Северина

А потом Иван стал замечать, что в Светлане что-то изменилось. Она стала потягивать винцо. Иногда исчезала из дому даже при нём, никак не объясняя своё отсутствие. Иван это видел, но никак не реагировал, чтобы не портить семейные отношения. Вот и дождался, что застукал жену за неблаговидным делом на той же самой постели, на которой спал сам. Он и отнёсся к этому спокойно, так как внутренне уже оказался настроен к такому сценарию.

* * *

Северина опять стояла на берегу голышом, готовясь к утренней процедуре. Сегодня она знала, что с противоположного берега за ней никто не наблюдает, но всё равно смотрела туда. Появления солнца ещё ждать долго, поэтому влезать в воду девушка не торопилась, наслаждаясь утренней свежестью и слегка поёживаясь от прохладного воздуха. Она знала, что стоит только окунуться в воду, сразу станет теплее. Вода ещё не успела остыть, невзирая на утренние прохладные часы. Природа готовилась к осени, но всё шло своим чередом, медленно и по своему расписанию. Сегодня тумана не оказалось. Небо выглядело ясным и звёздным, хотя на блеклом фоне высыпали далеко не все звёзды, остальные, менее яркие, прятались где-то там, за атмосферой.

Утки плавали всё так же на середине, как и в прошлый раз – это их любимое место. Северина знала, что в том месте мелководье, глубина достигает едва ли полутора метров. Водоросли на мелком месте образовывали целые заросли, в которых водилось много всякого полезного корма для утиных желудков. Они ныряли и выискивали на корм лакомые кусочки. Имелось только одно неудобство, про которое утки знали, но проявляли в этом плане полную беспечность. Мелководье с травой являлось любимым местом для щук, которые охотились за рыбой, но иногда в пылу азарта уносили и птенцов у уток, нападая снизу из укрытия. Иногда вместо шести птенцов к осени оставалось только два. Остальные шли на корм ненасытным щукам, которые достигали иногда просто огромных размеров, настоящие крокодилы.

На противоположной стороне яркая полоска неба светлела и расширялась. Вот-вот должно появиться солнце. Северина знала, что оно осветит сначала вершины ёлок. В этот момент сразу станет совсем светло. А потом солнце покажется ярким огнём за деревьями, постепенно выползая кверху, повиснет на вершинах ёлок, но, не задержавшись, отделится и поползёт вверх.

Вдоль берега плыла ондатра. Она передвигалась от кочки к кочке, копошилась в траве и плыла дальше строго по определённому маршруту, совершая это путешествие каждое утро. Через некоторое время она поплывёт обратно тем же маршрутом, но иногда устремляется напрямик между мысочками, спрямляя путь.

Девушка с разбегу бултыхнулась в воду и поплыла, не оборачиваясь, от берега. Утки, испугавшись внезапного шума, поплыли в сторону от Северины.

Откуда-то взялись лебеди. Северина точно знала, что их не было всё лето. Теперь же, далеко от этого берега, плавала пара лебедей. Возможно, прилетели на кормёжку с другого озера. Озёр в этих местах множество, для птиц настоящее раздолье.

Северина плыла обычными размашистыми движениями, не чувствуя ни усталости, ни страха, ни какого-либо дискомфорта. Она чувствовала себя в воде так же, как рыба. Она здесь находилась дома. Могла бы, как утка, нырять и искать где-то в траве корм. Вся опасность исходила от людей, от их привычки чувствовать своё превосходство, быть охотником, агрессором. Людей боялось всё живое, пряталось в траву, в лес, в норы, на дно водоёма, лишь бы подальше уйти и не встретится с человеком.

Хозяин тайги, медведь, тоже избегал человека, без надобности старался с ним не встречаться. Только голод мог заставить его на человека напасть, причём схватка эта оказывалась не всегда в пользу зверя. Человек мог воспользоваться ружьём, ножом, рогатиной, поставить капкан или заманить зверя в яму, из которой уже не выбраться.

Девушка оказалась полностью погружена в свои раздумья и в этот раз почему-то не любовалась восходом солнца; спохватилась она, когда солнце висело над ёлками, ярко слепя глаза, когда Северина плыла навстречу. Оно отражалось от воды, и блики заставляли жмуриться, прикрывать веки. Пришла пора возвращаться. Девушка повернула назад к берегу, который сейчас освещён и стал ярко зелёным. Лето стояло с дождиками, трава не успела пожелтеть и пожухнуть, а заморозков пока не предвиделось. Лиственные деревья шелестели зелёными листочками, колыхавшимися от лёгкого утреннего ветерка.

Северина вышла на берег, не спеша обтёрлась полотенцем, подставляя тёплым лучам солнца все участки тела и наслаждаясь прикосновением лучей солнца и ветерка. Затем она нырнула в халат и почти побежала к жилищу. Сороки, как обычно, о чём-то радостно трещали, сопровождая её до дома. Ворона сидела на привычном месте. Увидев Северину, произнесла своё обычное «кар-р-р» то ли радуясь, то ли кого-то предупреждая о появлении человека.

Её встретил Кешка. Он сидел у калитки, глядел в её сторону и терпеливо ждал, когда она подойдёт. Животные привыкли получать корм по расписанию, знали это время и всегда находились на месте.

Северина выпустила кур, насыпала им корма и оставила пастись во дворе. Она знала, что кот не даст им убежать со двора. Он, как настоящий сторож, выполнял свою обычную работу. Тучку она тоже отпустила с привязи, оставив порезвиться во дворе. Собака дальше двора без разрешения не убегала. День ясный и солнечный набирал силу, обещая быть тёплым и приятным. Северина пошла переодеваться в свою обычную охотничье-фермерскую одежду.

Хозяйка беспокоилась: куда-то пропала рысь Косуха. Это жила рядом необыкновенная рысь с голубыми глазами, можно сказать – альбинос. Косуха Северине на глаза показывалась регулярно, больше она никому не доверяла, но последние несколько дней рысь не появлялась, куда-то исчезла и никто её не видел.

Северина нашла её маленькой – тогда она выглядела, как маленький котёнок. Куда делась её мать, никто не знал. Девушка принесла её в дом, напоила из соски молоком, которое животное с удовольствием высосало. Рысь прижилась, играла с Кешкой и Тучкой, не брезговала и курами, только боялась страшного петуха, держалась от него подальше. Будучи ещё маленькой, Косуха, гоняя кур по двору, не заметила, как подкрался петух и долбанул её своим страшным клювом. Ей было очень больно. Косуха отскочила, зашипела, но петух и не думал сдаваться, опять ринулся в атаку. Пришлось убегать Косухе, не смотря на то, что у неё имелось страшное оружие – когти. Про них она просто забыла. Самым близким другом у неё стала Северина, которая её кормила и поила. А потом рысь подросла и стала убегать в лес, но непременно возвращалась к дому, обходила нехитрое хозяйство, проверяла все ли на своих местах и опять убегала. Северина только выходила за калитку, как Косуха появлялась ниоткуда, обнюхивала её и сопровождала, держась на значительном удалении. Когда заимку посещали незнакомые люди, она никогда не показывалась на глаза, сидела где-нибудь на дереве и насторожённо наблюдала со стороны – не обидит ли кто-нибудь хозяйку.

Северина вышла за калитку и позвала Косуху, но никто не появился. «Странно», – подумала она, – «Косуха могла загулять, но сейчас для этого не сезон». В полном недоумении девушка вернулась назад в дом. Ей не хотелось терять верного друга, но о плохом она пока не думала. Охотников в лесу сейчас нет, посещают его редкие туристы да грибники. Зверей Косуха не боится, скорее они боятся её.

Николай Николаевич что-то мастерил. От дома он пока далеко не отходил, выжидал, чтобы окончательно поправиться. Через день-другой надо снова ехать за продуктами. Хлеб они покупали в магазине. Были годы, когда приходилось печь самим. Теперь же Северина занимается этим от случая к случаю, когда есть настроение и желание попробовать экзотических булочек и пирожков: с грибами, с морошкой, с черникой, с брусникой. Её умение на этом не ограничивалось, она всегда старалась внести в свои творения что-то новое. Иногда пекла кулебяки, благо рыбы для них имелось предостаточно.

Николай Николаевич последнее время редко улыбался. Настроение портил местный начальник ОБХСС Дерикуйко. Он стал часто наведываться и, как правило, не один, а с одним или двумя сопровождающими. Конкретно он ничего не спрашивал, но всё что-то ходил, вынюхивал, выспрашивал, даже проверял на ощупь. Последний раз заглянул даже в сарай и в баню. Его приходилось кормить и угощать, так как от угощения он никогда не отказывался, а, наоборот, напрашивался сам, да ещё просил и стопку налить. Одной стопкой, как правило, дело не заканчивалось. Он сидел за столом, развалившись на деревянном диване и, чавкая, облизывал жирные губы, нахваливал угощение и просил ещё, особенно свежую рыбу, да не какую-нибудь, а обязательно повкуснее и пожирнее. Уходил, держа всегда под мышкой свёрток с рыбой. Тем не менее, он всё равно что-то искал. В крепком хозяйстве Николая Николаевича за многие годы скопилось добра не мало. Он всю жизнь работал, не покладая рук, делал запасы на зиму, расширял своё хозяйство в расчёте на то, что Северина выйдет замуж, и они с мужем пожелают жить при нём.

В доме всегда водилась рыба, причём, и чир, и хариус, и форель. Всегда имелась и лосятина в любом виде, в том числе свежая, хранящаяся в надёжном леднике. К нему наведывались гости специально за рыбой, а чтобы хозяин не отказал, всегда что-нибудь с собой привозили для хозяйства. Он имел свою малогабаритную электростанцию, мотокосилку, что по тем временам являлось экзотикой. Простые люди этого на свою зарплату иметь не могли. Он имел трактор-трелёвочник, легковую автомашину, что тоже являлось большой роскошью, а также катер от организации, в которой в своё время работал; он имел много сетей, орудий труда, капканов и ловушек. Всегда в погребе стояли бочки с рыбой, мясом и другими заготовками. Возможно, кому-то не нравилось, что хозяин хутора имеет большое хозяйство, тогда, как тунеядцы и, так называемые, пролетарии едва сводили концы с концами.

Вот, очевидно, Дерикуйко и зачастил, он не выкладывал напрямую, что есть жалобы от населения; не говорил, что ищет, но непременно заглядывал при случае во все укромные уголки, не забывая и кормиться от крепкого хозяйства. Он единственный не привозил своего ничего и не дарил.

Дерикуйко оказался лёгок на помине. Только Николай Николаевич о нём подумал, как он появился у калитки в сопровождении двух милиционеров, одетых в форму.

– Привет, Завьялов! Рыбкой не угостишь?

– Да куда мне от тебя деться, если не угощу, всё равно выпросишь!

– Что-то ты обо мне плохого мнения. Я ведь спрашиваю по дружбе. Смотри, я даже со своей бутылкой пришёл, только мы эту пить не будем, по доброте своей угости фирменной наливочкой.

– Скажи прямо: что ты у меня ищешь?

– Да что ты, Бог с тобой, я ничего не ищу, ехали мимо, вот и заскочили, по старой дружбе!

– Волк овце тоже в дружбе клялся, – ответил Завьялов, – Северина! – крикнул он, – Съезди на озеро, проверь ловушки, может, щучка какая попалась!

– Хорошо, дедушка, – ответила Северина.

– Ну и невесту ты вырастил, красавица! Может, за меня замуж выдашь?

– Ты для неё старый и не справишься. Если что не так, она враз зуб выбьет.

– Ты же знаешь, где я работаю, чтобы справиться – у нас имеются свои методы.

– Нет, нам эти методы не подходят.

– Это я так. А ты всё же подумай.

– Северина сама решает с кем ей быть, я ей не указчик и не советчик.

– Ну-ну, – только и сказал Дерикуйко, – Ну так как, насчёт наливочки?

– А куда мне деться? Не вовремя вы, работы много. Садитесь вон за стол во дворе, по одной налью.

Николай Николаевич не стал выставлять всю бутыль, знал, что она опустеет довольно быстро. Он наполнил в доме графин и вынес самогон в графине.

– А ты знаешь, хозяин, что ведётся борьба с самогоноварением?

– На вас не угодишь: то наливай, то про борьбу. Вы определитесь, чего хотите. Я ничего не украл, что имею, всё нажито трудом.

– Смотри, какой обидчивый! Считай, что я пошутил, при нас можешь ничего не бояться.

Дерикуйко зачем-то ковырял носком сапога землю под деревом. Потом пошёл вдоль забора.

– Не ходи, у меня собака злая! – крикнул Николай Николаевич.

– Так она же на привязи!

– А вдруг сорвётся и покусает. Садись за стол, всё налито. Я выпью с вами только одну стопку, у меня много работы.

– Садись, садись! – Дерикуйко чуть не силой стал его усаживать, – Никуда не денется твоя работа.

– Не пойму я вас: то ли вы при исполнении, вон в форму облачились, то ли вы так по гостям ходите, и как мне с вами разговаривать? Вы же власть, значит, я не могу говорить всё, что думаю, тут же и арестуете.

– А ты не говори против власти.

– Я и не говорю, отношусь с уважением, за стол посадил. Вы тут пока наливайте, а я самовар поставлю, чтоб чайку свеженького. Северина приедет, рыбы привезёт, с собой дам.

– Дед, а я не пошутил насчёт сватовства, ты подумай.

– Эта тема закрыта. Я не решаю. Если влюбился, разговаривай с Севериной, но она может и кочергой проехать, не посмотрит, что милицейский начальник.

Завьялов ушёл на крыльцо, возился с самоваром, тянул время, чтобы не идти за стол. Не хотелось ему сидеть с ними за одним столом. Он знал, что Дерикуйко не только у него отоваривается, бывает он и в потребсоюзе, шарит по складам и в других организациях. Слух о нём ходит нехороший. «Другие милиционеры не в счёт», – размышлял хозяин, – «Он их просто не знает, да они и молчат, не лезут в душу со своими законами. А этому всё что-то надо. Глаза бегают, зыркают по сторонам. Если разобраться, чего ему в чужом хозяйстве высматривать? Социалистической собственности здесь нет, значит, ничего не похищено. Всё нажито своим трудом. Хозяйство, конечно, крепкое, большое, но это зависит от того, кто и как трудится. Если на диване лежать – ничего этого не будет. Всё построил сам, своими руками, немало денег заплатил за землю и потратил на взятки, иначе ничего бы не добился».

Не давали Завьялову землю у озера, говорили: «Живи, как все, в деревне или в городе». Он не хотел, как все, не любил беспорядок и грязь, клевету и подхалимство, беззаконие и хамство. Коммунисты и те облажались: сплошь бюрократы, подхалимы, взяточники; погрязли в волоките, кипах ненужных бумаг. Простому человеку в их кулуарах правды не найти. Завьялов решил жить отдельно, своим хозяйством, у него был маленький ребёнок, которого надо растить и воспитывать; и держать подальше от соблазнов и развязной городской публики. Овдовел Завьялов рано, пришлось самому тащить весь семейный воз: и стирать, и варить, и заниматься промыслом. Северина подросла, стала помощницей, научилась мало-помалу у него всему, что умел сам.

– Хозяин, – уже развязным голосом позвал Дерикуйко, – Самогон стынет! Что-то ты нас избегаешь.

– У меня хозяйство, жены нет. Кто же вам чай согреет?

– Садись, пока есть самогон, чай не нужен.

– Северина приедет, чаю захочет, за ребёнком пригляд нужен.

– Ребёнок? Этому ребёнку хороший мужик нужен, вроде меня.

– Для меня она ребёнок, – сказал, как отрезал Николай Николаевич, – А кто не уважительно отзовётся, на этот случай у меня есть оглобля.

– Ладно, ты не серчай, после поговорим, давай нам своего чайку, да мы поедем. Что-то маловата тара оказалась, дно показалось. Ты уж извини, водку мы возьмём с собой, в дороге пригодится.

Северина тащила в мешке улов. Мешок оказался увесистым, пришлось ей согнуться под его тяжестью.

– Неужели, дед, это всё нам! – воскликнул Дерикуйко.

– Разлопатило! А нам что же, не надо? – вопросом на вопрос ответил Николай Николаевич.

– Тогда, надеюсь, поделишься. В голодный год сочтёмся.

«Как же, ты сочтёшься!» – подумал Завьялов.

Он отдал большую часть улова, лишь бы незваные гости поскорее ушли.

– Как-нибудь навестим! – уходя, воскликнул Дерикуйко. Милиционеры молча двинулись за ним к калитке, унося в мешке улов.

– Северина, – сказал дед, – Ты бы лучше лишний раз этому прохвосту на глаза не попадалась, чую, что-то недоброе у него на уме.

– Хорошо, дедушка. С такими упырями, в случае чего, я знаю, как обращаться.

– Знать мало, против силы не попрёшь! У них власть! Закон тоже на их стороне.

Больше на эту тему они не разговаривали.

Ходили слухи, что на заимке Завьялова зарыт клад: золото и драгоценности – поэтому он там и живёт. Это распускались только слухи и выдумывали их люди с нечистой совестью, завистливые и жадные. Может быть, Дерикуйко и подпитывался этими слухами: не зря же он ковырял сапогом землю, пытаясь наверно напасть на след клада.

Золото у Завьялова имелось: золотое кольцо, оставшееся от жены и золотой кулон, который достался по наследству в своё время супруге. Он эти реликвии берёг и надеялся кулон подарить Северине на свадьбу. Таким образом, она вступила бы в законные права на владение им, как наследник.

Всю жизнь Николай Николаевич проработал в леспромхозе на сплаве леса. Водил плоты по широкой, но мелкой реке, которая и находилась-то от заимки всего в полутора километрах. Там он держал свой катер. Маленький лесной посёлок, застроенный на скорую руку бараками, приютил всех, кто не имел постоянного своего угла. Многие остались без работы, но прижились и не выселялись из своих бараков, да и выселяться особенно некуда, нигде их не ждали, состарившихся здесь и оставшихся не у дел.

Сплавлять лес – это их основная работа, но наступили времена, что сплавлять стало нечего. Лес на корню имелся, но лесозаготовки перестали существовать, леспромхоз сам по себе распался, оставив сотни людей без работы и средств к существованию.

Завьялов тогда и решил жить самостоятельно, отдельно от всех. Весь его заработок зависел от промысла зверя и лова рыбы. Заработок получался не регулярный, случайный, зависимый от времени года и Господа Бога, но он приспособился и жил не хуже других.

На сплаве заработки у всех хорошие, но тоже сезонные, в среднем на месяц получалось не так уж и много, но жить вроде можно. Трелёвочник и катер он использовал и для личных нужд. В хозяйстве всегда надо что-то перевезти, подвезти, заготовить дрова и строевой лес. Техника в хозяйстве всегда кстати. Даже на охоту он умудрялся выезжать на катере, обычно попутно, совмещая с работой, но однажды нарушил даже рабочий график. Приехали к нему знакомые охотники, не имеющие ни кола, ни двора, не говоря уже о личном транспорте, ну и за очередным тостом он сам предложил свозить их на луг, богатый водоплавающей дичью, поохотиться. Ему предстояло идти за очередным плотом вверх по реке Великой, а он повёз мужиков вниз, доложив по рации, что следует за плотом. Случилось непредвиденное: прошли они всего три километра, как заклинил двигатель. Никто этого не ожидал, но двигатель решил вести себя по-своему. Убедившись, что двигатель не завести, все высыпали на палубу. Стояла тихая с лёгким ветерком погода. Ярко светило весеннее солнце так, что слепило глаза. Река несла редкие весенние льдины и среди них катер. Свежий воздух, напитанный большим обилием влаги, по-весеннему освежал. Душа бы радовалась, если бы не обстоятельства. Погоду никто не замечал и не радовался.

Люди молча наблюдали, как их несёт вниз по течению, не в силах что-нибудь предпринять. Катер – это не лодка, где можно подгрести вёслами и причалить к берегу.

– Неужели ничего нельзя сделать? – спросил капитана один из охотников.

– А что тут сделаешь? – в тон ему ответил капитан, – С таким течением по весенней воде ни один якорь не выдержит. Будем надеяться, что прибьёт где-нибудь в кусты или кто-нибудь заметит с берега и сообщит. А, может, подберёт другой катер, если объявится.

Неизвестно, сколько бы это продолжалось, если бы ещё через три километра струя воды не поднесла их почти к самому лугу, на котором они собирались охотиться. Умудрились люди с помощью верёвки и лодочного маленького якоря зачалиться к берегу, а потом уж швартовку сделали настоящую, чтобы случайной льдиной катер не оторвало.

Было за трудовую жизнь много всего, можно написать книгу. Теряли при буксировке плоты, садились на мель, выкидывало при сильном ветре на берег, рвало стальные тросы – всё это происходило, но постепенно забывалось, из памяти стиралось и затмевалось новыми происходившими событиями.

Катер сейчас стоял обсушенный на берегу, ржавел и ждал своего часа. Время от времени Николай Николаевич им пользовался, стягивал трактором в воду, поднимал флаг и запускал двигатель.

– Дедушка, я поеду в город, – услышал он, занятый своими мыслями, голос Северины.

– Чего же с ментами не уехала?

– С ними не хочу, поеду с простыми людьми на автобусе.

– Съезди, коли приспичило. Не задерживайся там. Ты взрослая, я тебя держать не могу.

– Я, дедушка, ненадолго. К ночи вернусь!

Северина взяла деньги, большую сумку и через десять минут уже шагала от калитки в сторону трассы. Не отошла она и ста метров, как почуяла присутствие Косухи.

– Косуха! – позвала она.

Рысь тут же показалась на глаза, но близко не подошла.

– Где же ты пропадала. Я уже начала беспокоиться. Нельзя же так исчезать!

Косуха подбежала к ноге и начала тереться о ногу.

– Ладно-ладно, я тебя простила, только нам сейчас не по пути. Там люди, тебе лучше не показываться.

Косуха проводила её до самой трассы. Там они и расстались. Северина пошла на остановку автобуса, а рысь растворилась в лесу.

Городишко из себя хоть и небольшой, но шумел, скрипел, шуршал на все лады. Больше шума возникало от редких от машин, но и водители кобыл, занимающиеся извозом и перевозкой по заказу грузов, понукали, не стесняясь, своих лошадей, трёхэтажными словосочетаниями. Женщина, передвигающая перед собой тележку с «пломбиром» по рытвинам на дороге, проклинала не ведомо кого своим зычным голосом, привыкшим созывать покупателей, причём теми же словами, что и извозчики своих кобыл.

– Каму-у мороженого? – нараспев тараторила она.

– Поберегись! – это уже относилось к Северине.

Она, не привыкшая к суете, замешкалась на середине дороги.

– Го-о-ол! – донеслось откуда-то со двора.

– Вася, домой, обедать! – звала из окна мамаша своего отпрыска.

– Барышня, компанию не составите? – Северина обернулась. Двое подвыпивших парней обращались к ней.

Девушка ничего не ответила, просто пошла прочь от них в нужном направлении. Из подворотни выскочил юркий мужичонка. Сзади неслась, если можно так выразиться, огромная фигура женского полу со сковородкой в руке.

– Только попадись мне, ирод окаянный!

Мужичок нырнул между домами и исчез. Женщина, тяжело дыша, остановилась и понуро отправилась в обратный путь.

– Девушка, вы не меня ищете? – перед ней стоял Иван.

– А Вы…, а ты, как тут?

– Я тут живу, гляжу, а ко мне гости.

– Я не к тебе. Приехала за продуктами, только слезла с автобуса. Не зря говорят, что гора с горой не сходится, а человек…

– Я тоже не ожидал тебя увидеть. Иду, а тут ты стоишь, – солгал Иван.

На самом деле он иногда встречал нужный автобус, зная, что Северина ездит за продуктами.

– Ещё подумал: может, это не ты, но твои огненные волосы трудно перепутать. Пошли в гости, я стрелять не буду, – съязвил он.

– Ты что? Я к мужчинам в гости не хожу. Да и некогда мне, надо успеть уехать обратно.

– Обратно успеешь, пошли, – категорически сказал он, – Я у тебя был, даже в бане мылся, сейчас ответный визит. Попьём чаю, а потом я помогу тебе купить всё, что нужно и посажу на автобус.

– Ну, раз так, пойдём!

Северина, оглядываясь, вошла в городскую квартиру. Всё здесь выглядело необычно и непривычно.

– Ты располагайся, мой руки, – показал Иван нужное направление, – А я займусь чаем. На беспорядок не обращай внимания, я ещё не успел прибраться. Жена собиралась, искала свои вещи, но забрала ещё не всё.

Он удалился на кухню. Северина, не привыкшая к беспорядку, сняла всё же обувь, нашла большие мужские тапки и пошла в них в ванную. Там лежали женские причиндалы: какие-то кремы, лосьоны, расчёски – всё это лежало навалом в какой-то невообразимой куче. Этот хаос дополнял общую обстановку в квартире.

Она оглядела себя в зеркало, поправлять ничего не стала. А чего тут поправлять, если у неё всё естественное? Не водилось никаких скрепок-заколок, теней и полутеней. Имелась просто природная красота, от которой пахло свежим воздухом, лесом. Из зеркала на неё глядела красивая женщина с отливающими огнём волосами, красиво опускающимися на плечи. Северина прошла на кухню.

– Ты посмотри хоть квартиру, где я живу, – сказал Иван.

– Не хочу. Во всех углах, везде, есть присутствие женщины.

– Я же сказал, что жена вывезла не все вещи.

– Она это сделала специально, чтобы вернуться.

– Не думаю. Просто у неё привычка разбрасывать свои вещи, а потом их усердно искать и снова класть не на своё место.

– Ты плохо знаешь женщин. Вы с женой разошлись?

– Можно сказать и так. Я попросил её покинуть этот корабль, но официального развода ещё не состоялось. А то, что плохо знаю женщин, ты права. Вот и в жене я не разглядел вовремя предателя и пустышку.