- -
- 100%
- +
Дом стонет от ударов по стенам и треска ломаемой мебели. Пять лет — слишком маленький возраст, чтобы осознать происходящее, но достаточный, чтобы навсегда запомнить этот запах страха. Моё дыхание прерывистое, пальцы впиваются в плюшевого зайца. Я слышу грохот, рёв, и крик отца: «Прячься, Мира!»
Тени за окном — их слишком много: массивные, лохматые, перекрывают весь свет. Лишь клочья зеленого, уродливого света факелов выхватывают из тьмы мелькающие горбатые силуэты.
Я, рыдая, втискиваюсь в узкий шкаф для белья в коридоре, прикрывая дверцу. Сквозь щель видны лапы — мохнатые, с когтями, которые оставляют на полу вязкие, темные отпечатки. Они двигаются стремительно, неестественно, шаркая когтями.
Они хрипят, воют, клацают зубами. Но один звук разрезает хаос — резкий, свистящий щелчок, будто кто-то бьет плетью по воздуху.
Потом я вижу того, кто вломился в дверь гостиной. Он больше других. Шерсть на его горбу сваляна и более темная. Его движения продиктованы не слепой яростью, а какой-то целенаправленной жестокостью. Морда — не собачья, и не волчья, а какая-то неправильная, с вывернутой челюстью — поворачивается в мою сторону. Глаза, словно догорающие угли, кажется, на мгновение заглядывают в щель, за которой прячусь я.
Я замираю, перестав дышать.
Он издает свистящий щелчок, и пара других тварей направляются в коридор. Я замечаю, как мой отец с коротким окровавленным мечом в руке, бросается им наперерез. Но в сравнении с этими горами мышц и шерсти, он слишком хрупкий. Он атакует, отвлекая их от коридора, от шкафа.
Мама что-то бросает в одного из Морфов — большую масляную лампу. Она разбивается, и на мгновение всё озаряется желтым живым пламенем, которое тут же было затоптано.
Я вижу, как тот, большой, бьет отца лапой. Раздается ужасный, влажный хруст. Отец падает, но его рука еще тянется, цепляясь за ногу чудовища.
В отчаянии, мама кричит что-то в темноту, тем, кто держит зловещие зеленые факелы: «Не трогайте их! Это моя вина! Заберите меня!»
Большой Морф оборачивается и прыгает в ее сторону. Мама исчезает из поля зрения, сбитая с ног. Раздается короткий, обрывающийся звук.
В горле застревает мой собственный крик, но не вырывается наружу — остается беззвучным, судорожным спазмом. Я выпадаю из сна с оглушительным звоном в ушах. Тело покрыто ледяным, липким потом, простыня скручена в жгут.
***
Пальцы дрожали, когда я застёгивала пряжку плаща. Я не просто проснулась — я вырвана. И этот запах… боги, запах мокрой псины все еще стоит в ноздрях, смешиваясь с лавандой. Не понимаю: он реален или это снова игра разума?
Горбатые твари, зеленое пламя, последний крик матери… Я вдохнула резко, будто вынырнув из воды. Нет. Не сейчас.
Часовня. Надо добраться до часовни. Там мне станет легче.
Коридоры замка ночью превращались в лабиринт теней. Лунный свет, пробивавшийся через окна, рисовал на стенах причудливые узоры — то ли руки, то ли ветви деревьев, тянущиеся ко мне.
Я прижималась к холодным камням, сердце колотилось так громко, что, казалось, разбудит весь замок. Нельзя, чтобы меня поймали…
Дверь часовни скрипнула, словно стон старухи. Пыль заплясала в лунных лучах, оседая на фресках, где Люмина прижимает к себе испуганного ребёнка.
Лунный свет лился сквозь трещины в витражах, рисуя на полу призрачные узоры. Я прижала ладони к холодному камню алтаря, пытаясь унять дрожь в пальцах. Запах ладана давно выветрился, оставив после себя лишь затхлость забвения и пыль, кружившую в лунных лучах, как пепел сожжённых надежд.
— Почему ты позволяешь этому происходить? — прошептала я статуе богини. Её мраморные глаза смотрели сквозь меня, пустые, как обещания герцогини.
Где-то за спиной скрипнула дверь. Я вздрогнула, но не обернулась — узнала его шаги ещё до того, как голос разорвал тишину:
— Думаешь, боги придут, чтобы утешить тебя?
Хогард. Конечно Хогард. Его тень легла на фреску Люмины, исказив лицо богини в гримасу.
— С чего ты взял, что я ищу утешения? — Я обернулась, гордо вскинув подбородок.
Он стоял в двух шагах, скрестив руки. Доспехи блестели под луной, делая его похожим на статую — холодную, бесчувственную.
— Ты ищешь то, чего нет. Как ребёнок, тянущийся к звёздам.
Его слова должны были ранить, но вместо этого — лишь раздражали. Словно хотел пронзить мечом, но уколол иглой.
— Какого черта ты здесь делаешь? — я сделала шаг вперёд, и он невольно отступил. — Пришёл, чтобы напомнить, что сострадание — слабость?
— Чтобы предотвратить очередной безрассудный поступок, — он скрестил руки на груди. — Думаешь, герцогиня забудет про твой вчерашний срыв?
Срыв. Словно попытка помочь — преступление. Я сжала кулаки, ногти впились в ладони. Герцогиня может и забудет, а вот герцог — никогда. Но речь сейчас не об этом.
— Так ты это назвал — срывом?! — вырвалось громче, чем планировалось. — Ты видел их, Хогард! Та женщина… рыдала, будто её рвут на части. Я хотя бы попыталась! А ты стоял, словно статуя!
Он напрягся, челюсть задвигалась под кожей.
— Я выполняю долг. Как и ты должна.
— Долг? — я засмеялась, и звук вышел горьким, чужим. — Их долг — забирать детей для богов, а наш — смиренно молчать?
Он двинулся ко мне, вдруг оказавшись так близко, что я почувствовала тепло его дыхания и тот самый, едва ощутимый аромат сладковатой древесины и освежающего цитруса. Его глаза вспыхнули — нет, не гневом, а чем-то глубже, диким и раненым.
— Ты не знаешь, что значит терять всё! — Сказал он так, словно видит во мне лишь избалованную девчонку, живущую свою лучшую жизнь. Острая боль, словно кинжал, резанула сердце, прежде чем оно с гулом ухнуло вниз. Челюсти сжались, взгляд заледенел.
— О, поверь мне! Я знаю. — Твердо произнесла я. Горло саднило, будто слова превратились в осколки стекла и царапали мою плоть изнутри, слетая с губ. — Я потеряла любимых родителей. Потеряла детство. Счастье. Свободу. Возможность любить и выбирать своё будущее! И я обязана служить высшей, понятия-не-имею-какой, цели, во имя, хрен-знает-чего! Так что не смей обращаться со мной как с наивным ребенком! — Выпалила я, тяжело дыша. Воспоминания о кошмаре и событиях той злополучной ночи новой волной боли сковали сердце. Вдобавок ко всему, только что я обнажила свои чувства перед Хогардом, и теперь ощущала себя голой на ветру.
Лунный свет освещал его лицо-маску, но глаза… Боги, почему я раньше не замечала? В них была та же боль, что грызла меня. Горе, густое и глубокое, как смола, и гнев, острый, как зазубренный клинок.
— Я потерял сестру, — произнес Хогард после секундного молчания.
Воздух вырвался из лёгких, будто он ударил меня в грудь. Слова повисли между нами, хрупкие, как лёд на весеннем озере.
— Как она погибла? — прошептала я, хотя знала: спросить значило переступить незримую черту.
Хогард отвернулся, устремив взгляд в темноту.
— Засада. Мы были… — он сжал зубы, переформулируя. — Она верила, что можно договориться с врагами. Я пытался её остановить.
— И ты винишь себя, — сказала я, и это не было вопросом.
Он засмеялся — горько, как будто глотал осколки стекла.
— Вина — непозволительная роскошь для таких, как я.
— Думаю, ты слишком плохого мнения о себе.
— Ты слишком много думаешь, принцесса.
— А ты недостаточно, — фыркнула я, и, скрестив руки на груди, отвернулась.
Слова Хогарда: «ты слишком много думаешь», — повисли в воздухе. Привычно колючие, но теперь в них слышалось что-то иное. Не просто отстраненность или раздражение, а усталое эхо собственных мыслей, отраженное в каменном колодце его души. Мы оба заперты в своих крепостях вины и долга, только стены у нас разные.
Я вновь посмотрела на него — не на доспехи, сверкающие холодом под луной, не на сжатую челюсть воина, а на тень в его глазах. Ту самую тень, что я увидела мгновение назад. Тень потери, которая грызла и его изнутри, как грызла меня все эти годы.
Почему-то захотелось прервать угрюмое молчание. Но вместо слов я сделала шаг. Не вызов, не попытка оттолкнуть или заставить отступить, как раньше. Просто… шаг ближе. К человеку, который тоже знал, каково это — чувствовать себя виноватым за то, что выжил. За то, что не смог спасти.
Лунный свет упал на его переносицу, высветил тонкую сеть морщин у глаз — следы не только битв, но и бессонных ночей, полных тех же вопросов, что мучили меня.
— Ты тоже размышляешь об этом, Хогард? — прошептала я, и голос звучал чужим, лишенным прежней ярости, просто… усталым и правдивым. — Размышляешь о том, что можно было сделать иначе? О том, как спасти тех, кого уже не вернуть? Или… как не дать забрать следующих?
Он не ответил. Не отступил. Его взгляд, обычно острый, как клинок, смягчился, стал глубже, будто вглядывался не в меня, а в отражение собственной боли, внезапно узнанной в другом. Тишина часовни сгустилась, но теперь она была не враждебной, а тяжелой, как воздух перед грозой, когда напряжение вот-вот разрешится чем-то неизбежным.
Потом он опустил глаза, будто снимая маску, хоть и на миг. Его ладонь непроизвольно сжалась, а потом разжалась — жест, полный немого вопроса и признания.
— Прин… — начал он, и в этом слове, обычно звучавшем как холодное напоминание о дистанции, вдруг послышалось что-то неуверенное, почти человеческое. Он запнулся, искал слова. — Мира… — поправился он тихо, и мое имя на его устах прозвучало как ключ, поворачивающийся в заржавевшем замке. Не примирение, нет. Но… признание. Признание того, что я — не просто обязанность или символ, а живая рана, как и он.
Я не улыбнулась. Не кивнула. Но напряжение в плечах, копившееся годами, слегка ослабло. Воздух все еще пах пылью и пеплом, но сквозь него пробивался едва уловимый аромат его кожи — древесина и цитрус, странно теплый и живой. Он стоял так близко. И впервые его близость не вызывала желания отпрянуть или ударить. Она была… просто фактом. Тяжелым, неудобным, но общим.
— Нам нельзя здесь оставаться, — сказал он наконец, голос стал глуше, лишившись привычной стали, но обретя новую твердость — не приказа, а предостережения союзника. — Герцогиня… и другие. Они не спят.
— Знаю, — ответила я со вздохом, и мои слова тоже были лишены прежнего вызова. Была лишь усталая решимость. Но теперь я знаю, что я не одна в этой темноте.
Я встретила его взгляд. В карих, почти черных в полумраке глазах не было ответной улыбки. Но была тень чего-то нового. Еще не доверия. Но… уважения? Понимания? Признания, что наши крепости стоят на одной и той же проклятой земле? Да. Именно это. И в этом признании, в этой тихой общности потерянных душ, лед не треснул, пока нет. Он просто… перестал быть таким абсолютно непроницаемым. По нему пошли первые, почти невидимые трещины. И сквозь них подул ветер перемен. Холодный, резкий, но живой.
— Идем, — просто сказала я, поворачиваясь к двери. И на этот раз, когда его шаги зазвучали за моей спиной, это не было преследованием. Это было сопровождением. В ту же неизвестность. Но уже не в одиночку.
Глава 7
Холод утра впивался в кожу острыми зубцами, несмотря на плотную ткань камзола. Воздух над замковым тренировочным двором звенел от ударов стали о сталь, грубых выкриков инструкторов и тяжёлого дыхания учеников. Я стояла у стены арсенала, будто прикованная, наблюдая, как Хогард отрабатывает приёмы с двумя старшими оруженосцами.
Рядом, чуть вполоборота ко мне, неотлучно находилась Дафна. Моя тень, подруга, камеристка и — по воле герцогини — негласный наблюдатель. Ее теплые карие глаза с беспокойством скользнули с Хогарда на меня.
Его движения были безжалостно эффективны, лишены изящества, но полны сокрушительной силы. Меч в его руке казался не инструментом, а продолжением воли — холодной, неумолимой.
— Он сегодня особенно… острый, — прошептала Дафна, поправляя складки своего платья. Ее голос был тихим щебетом птицы, пытающейся не привлечь внимания ястреба. — Как будто сам воздух вокруг него режет кожу. Ты в порядке, Мира? После вчерашнего… в часовне?
Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. В голове все еще стоял запах пыли часовни и едва уловимый шлейф древесины и цитруса. И его голос, назвавший меня по имени. Мира.
Дафна знала, что я уходила ночью, знала, что вернулась взвинченной, но глубину того разговора в часовне я унесла с собой, как спрятанный клинок. Слишком хрупким, слишком личным оно было. Я сжала кулаки, стараясь прогнать наваждение. Глупости. Одна полуночная исповедь в лунном свете ничего не меняла.
— Все в порядке, Даф, — наконец выдавила я. — Просто… мысли.
Хогард закончил упражнение резким выпадом, заставив одного из оруженосцев пошатнуться. Без единого слова, лишь кивком отпустил их. Те отступили, вытирая пот со лбов, с явным облегчением. Хогард повернулся, его взгляд скользнул по двору и… задержался на мне. Не дольше секунды. Но в этой секунде не было привычного холодного оценивания или презрения. Было… что-то тяжелое — напоминание. О ночи. О том, что мы оба носим в себе.
Я выпрямилась, подняв подбородок. Не позволю ему видеть моё смятение. Не позволю себе чувствовать эту глупую связь. Но сердце упрямо стучало чаще, чем следовало.
— Принцесса, — его голос прозвучал рядом неожиданно близко. Я даже не заметила, как он подошел. Дафна закашляла, застигнутая врасплох таким обращением Хогарда ко мне. — Ты наблюдаешь или собираешься присоединиться? — Вопрос был формальным, но в глубине его карих глаз мерцал едва уловимый огонёк — это что, вызов?
— Наблюдаю, — ответила я, чувствуя, как Дафна слегка напряглась рядом. — Учусь. Как превратить человека в бездушный механизм, выполняющий приказы. У тебя это явно получается мастерски.
Он не среагировал на колкость, лишь слегка напряг челюсть. Взгляд его стал жестче, но не вернулся к прежней ледяной стене. Он видел трещины во мне. А я видела их в нем. Это знание висело между нами невидимой тяжестью.
— Механизм не чувствует боли, принцесса, — произнес он тихо, так, чтобы слышала только я. Его пальцы сжали рукоять тренировочного меча, суставы побелели. — И не задает вопросов, на которые нет ответов.
Его слова ударили точнее любого клинка. Он имел в виду часовню. Мои вопросы к богине. Его молчаливую боль о сестре. Мы оба были далеки от бездушных механизмов. Мы были ранеными зверями в клетке долга.
— Может, и нет ответов, — прошептала я, глядя ему прямо в глаза, игнорируя любопытные взгляды пары стражников у ворот и взволнованный — Дафны. — Но молчать — значит соглашаться. Разве не так?
В его глазах промелькнула тень — то ли гнева, то ли отчаяния. Я не успела понять. Он резко отвёл взгляд.
— Соглашаться или выживать. Не у всех есть привилегия героического самоубийства, — бросил он сквозь зубы. Голос был низким, опасным. Но в нем не было прежнего презрения. Была горечь. Горечь человека, знающего цену выживанию. Не нужно было использовать дар, чтобы понять это.
Прежде чем я успела ответить что-то, что могло бы взорвать эту хрупкую грань, с верхней галереи двора донесся громкий, металлический скрежет и гулкие удары молота по наковальне.
Работа кузнецов, обычное дело. Но вместе с этим доносилось что-то еще… Знакомое. Слишком знакомое. Голоса пели — низкие, монотонные, натянутые как струна. Старинный похоронный плач Северных Холмов. Тот самый, что пели над телами моих родителей в тумане утра, последовавшего за ночью резни. Тот, что врезался в память пятилетней меня вместе с запахом мокрой шерсти, сырого мяса и этого проклятого зеленого отблеска факелов.
Воздух словно сгустился, сдавив горло. Я замерла, не в силах пошевелиться. В ушах зазвенело. Перед глазами поплыли пятна — вспышки того самого зеленого огня. Я увидела не тренировочный двор, а исцарапанные стены родительского дома, липкий и исчерченный когтями пол под босыми ногами… Мохнатые лапы, с когтями, оставляющими вязкие следы. Хриплое рычание и тот самый, режущий душу, свистящий щелчок…
«Прячься, Мира!» — эхом прозвучало в голове, сливаясь с похоронным напевом, который теперь казался насмешкой над теми, кто не успел спрятаться.
— Мира?! — испуганно вскрикнула Дафна, хватая меня за локоть, когда я резко отшатнулась, наткнувшись спиной на холодный камень. — Что с тобой? Ты белая как полотно!
Земля ушла из-под ног. Нет, не так. Ноги сами стали землей — тяжелой, ватной, непослушной. Дыхание перехватило, в груди колом встал ледяной ком. Звуки кузни, голос Дафны, собственное сердцебиение — все смешалось в оглушительный гул, поверх которого плыл тот самый похоронный напев. Он был не снаружи. Он был внутри черепа, вытесняя все мысли, кроме одной: «Они здесь. Морфы здесь. Или те, кто их послал».
— Хранитель! — голос Дафны дрожал от паники. Она вцепилась в меня сильнее, пытаясь удержать, но ее силы были ничтожны против нахлынувшего кошмара.
Хогард сдвинулся с места быстрее мысли. Он не бежал — он просто возник передо мной, его тело стало живым щитом между мной и остальным двором. Рука в железной перчатке твердо, но без грубости легла мне на плечо, поверх руки Дафны, фиксируя меня у стены. Прикосновение сквозь ткань было как удар реальности.
— Мириам, — его голос прорубил шум в голове, тихий, но неумолимо четкий, как удар клинка. — Смотри на меня.
Я рванула головой в его сторону, глаза широко распахнуты от паники, которая еще не отступила.
— Когти… — выдохнула я, голос сорвался в шепот. — И этот звук… щелчками… Ты слышишь? Они здесь? Они… они пришли снова? — Я сжала веки, пытаясь выдавить образ огромного горбатого силуэта, пылающих красных глаз, смотрящих в щель шкафа. Бессвязные слова вылетали сами, пропитанные детским ужасом, который прорвал все плотины взрослого контроля.
Он нахмурился, его карие глаза быстро просканировали двор, галерею, стражников у ворот. Ничего подозрительного. Песня продолжалась, монотонная и зловещая.
— Слушай мой голос. Только мой. Дыши, — приказал он, сам делая преувеличенно глубокий вдох, как бы показывая пример. Его близость, его твердый, низкий голос, прорезавший монотонность похоронного напева, начали пробиваться сквозь панику. — Глубоко. Медленно. — Он повторил вдох. Дафна, замершая рядом, смотрела на него широко раскрытыми глазами, полными немого вопроса и страха.
Я попыталась повторить. Воздух обжигал. Выдох. Еще вдох. Дрожь не прекратилась, но мир вокруг стал обретать четкие границы: холод камня за спиной, лицо Хогарда, шероховатость его перчатки.
— По одной минуте, — прошептал он, почти беззвучно, но так, что слова долетели до самой глубины. — По одной мысли. Фокусируйся на том, что здесь. На камне. На стали. На… — его взгляд на миг метнулся к моему плечу, где лежала его рука, а под ней — рука Дафны, — на точке опоры. Я здесь. Никуда не уйду. Ты в безопасности.
Его слова были твердыми, как команда, но привычной стали в них не было. Они были плотиной, которую он возводил между мной и моим кошмаром. И за этой плотиной я уловила не жалость, а яростное понимание пережитого мной хаоса.
Я уцепилась за его слова, за ощущение его руки, за его присутствие как за спасительную соломину.
Песня стихла, сменившись обычным грохотом кузни. Напряжение в моём теле начало медленно спадать, оставляя ледяную пустоту и жгучий стыд. Я опустила голову, чувствуя, как на глаза наворачиваются предательские слезы. Дафна осторожно обняла меня за талию, ее теплое дыхание коснулось щеки.
— Боги, Мира… Я так испугалась… — пролепетала она.
Я открыла глаза. Хогард всё еще смотрел на меня, его лицо было напряженной маской, но взгляд… в глубине его карих глаз не было осуждения. Он сделал шаг назад, восстанавливая дистанцию.
— Это был приступ паники, леди Дафна, — произнес он громче, формально, для ушей двора. — Вызванный какой-то старой травмой, судя по всему. Вы хорошо сделали, что поддержали леди Мириам. — Его тон был безупречно профессиональным, словно он только что провел учебную тревогу. Но Дафна, знавшая меня с детства, смотрела на него с новым, осторожным пониманием. Она видела, КАК он действовал. Видела искру чего-то еще в его глазах.
В этот момент на галерее появился герцог. Безупречный, холодный. Его взгляд, как ледяная игла, скользнул по нам: по мне, все еще бледной и прижавшейся к Дафне, по Хогарду, стоявшему навытяжку в безупречной стойке, по растерянному лицу Дафны.
— Мириам, — притворно заботливый голос герцога растекался по воздуху, отравляя его, словно яд. — Ты выглядишь… расстроенной. Я всегда считал, что такой юной леди не стоит наблюдать за жестокостью сражения. Неокрепший ум ещё не готов к такому испытанию. — Желудок скрутило от двуличия герцога. Забавно. Такая юная леди как я не должна наблюдать за жестокостью, зато всегда должна быть готова испытать её на себе. Захотелось плюнуть ему в лицо.
Дафна мгновенно сделала глубокий, безупречный реверанс, потупив взгляд.
— Ваша светлость, виновата я… Заговорила с Избранной о пустяках, отвлекла… Она просто резко встала, голова закружилась от утренней прохлады… — ее голос дрожал лишь чуть-чуть. Глаза герцога с наслаждением впивались в мою слабость.
Хогард оставался неподвижным, статуей из стали и льда.
Я выпрямилась, отстраняясь от Дафны на волосок, заставляя ноги не дрожать.
— Все в порядке, Ваша светлость, — мой голос звучал хрипло, но твердо. — Хранитель Хогард как раз напомнил мне о важности дисциплины и контроля. Даже над… минутной слабостью. И о цене невнимательности. — Я посмотрела прямо на герцога, вкладывая в последние слова весь скрытый смысл, понятный ему, мне и, возможно, Хогарду.
Губы герцога растянулись в ухмылке.
— Прекрасно. Дисциплина — наша защита. Хранитель, — он кивнул Хогарду, — продолжай блюсти порядок. Леди Дафна, не отвлекайте Избранную. У нее сегодня занятия с духовным наставником. Надеюсь, история нашего королевства придаст ей… устойчивости. — Он удалился, оставив за собой морозное безмолвие.
Я сглотнула. «Духовный наставник» — у меня бы язык не повернулся назвать жрицу Таланию этим словосочетанием. Герцог знает, как я ненавижу занятия с ней, и именно поэтому так тщательно следит, чтобы я ни одного не пропустила.
Дафна осторожно взяла меня под руку.
— Пойдем, Мира, — прошептала она. — Тебе нужно прилечь перед уроками…
Я кивнула, позволяя ей вести меня. Но перед тем, как повернуться, встретила взгляд Хогарда. Он смотрел на меня, его лицо все еще было маской. Но теперь я вижу, что в глубине карих глаз, в той самой «трещине», которую я научилась различать, горел не лед равнодушия, а сталь. Закаленная в огне его собственной боли. И что-то еще — молчаливое напоминание: «Держись. Минута за минутой».
— Идем, Дафна, — сказала я нарочито громко. — Дисциплина прежде всего.
Когда мы пошли к выходу, я чувствовала его взгляд на спине. Не тяжелый взгляд надзирателя. Скорее взгляд часового на посту. Стоящего на страже не только по приказу королевы, но и по какому-то другому, безмолвному договору, заключенному в пыли часовни и укрепленному утренней паникой у стены арсенала. Договору, свидетелем которого стала теперь и Дафна, даже не подозревая о его истинной глубине.