Maktub

«Это мой профиль».

Квартира у друга оказывается неожиданно уютной. Без показной холостяцкой драмы. Книги. Тапки для гостей – уже плюс к карме.

Друг – высокий, молчаливый, с лицом человека, который видел слишком много ночных смен.

– Это она, – говорит Антон.

– Я догадался, – кивает друг. – У тебя лицо другое.

Отлично. Уже обсуждали. Без меня. И тут появляется она.

Администратор караоке. Начальница. Чёрные волосы, распущеные по плечам. Речь – чистая, выверенная, как будто она сначала думает, потом говорит, и только потом улыбается.

– Очень приятно познакомиться, сказала бы я, но мы знакомы— говорит она. – Я давно хотела посмотреть, кто заставляет Антона так… своевременно уходить со смен. А это ты.

Да, да. Как вы уже поняли мы были знакомы, но об этом чуть позже.

Мы смеёмся. Она говорит красиво. Не вычурно. Просто так, будто слова – её рабочий инструмент. Я ловлю себя на том, что слушаю с удовольствием.

Вечер проходит легко. Без флирта напоказ. Без неловких пауз. Разговоры скачут от работы к жизни, от детей к фильмам, от «как ты вообще сюда попал» к «а почему мы так редко нормально сидим». Я замечаю, как Антон иногда смотрит в мою сторону. Не оценивающе. Проверяюще. Как будто ему важно, комфортно ли мне. И мне – да.

Когда мы уходим, он спрашивает:

– Ну как? Не пожалела?

Я думаю секунду.

– Нет. Было… живо.

– Это хороший знак?

– Для меня – да.

Мы идём рядом. Не слишком близко. Не далеко.И я вдруг понимаю, что рабочие дни бывают разными. Иногда они просто утомляют. А иногда приводят тебя в чужую квартиру, где ты смеёшься с людьми, которых ещё вчера не знала, либо была шапочно знакома И это, пожалуй, лучший побочный эффект обычной жизни.

Дом встречает меня тем особенным звуком тишины, в котором уже кто-то живёт. Это когда не пусто, но и не шумно. Когда жизнь просто лежит на диване и ждёт.

– Ма-ма! – радостно сообщает Дима, выскакивая из комнаты, как маленький сюрприз с батарейками.

– Да, – говорю я. – Это я. Та самая. Вернулась. Снова.

Он смотрит на меня внимательно, будто проверяет подлинность. Потом кивает. Значит, прошла контроль качества. Мы садимся на пол. Он приносит машинку, потом ещё одну, потом зачем-то ложку.

– Это всё участники? – уточняю я.

Дима серьёзно кивает.

– Поняла. Массовка.

Он говорит плохо.

То есть говорит, но в основном на своём. Это язык, где одно «ба» может означать «дай», «смотри», «я люблю» и «почему мир так устроен». Контекст решает всё.

– Ба! – говорит он, указывая на машинку.

– Она поехала?

– Ба.

– Она сломалась?

– Ба!

– Ты хочешь сок?

– Ба.

– Я молодец?

– Ба!

– Спасибо, – говорю я. – Это было поддерживающе.

Мы ужинаем. Вернее, я ужинаю, он проводит переговоры с едой.

– Это курица, – объясняю я.

– Неть, – говорит он уверенно.

– Это не обсуждается.

– Неть!

– Отлично. Тогда это просто еда.

Он задумывается.

Соглашается. Победа. Потом ванна. Ванна – это не гигиена, это фестиваль. Вода везде. Игрушки плавают. Я мокрая, как человек, который добровольно вступил в бой без шансов.– Мам! – говорит он и показывает на пену.

– Да. Это пена. Она белая.

– Пф!

– Да. Именно так. Рад, что мы понимаем друг друга.

Перед сном мы читаем книгу. Он перелистывает страницы хаотично, как будто ищет самый важный момент жизни.

– Тут? – спрашиваю я.

– Неть.

– Тут?

– Ба.

– Отлично. Читаем с середины. Классика.Когда он засыпает, я сижу рядом и думаю, что это, возможно, самый честный диалог в моей жизни. Без лишних слов. Без ожиданий. Просто «я тут». Я иду на кухню, наливаю чай, сажусь и начинаю разговор с собой. Потому что кто, если не я.

– Ну что, – говорю я вслух, – ты познакомилась с друзьями мужчины, у которого есть ребёнок, бывшая и профессия, связанная с морем.

Тишина.

– Очень разумно, – отвечаю я себе же. – Никаких рисков.

Я улыбаюсь.

– Ты снова в этом, – говорю отражению в окне.

Отражение выглядит уставшим, но довольным.

– Но аккуратно, – добавляю я. – Мы же взрослые.

Отражение кивает. Ему можно доверять.

Телефон лежит рядом. Он молчит.

И это тоже хорошо. Я выключаю свет и иду спать, думая, что день был длинный, смешной и странно тёплый. А если завтра будет обычным – я не против.

Глава 7. Сигналы, которые не мигают просто так

Утро начинается неправильно. Не трагично. Не драматично. Просто… криво.

Я просыпаюсь без сообщения. И это уже новость.

Обычно к этому времени в телефоне что-то есть. Шутка. Глупость. Мем. Фраза из разряда «я жив, ты как».

А тут – тишина. Настоящая. Подозрительная.

– Ну ладно, – говорю я потолку. – Люди иногда спят. Ты же взрослая.

Потолок не отвечает. Он тоже насторожен.

Я варю кашу, собираю ребёнка, живу обычную утреннюю жизнь. Но телефон лежит рядом, как улика. Я стараюсь на него не смотреть.

Смотрю.Сообщение приходит ближе к обеду.

Антон:

«Я у друга. Мы… немного задержались».

Слово "немного" всегда врёт. Я это знаю.

«Доброе утро. Насколько “немного”?»

Ответ не сразу. И это второй звоночек.

Антон:

«Всю ночь. Пили. Я не вышел сегодня в порт».

Я перечитываю. Медленно. Без эмоций. Пока. Не вышел. В порт.

Старший помощник капитана.

В голове автоматически щёлкает тумблер «внимание».Я не пишу сразу.

Ставлю чайник. Проверяю, дышу ли я. Да, дышу. Уже хорошо.

Решаю у него уточнить:

«Ты в порядке?»

Простой вопрос. Без упрёка. Пока без.

«Физически – да. Остальное… потом».

Вот тут что-то сдвигается. Не ломается. Но трескается. Я сажусь. Потому что стоя такие вещи не читают Вчера – спокойный, собранный, взрослый мужчина. Сегодня – ночь, алкоголь, пропущенная смена. Резкий скачок. Без переходов.

– Интересно, – говорю я сама себе. – Очень интересно.

Подозрение приходит не в виде паники. А в виде тихого, холодного «хм». Я не устраиваю допрос. Не читаю лекций. Я просто слушаю, как внутри что-то аккуратно отодвигается на шаг назад.

«Понимаю. Просто скажи, всё ли под контролем».

Он долго не отвечает.

Слишком долго для человека, у которого «всё нормально».

И вот это – третий звоночек.

Я смотрю в окно, где обычный день живёт своей жизнью, и думаю, что иногда тревога – это не истерика. Это опыт. Это когда ты не кричишь. А запоминаешь. Телефон наконец вибрирует.

«Я напишу позже. Правда».

Я отвечаю коротко:

«Хорошо».

И это не обида. Это пауза. Я кладу телефон и чувствую, как внутри меня появляется то самое ощущение, которое не хочется игнорировать. Не страх.

Не ревность. А понимание, что человек сейчас не там, где говорил, что он есть.

И это пока не приговор. Но уже повод смотреть внимательнее.

Глава заканчивается не выводом.

А вопросом. А такие вопросы, как правило, появляются не просто так.

Я стою на кухне, раскатываю тесто для пиццы и понимаю, что взрослые решения часто сводятся к выбору:

– делать всё самой или позволить всему сгореть.

Сегодня я выбираю первый вариант.

– Тесто, – говорю сама себе, – держись. Мы вместе.

Телефон вибрирует. Вижу сообщение от Антона:

«Я все еще дома у Вани. Зайдешь?»

– Конечно, – отвечаю я. – Потому что что может быть лучше, чем проверка взрослых мужчин, которые не могут выйти на работу, и администратора караоке в одной квартире?

Я готовлю пиццу. Сыр летит почти так же, как мысли: хаотично, но весело.

Томаты разлетаются по столу, тесто капризно шевелится, а я шепчу себе:

– Если сгорит, будем есть с юмором.

Через час я уже была на пороге квартиры Ивана, сжимая в руке пакет контейнерами, в которые положила свеже приготовленую пиццу. Ибо как говорила моя бабушка: "Идти в гости с пустыми руками, плохой тон" Дверь мне открыл Антон, судя по его лицу и покрасневшим глазам, посиделка у них проходила давно и на славу. Через 10 минут приветствий, наконец-то я смогла присесть за стол. Виски оказался коварным: сначала мягкий, потом дерзкий – как люди в этой комнате. Я сидела на диване и наблюдала, как Иван делает вид, что он хозяин вечера, а на самом деле просто рад, что у него дома кто-то живой. Антон сел слишком близко. Я заметила это сразу, но решила не отодвигаться чисто из спортивного интереса, и нашей… Хм надеюсь взаимной симпатии друг к другу

– Ты знаешь, – сказал он и обнял меня за плечи так, будто репетировал это перед зеркалом, – с тобой легко.

Ага, конечно, подумала я. Особенно после виски.

– Легко – это когда дверь на себя, – ответила я. – А тут пока что толкают.

Он засмеялся, взял меня за руку. Ладонь тёплая, хватка уверенная, но в глазах – лёгкая паника, как у человека, который сам не понял, что только что сделал.

– Будешь моей девушкой? – выдал он вдруг.

Я сделала глоток и посмотрела на него внимательно.

– Антон, ты сейчас предложил это так, будто оформляешь подписку. Пробный период есть?

Он хотел что-то сказать, но тут телефон зажужжал. Он взглянул на экран – всё, спектакль пошёл. На экране светилось имя Анжела. Я даже не сразу спросила – просто улыбнулась.

– Интересно, – протянула я. – Судя по твоему лицу, Анжела не зовёт обсуждать погоду.

Он сбросил звонок слишком быстро.

– Да это просто подруга, – сказал он поспешно. – Позвала еще днем гулять. Ничего такого. Если тебе не нравится, я могу с ней не общаться. Вообще их две сестры, они лесбиянки, поэтому мне там ничего и не светило.

Вот тут я чуть не рассмеялась вслух.

– Подожди, – сказала я. – Мы знакомы… сколько? Всего неделю? А ты уже готов вычеркнуть «просто подругу»?

– Ну да, – пожал он плечами. – А что?

– Ничего, – я посмотрела на него поверх стакана. – Просто впечатляет. И немного настораживает.

Иван философски прокомментировал:

– Запомни, Лика. Если мужчина говорит «я могу с ней не общаться» – значит, общаться там есть о чём.

Я не успела ответить, потому что дверь распахнулась, и в квартиру зашла

Анатолия – администратор караоке. Лицо у нее было злое и уставшее.

– Так, – сказала она. – Кто из вас первый устроил драку на предыдущей смене? Будем поднимать камеры и все просматривать

– Это был не я, – автоматически сказал Антон.

– А я и не сомневалась, – Анатолия окинула нас взглядом. – Тут и без пения всё ясно.

Она посмотрела на меня, потом на Антона, потом снова на меня – с сочувствием.

– Если что, – сказала она, – караоке работает до пяти. А драмы – круглосуточно.

Антон всё ещё держал меня за руку.

– Так что? – спросил он тихо.

Я усмехнулась, аккуратно высвободила пальцы и ответила:

– Антон, давай сначала хоть познакомимся нормально, а потом уже будем думать про «встречаться».

– То есть шанс есть? – с надеждой спросил он.

– Есть, – кивнула я. – Но он сейчас примерно как у Ивана отрезветь за полчаса

– Я всё ещё здесь! – возмутился Иван.

Я сделала ещё один глоток и подумала, что вечер определённо удался. Даже если завтра будет стыдно.

Глава 6. Утро, когда телефон громче совести

Проснулась я от ощущения, что во рту ночевал ковёр. Или Иван. Разницы особой не было. Голова гудела, как караоке-микрофон после падения, а в висках кто-то настойчиво играл соло на барабанах. Первой мыслью было: никогда больше. Второй: где мой телефон. Телефон нашёлся под подушкой. Видимо, я спала с ним в обнимку – надёжнее, чем с Антоном.

Открываю сообщения.

Куча сообщений от знакомых, начальства, друзей. Глазами нахожу от Антона

«Доброе утро. Ты жива?»

Я усмехнулась. Очень романтично. С заботой и лёгкой паникой.

«Физически – да. Морально – под вопросом. А ты?»

Три точки. Думает. Или стонет.

«У меня ощущение, что вчера я пел. И это самое страшное».

«Подтверждаю. Анатолия плакала. Не от счастья».

«Вот видишь, я произвёл впечатление».

Я перевернулась на другой бок. Голова тут же выразила протест.

«Произвёл, да. У некоторых травмы на всю жизнь».

Снова пауза.

«Слушай… я вчера не нёс ерунду?»

Ах вот оно, подумала я. Утреннее покаяние подъехало.

«Зависит от того, считаешь ли ты фразу “я могу не общаться с Анжелой” ерундой, и сильные приставания к моей тонкой романтичной натуре».

Ответ пришёл быстро.

«Чёрт. Я так и знал».

«Спокойно. Это было… познавательно».

«В смысле плохо или в смысле ты теперь знаешь, что я идиот?»

Я хмыкнула и медленно села. Мир покачнулся, но остался.

«В смысле ты честный идиот. Это редкий подвид».

Три точки. Дольше обычного.

«Звучит как комплимент, но мне страшно».

«Правильно. Мне тоже».

Он прислал стикер с человеком, который держится за голову. Очень в тему.

«Можно я заглажу вину? Кофе, еда, молчание? Я умею молчать. Недолго».

Я посмотрела на время. Потом на стакан воды рядом с кроватью. Потом снова на телефон.

«Молчание – это сильное предложение. Надо подумать».

«Я готов подождать. Даже трезвым»

Я улыбнулась. Чуть-чуть. Осторожно, чтобы не заболела голова.

«Ладно. Кофе. Но если ты начнёшь петь – я уйду».

«Клянусь Анжелой, я буду тихим».

«Осторожно. Это уже опасная клятва».

«Тогда клянусь Анатолией».

Вот тут я рассмеялась. И сразу пожалела, но всё равно рассмеялась.

Кажется, утро начиналось не так уж плохо. По крайней мере, смешно.

Я ставлю чайник. Это всегда мой способ не паниковать.

Если я ставлю чайник – значит, ситуация ещё поддаётся быту.

Дима сидит на полу и сосредоточенно катает машинку по моему тапку.

– Би-би, – сообщает он.

– Да, – киваю я. – Би-би. Очень символично.

Голова гудит не как после праздника, а как после неправильного решения, которое ты ещё не успел осознать. Похмелье сегодня не физическое. Оно моральное. Такое, которое говорит: «Ты не больная. Ты просто всё понимаешь». Телефон лежит на столе. Экран тёмный. Но я чувствую его присутствие, как чувствуют человека в комнате, даже если он молчит.

– Мам, – говорит Дима и смотрит на меня серьёзно. – Ба.

– Я тоже, – отвечаю честно. – Очень ба.

Я наливаю себе воду. Потом ещё одну. Потом смотрю на кофе и думаю, что мы с ним сегодня не союзники.

– Не сейчас, – говорю я кружке.

Кружка молчит. Она мудрая. Дима тянет ко мне руки. Я беру его на колени.

Он тёплый, тяжёлый и абсолютно уверен, что мир в порядке. И в этот момент он, конечно, прав.

– Знаешь, – говорю я ему, – взрослые иногда делают странные вещи.

– Ба?

– Да. Особенно когда считают, что всё под контролем.

– Ба-а-а, – сочувственно тянет он и кладёт голову мне на плечо.

Вот. Лучшая терапия. Без лицензии. Телефон вибрирует. Коротко. Как будто извиняется.

Антон:

«Мне стыдно».

Я смотрю на сообщение.

Не отвечаю. Потому что «мне стыдно» – это начало разговора, а не его решение.

Дима тем временем решает, что мой нос – кнопка.

– Пи! – радостно сообщает он и нажимает.

– Осторожно, – предупреждаю я. – Это экстренная связь с реальностью.

Он смеётся. Громко. Так, как умеют только дети и люди, которым ещё не приходилось объяснять свои поступки.

Я снова беру телефон, и набираю:

«Ты жив?»

Ответ приходит быстро. Слишком быстро. Как будто он ждал разрешения.

«Да. Уже. Очень да».

«Это хорошо. Потому что дальше будет разговор».

Пауза.

Я почти вижу, как он читает это сообщение. Как вздыхает.

Как понимает, что шутки закончились, но истерики не будет.

«Я понимаю».

Я откладываю телефон. Не потому что нечего сказать. А потому что сейчас важнее другое.

– Мам! – требует Дима.

– Что?

– Сок.

– А если воду?

– Неть.

– Ты уверен?

– Ба.

– Отлично, – киваю я. – Тогда переговоры провалились.

Мы пьём сок.Точнее, он пьёт сок, а я смотрю и думаю, что в этой кухне сейчас всё честнее, чем в любой взрослой переписке. Здесь никто не делает вид, что «немного задержался».

Через полчаса мне становится легче. Похмелье отступает, как человек, который понял, что его всё равно раскусили. Я снова беру телефон.

«Я не злюсь».

И это правда. Злость – это когда ждёшь. А я не ждала. Я просто наблюдала.

Антон:

«Это хуже».

Я улыбаюсь.

– Умный мальчик, – говорю вслух. – Опасный.

«Это честнее».

Он долго не отвечает.

И это правильно.

Потому что быстрые ответы – это защита.

А сейчас защита не работает.

Дима тем временем приносит мне книжку. Открывает на середине.

– Тут, – говорит.

– Опять с середины?

– Ба.

– Ладно. Это наш стиль.

Я читаю вслух, путая слова, потому что голова ещё не совсем вернулась.

Дима слушает внимательно, как будто это лучшая литература на свете.

Возможно, так и есть. Телефон снова вибрирует.

Антон:

«Я не оправдываюсь. Я облажался».

Я смотрю на экран и думаю, что взрослые мужчины редко пишут это без «но». А он написал. Без продолжения. Без попытки спасти лицо.

«Спасибо за точность».

И это тоже правда.

Я не знаю, что будет дальше.

И, честно говоря, сегодня мне это не нужно.

Сегодня мне нужно:

– чтобы ребёнок поел,

– чтобы голова перестала шуметь,

– чтобы никто не врал – даже себе.

Дима засыпает днём, положив ногу мне на живот. Я лежу и смотрю в потолок. Потолок всё ещё насторожен, но уже без паники. Я думаю: возможно, взрослость – это не когда всё правильно. А когда ты умеешь проживать кривые утра без истерик, без самообмана и без желания срочно всё исправить. Иногда достаточно просто поставить чайник. И не делать вид, что похмелья не было.

На работу я прихожу чуть раньше. Это не из ответственности. Это чтобы Лена не успела спросить «ну как». Магазин ещё полупустой, полусонный. Полки блестят так, будто у них всё получилось. Мне бы их уверенность.

– Доброе, – говорит Лена, не поднимая глаз.

– Давай без прилагательных, – прошу я.

– Поняла, – кивает она. – Ты чай будешь или сразу в работуl?

– Чай. Работа— потом.

Я ставлю сумку под кассу. Касса смотрит на меня с уважением. Мы давно друг друга не обманываем.

– Ты вчера… Вы с ним?… – начинает Лена.

– Нет, – сразу говорю я.

– Всё, молчу.

– Спасибо. Это мой любимый формат поддержки.

Мы открываемся. Заходит первая женщина – идеальная, собранная, как будто она не живёт, а проходит кастинг.

– Мне что-нибудь для свежести, – говорит она.

Я смотрю на неё. Потом на себя.

– Вам – для лица или для жизни?

Она моргает.

– Для лица.

– Тогда без обещаний, – киваю я. – Только честный эффект.

Лена отворачивается. Я вижу, как у неё дёргается плечо. Смех у нас тут считается профессиональной деформацией.

– А вы сами чем пользуетесь? – спрашивает женщина.

Я думаю секунду.

– Иронией, – отвечаю. – Очень экономично.

Она уходит с кремом и лёгким сомнением. Хороший результат.

– Ты сегодня опасная, – говорит Лена.

– Я сегодня без фильтров.

– Надолго?

– До первой истерики клиента.

Подходит девочка. Лет семнадцать. Смотрит на помады, как на судьбы.

– Мне нужна такая… – она замолкает.

– Чтобы бывший пожалел? – подсказываю я.

Она широко улыбается.

– Да.

– Тогда вот эта. Но предупреждаю: работает не всегда.

– Почему?

– Иногда они и правда бывшие не зря.

Девочка смеётся. Берёт помаду. Спасибо, говорит. Как будто я ей не товар продала, а мысль. Телефон в кармане вибрирует. Я не проверяю. На работе у меня правило: если это может испортить лицо – подождёт.

– Ты изменилась, – говорит Лена, когда покупателей нет.

– Я просто перестала объяснять.

– И как?

– Освобождает. Но ненадолго.

Заходит женщина с усталым лицом. Очень знакомым.

– Мне бы что-нибудь… – она делает паузу. – Чтобы не так видно было.

– Что именно?

– Всё.

Я протягиваю ей тональный крем.

– Это не сотрёт, – честно говорю я. – Но сделает тише.

– Мне подойдёт.

– Всем нам подойдёт.

Она смотрит на меня внимательно.

– Тяжёлое утро?

– Нормальное, – отвечаю я. – Просто без иллюзий.

– Это хуже похмелья, – кивает она.

Когда она уходит, Лена молчит.

Потом говорит:

– Ты сегодня как будто всех ненавидишь.

– Нет, – отвечаю. – Просто себя не прячу.

К обеду я устаю. Но это нормальная усталость. Рабочая. Та, от которой не хочется исчезнуть. Я стою за кассой, поправляю флаконы, слушаю, как магазин живёт. И думаю, что, возможно, взрослость – это не когда всё понятно.А когда ты приходишь на работу, делаешь своё,шуткуешь, не врёшь и не ждёшь, что кто-то срочно всё исправит. Иногда достаточно просто быть на смене. И выглядеть примерно так, как есть. После обеда в магазине всегда наступает странное время. Покупателей меньше, мыслей – больше. Косметика стоит на полках и делает вид, что она просто предметы, а не обещания. Я перекладываю коробки. Одну и ту же – третий раз. Лена смотрит, но ничего не говорит. У нас негласный договор: если человек перекладывает одно и то же – значит, внутри идёт процесс. И он идёт. Год назад у меня были отношения. Я редко их так называю. Слишком взрослое слово для того, что начиналось легко и не обещало последствий. Он был на десять лет младше. Я знала это сразу. И сразу же решила, что я справлюсь. Он работал по иронии судьбы как и Антон в охране караоке. Спокойный, собранный, с этой особой выдержкой людей, которые каждую ночь видят чужие эмоции в избытке и поэтому свои держат при себе. При этом отличался взрывным и веселым характером. Лена ставит коробку рядом со мной.

– Ты опять ушла, – говорит.

– Ненадолго.

– В прошлое?

– Да. Там прохладно.

Он был простым в хорошем смысле. Не требовал объяснений. Не разбирал слова на части. Я рядом с ним делала меньше выводов и больше жила. Самое странное – возраст почти не чувствовался. Он проявлялся не в цифрах, а в темпе. Я всегда была на шаг впереди. Не потому что умнее. Потому что уже знала, чем это обычно заканчивается. Мы не ссорились. Не выясняли. Просто в какой-то момент пошли разными дорогами. Без трагедии. Без «если бы». Сказала бы я, но нет Мы выясняли отношения каждую неделю. Потом страстно мирились и все по кругу. А вот то что пошли разными дорогами это верно, без преуменьшения. Я беру флакон, ставлю его ровно. На нём написано что-то про вечную молодость. Смешно. Самое трудное началось потом. Когда я уехала в отпуск. Ничего не обещала. Ничего не начинала заново. Он звонил по видеосвязи. Часто. Как будто расстояние можно было закрыть экраном.

– Ты где сейчас? – спрашивал он.

– У моря.

– Покажи.

– Вот.

– Красивая.

Я улыбалась. Иногда искренне. Иногда из вежливости. Он звонил вечером. Утром. Как будто проверял: я всё ещё есть.

– Ты скучаешь? – спрашивал он однажды.

Я смотрела на своё лицо в экране. Отдохнувшее. Спокойное.

– Я привыкла, – ответила я.

Это был честный ответ. И он всё понял.

– Ты жалеешь? – тихо спрашивает Лена.

Я думаю.

– Нет. Я благодарна.

– За что?

– За то, что это было. И за то, что не тянулось.

В магазин заходит покупательница. Я возвращаюсь за кассу. Надеваю рабочую улыбку. Она лёгкая. Привычная.Прошлое больше не тянет. Оно просто иногда напоминает: я умею быть разной. И я умею отпускать. И, пожалуй, это тоже форма взросления. Телефон лежит экраном вниз. Я знаю, что там. Даже не смотря. Антон не похож на него. И всё равно чем-то совпадает. Это всегда раздражает больше всего. Я замечаю это не сразу. Не в словах. В паузах. В том, как Антон молчит после сообщений. Как будто ждёт, что я сама продолжу разговор. Точно так же как парень из прошлого когда-то ждал звонка. Видеосвязи. Подтверждения, что связь ещё есть. А потом он погиб, а я собирала себя из остатков того, через что можно было сказать "Я здесь, я жива".

Лена смотрит на меня поверх коробок.

– Он?

– Да.

– Новый или старый?

– Опасный тип. Похожи.

Я улыбаюсь. Потому что это правда. Они разные по возрасту, голосу, жестам. Но у обоих есть эта странная потребность – быть рядом, даже когда рядом нельзя. Антон пишет редко. Но так, что сообщение остаётся. Как невыключенный свет. Я держу дистанцию, как человек, который уже знает, чем заканчиваются разговоры без точки.

– Ты опять всё чувствуешь заранее, – говорит Лена.

– Я просто помню, – отвечаю я. – Это быстрее.

Телефон вибрирует. Я беру его в руки.

Антон:

«Ты сейчас на работе?»

Я смотрю на полки. На отражение в зеркале. На свои руки – спокойные.

«Да».

Он печатает. Стирает. Печатает снова.

«Я не хочу мешать».