзя. Ему на удивление начинало нравиться: она ворчит, бурчит, но помогает. Роман знал слишком много людей, которые улыбались и ставили подножку.

— А ты всегда картавишь? — огрызнулась она мгновенно.

— Я? Да, — Роман развёл руками. — С детства. Дедушка никогда не настаивал, чтобы я хорошо выговаривал русские буквы.

Василиса прищурилась. На лице появилось новое выражение — настороженное, почти изучающее.

— Да русский я, — пояснил Роман. — Просто моя семья сбежала в Париж от революции ещё в прошлом веке.

— А сюда ты поплавать в Белом море приехал? — язвительно поинтересовалась она. — Мол, ты посчитал себя недостаточно белым?

Роман хохотнул, а вот Василиса улыбку спрятала.

— Вообще-то я работаю в компании моей семьи, — пояснил Воронцов. – Меня отправили в Санкт-Петербург подписать некоторые договоры с российским подрядчиком. Потом коллеги позвали отдохнуть — покататься на байдарках. Я и решил, что пора впервые в жизни попробовать... Я в России впервые в жизни, у меня вся семья всё ещё боится возвращаться, — он развёл руками. — Тонуть я, поверь, не собирался.

Василиса шумно вздохнула. Она делала это с такой частотой, будто у неё была квота на раздражение.

— Ладно, — сказала она, — провожу тебя завтра до города. Сама. Потеряешься ведь.

— Я не неженка, — обиженно сказал, но не обиделся Роман, чуть театрально выпрямляя спину.

— А здесь тебе не Франция. И даже не спокойная часть России, — отрезала она. — Днём мертвецов меньше, но как только солнце за горизонт — так тебя здесь каждый куст загрызёт. — Василиса провела ребром ладони по шее. — До Архангельска всего-то шесть часов пешком.

— Сколько?! — возмутился Роман.

— Можешь взять велосипед, — пожала плечами она.

— А может, попросим подбросить нас на пазике?

— Они ездят когда хотят, а не по расписанию. И уже уехали, — сказала Василиса. — Вернутся, когда захотят приехать. Может, завтра, а может, через месяц. Я тебя настолько в гости не приглашала.

— Я возьму велосипед, — смирился Роман.

Ему не понравилась усмешка Василисы. Всего на секунду, что Воронцов был, скорее, уверен, что ему показалось. Поэтому он и думать о том забыл.

***

Ночью в избе было тихо, если не считать тихого потрескивания печки и дождя, что всё не унимался за окном. Василиса махнула ему рукой: мол, ложись на печь. А сама куда-то исчезла — Роман краем глаза уловил, как она карабкается по скрипучей лесенке на чердак.

Там, на печке, было жарковато, но после байдарки, дождя и чудо-пазика — почти курорт. Да, не прибрано. Да, поленья где-то в углу, и сажа под боком. Но тепло. И плед. И даже — странным образом — чувство, что его кто-то не просто пустил переночевать, а спас.

Подушки ему не полагалось. Роман уснул, как только уронил голову на сгиб руки — с лёгкой, неуместной, но непрошибаемой уверенностью в том, что у него всё получится.

Роман Георгиевич Воронцов всегдаверил в свою удачу.

***

Я вздохнула, опуская фотографию отца лицом вниз. От людей – одни проблемы, но от этого проблем обещало быть ещё больше. Я не знала почему, предчувствие. Но не выгонять же его в лес, там любые мертвяки его сразу сцапают, а мне потом труп прятать. Вернее, что останется прятать, отчёт заполнять, мол, так и так, на моём гектаре…

– Завтра от него избавлюсь, – вслух сказала я, устраиваясь спать.

Я не понимала, как он так далеко забрел и никого не встретил. Или встретил, но отбился. Я вообще слишком многое про Романа Воронцова не понимала.

Но, пожалуй, видимо тоже удивившись гостю, в ту ночь голоса из-под дома звали «Василиса» особенно тихо.