МиГера. Задача – выжить

А потом всё кончилось. Резко и страшно. События давно минувших дней как в дымке, однако всепоглощающий ужас остался со мной до сих пор. Мы всей семьёй летели на новое место работы родителей. Помню, как радостное предвкушение обуяло всех. Родителей, наверно, потому, что работа обещала быть интересной и хорошо оплачиваемой. Ну, во всяком случае, я так думаю. Мне же наобещали столько всего нового: Землю показать и даже искупаться в настоящем море. Они оба были родом из метрополии, то есть из Солнечной системы, а я родилась под лучами звезды Альдебаран, на исследовательской станции. Естественно, мне было интересно.

Всё было хорошо. И вдруг – беготня по коридорам, приказ пассажирам сидеть в каюте и носа не показывать. А потом стрельба, взрывы, крики людей, испуганные глаза мамы.

Дверь каюты словно вырвал какой-то великан: вот она есть – и вот уже вылетела в коридор. В проёме стоял огромный человек в скафандре. Лица видно не было. Одно успела заметить: на серебристой нагрудной пластине был нарисован стилизованный щит, а внутри него две буквы – «SN». Мама задвинула меня себе за спину, а папа закрыл нас с ней, но это не помогло. Человек в скафандре направил на него какую-то штуку, страшную даже на вид. Нас смело, словно метлой. Мне в лицо брызнуло чем-то горячим и мокрым, а потом ударило невыносимым жаром. Больше я своих родителей не видела.

Очнулась уже в другом месте, но кошмар не закончился. Выяснилось, что на грузопассажирский корабль было совершено разбойное нападение с целью якобы грабежа. Свидетелей напавшие не оставляли, вернее не хотели оставлять. Из всего экипажа и пассажиров выжила только я. Военный патруль спутал планы пиратов. Так они, скорее всего, угнали бы корабль вместе с грузом и, возможно, не устраивали бы кровавую баню, избавляясь от свидетелей.

Но вышло как вышло. Патруль обломал планы налётчиков, потому они спешили. Плазменная граната, заброшенная в каюту, не смогла до меня полноценно добраться, тела родителей помешали, однако и без подарка не оставила: более восьмидесяти процентов кожи таки сгорело. Мне даже показали спасителей. Два серьёзных таких дядьки в военных комбинезонах с какими-то знаками отличия давали интервью прямо у моей постели в клинике на Марсе. Они в красках рассказывали репортёрам, как сначала даже не поверили, что я вообще живая.

– Она ж обгорелая была, как головёшка. От спёкшихся тел родителей отрывать пришлось, – разорялся один из них. – А те вообще крошиться начинали от любого прикосновения, так пропеклись. Повезло малявке.

В общем, шумиха вокруг меня была сильная. Ещё бы! Пиратское нападение, практически в Центральной системе. Резонанс доходил порой до истерики. И в СМИ тарахтели, и в сети Галонет препирались.

В палате, где я жила все время реабилитации после лечения в медицинской капсуле, имелась голопанель. Там, правда, по большей части развлекательные шоу крутили и мультики, перемежаемые частой рекламой: всё ж таки ребёнок обитает. Но примерно каждый час красочное мелькание на голографической панели прерывалось на блок новостей. Конечно же, в том возрасте меня мало интересовало, чего там тётки с дядьками бухтят (ещё ведь даже шести лет не исполнилось, да и моральное состояние оставляло желать лучшего), но больше заняться было нечем, и информация так или иначе в голову проникала.

Однажды в палату набилась огромная куча незнакомых, очень бесцеремонных людей. Как позже выяснилось, охрана некоего облечённого властью лица. Далее, как по мановению волшебной палочки, появились осветительная техника, дроны с камерами. Из ниоткуда возникли шумные, надоедливые репортёры с микрофонами. И только потом в палату прошествовал толстый, очень важный господин. Он с суровым видом, потрясая пухлыми руками, начал вещать в объективы камер, что, дескать, с пиратством пора кончать.

Доколе, мол, бандиты будут безнаказанно убивать граждан Земного Союза? И где? У самых границ метрополии! Уму непостижимо! А о малышке мы позаботимся. Мол, не сомневайтесь, государство не оставит её одну. Приют «Марсианский тюльпан» уже ждёт свою новую воспитанницу, ждёт с распростёртыми объятиями. Ибо любой гражданин Земного Союза, попавший в беду, имеет право на защиту и помощь. Многие граждане считают, что власти о них забыли (дядька театрально всплеснул руками), типа наживаемся на горе наших граждан! Уверяю вас, это не так. Вот, к примеру, администрацией русского сектора метрополии Земного Союза были выделены дополнительные средства на полное восстановление утерянного в процессе нападения зрения девочки, ибо существующая страховка не покрывала такого лечения. Это ли не доказательство заботы?

И так далее и такое прочее. Пафосность речи зашкаливала. Чуть позже всё это показали в новостях, и я смогла вдоволь полюбоваться на свою рожу, транслируемую с голоэкрана.

Приходили, правда, не только репортёры. Пару раз заявлялись непонятные люди в чёрных комбинезонах и начинали задавать вопросы. Оба раза приходили по двое, мужчина и женщина. Разные это были люди или одни и те же – не скажу, мне тогда как-то не до узнавания было. Всё время было страшно. Страшно от понимания, что родителей моих больше нет. Страшно от незнания, как жить дальше. Любое посещение приводило в ужас. Когда открывалась дверь в палату, мне казалось, что на пороге сейчас возникнет тот страшный человек в серебристом скафандре и доделает то, что сразу не получилось. Меня начинало колотить, и всё время хотелось спрятаться под кроватью.

А вопросы, которые мне пытались задавать, типа «Не помнишь ли ты чего-то необычного?» или «Не слышала ли случайно, что говорили нападающие?», вызывали лишь неконтролируемую истерику. То есть расспросы заканчивались буквально сразу после начала, потому что медоборудование начинало верещать, и тут же манжет на предплечье правой руки вкалывал успокоительное, после которого я засыпала. В общем, ничего не вышло у дознавателей, и после второго такого посещения ко мне перестали ходить. Вернее, медицинский-то персонал ходил, а вот эти в чёрном перестали. Видимо, решили, что бесполезно. Ну чего там мелюзга могла услышать или увидеть и тем более понять, право слово?

Ещё я боялась подходить к зеркалу – до икоты, до колик. Потому что с той стороны на меня пялилось чудовище, краснокожее и краснорожее чудовище. Всё тело, за редкими исключениями, было покрыто кожными спайками, которые безобразно бугрились. Не было больше волос, которые могли бы прикрыть огрызки сгоревших ушей. От носа тоже почти ничего не осталось, разве что две дырки. Вместо губ – какая-то жабья щель. Мне хватило одного раза, чтобы понять, во что я превратилась, и возненавидеть это отражающее устройство. Страшно и противно было даже прикасаться к себе.

Нет, психологи честно отрабатывали свой хлеб. Они пытались донести до моего детского перепуганного сознания, запертого в обезображенном теле, что не всё так страшно. Мол, вырастешь, станешь взрослой, заработаешь на полное восстановление и превратишься в принцессу, которую ждёт не дождётся принц на белоснежной космической яхте. Конечно же, они не так говорили, более мягко, завуалировано, пространно, но смысл был именно такой. Вот только предчувствия мои кричали, что ни хрена подобного не будет. Ничего ещё не закончилось, и так внезапно начавшаяся чёрная полоса в моей жизни уходит далеко за горизонт, не собираясь заканчиваться.

Там же, в стенах клиники, я встретила свой шестой день рождения. Даже какие-то подарки были от совершенно чужих людей. Но постоянное чувство тревоги не позволило радоваться этому событию. Впрочем, я понимаю себя ту. Чему тут радоваться? И дело даже не в обезображенной внешности, а скорее в неизбывной, вязкой, как патока, тоске. Эта была тоска по той жизни, которая могла бы у меня быть, не случись нападения пиратов. Она, в смысле тоска, преследует меня и по сей день.

Мне так не хватает мамы и папы. Кто-то скажет: мол, сотни, тысячи, миллионы детей вообще своих родителей не знали – и как-то живут. Может быть, может быть… Но я-то знала! Они у меня были. Просто их кто-то походя, не испытывая при этом никаких угрызений совести, отнял. И я глубоко сомневаюсь, что это были пираты. Теперь сомневаюсь, с высоты прожитых лет. Не верю я, что это были настоящие пираты. Не знаю почему. Просто чувствую.

Оно ведь как. Космос же, просторы необъятные. А на таких просторах разница между обычным законопослушным, к примеру, торговцем и собственно пиратом весьма относительна. Кто сильнее, тот и прав. Такие времена. Ничего нового, подобное в земной истории уже было, если вспомнить начало мореплавания или ещё раньше, когда славянские и не только ушкуйники шныряли по водным артериям Земли. Люди всегда остаются людьми, они никогда не меняются, меняются лишь декорации.

Древние фантасты слишком идеалистически представляли себе общество будущего, шагнувшее к звёздам. Они утверждали, что по мере развития земной цивилизации в звёздную на передний план среди побуждающих мотивов выйдет добродетель, то есть станут преобладать лучшие качества человека. Ха-ха три раза. Ничего не изменилось в этом смысле. Как было когда-то с меча жить вкусно, так и осталось. Никуда не делись зависть, жадность, злоба и прочие низменные страсти. Наивно было предполагать иное. Впрочем, то ведь были просто мечты хороших, честных, порядочных людей. А мечты не всегда сбываются. Очень жаль, к слову.

Потом был приют. Из того времени я тоже мало что запомнила, не успела просто. Разве что общее небрежение или даже неприкрытую брезгливость к уродцу – как к слизняку. Совсем маленькие меня боялись, сверстники – насмехались и травили, а те, что постарше, просто не замечали, и слава богу, потому что если бы ещё и они за меня взялись, вообще туго бы стало. Воспитатели на травлю внимания не обращали: видимо, плевать было, что там между их подопечными происходит.

И больше всех старался один мальчик из группы, в которую меня определили. Димка Петров его звали. Так усердствовал, словно моё появление как личное оскорбление воспринял. То пайку в столовой перевернёт, а добавку взять негде, то ночью гадость какую устроит. Больше всего любил поджигать мне ноги. Только уснёшь, а он тут как тут. Сунет между пальцев ноги огрызок туалетной синтбумаги и подожжёт. Где только зажигалки брал? Когда огонь добирается до кожи, становится больно, и ты начинаешь рефлекторно дёргать ногой, стараясь избавиться от боли, а он ржёт, заливается, и вся группа вместе с ним.

По причине небольшого возраста по половому признаку воспитанников ещё не разделяли. Только лет с семи, когда начиналось постижение среднего образования, то есть школьной программы, отделяют мальчиков от девочек, и дальше они уже живут в разных комнатах. Но пока возраст совсем детский – вот так, все вместе.

Ему, конечно, доставалось от воспитателей за поджоги, и очередная зажигалка показательно отбиралась. Правда, причина наказаний со мной никак не связывалась, ругали исключительно за поджог в помещении: пожар ведь никому не нужен. А то, что этот ублюдок поджигал именно меня, никого не волновало в принципе: подумаешь, подожгли горелую, у неё вон живого места на коже нет. Одним шрамом больше, одним меньше – разницы ноль.

Поначалу я пробовала жаловаться воспитателю. В ответ на жалобу – брезгливый взгляд и совет разбираться самой: мол, учись ладить со сверстниками. А как с ними ладить, если они даже разговаривать не хотят? Тогда я поняла, что помощи ждать неоткуда. Впрочем, говорить тоже проблематично, ведь вместо голоса какой-то жуткий скрип изо рта. Медики говорили, что обожжённые связки со временем восстановятся. А то, что певицей мне отныне стать не грозит, – сущая мелочь. В мире хватает людей, которые и со здоровыми связками петь не умеют.

Однако терпеть издевательства, которые никогда не закончатся, тоже не хотелось. Начала огрызаться, не сразу конечно. Вот только мои потуги ещё сильнее раззадоривали Петрова и его прихлебателей. И после очередной тёмной (это когда одеяло на голову, и пока ты не видишь, тебя мутузят все кому не лень чем попало) терпение лопнуло окончательно. Даже до шестилетнего ребёнка наконец дошло, что либо я его, либо он меня. Вместе нам не ужиться.

Слёз давно не осталось. Видимо, выплакала основные запасы за полгода в больнице. После последней тёмной с сотрясением мозга два дня лежала в лазарете, и снова никого не наказали. А когда вышла оттуда, меня переполняла ярость. Раз никто не желает вступиться, придётся вершить справедливость самой.

Для этого я взяла в спортивном зале палку, она сделана из твёрдого пластика и достаточно увесистая. Такой немудрящий гимнастический снаряд. По утрам воспитатель по физкультуре заставлял нас выполнять с ними разные упражнения. Их много было, в смысле палок, даже с избытком, поэтому пропажу одного снаряда никто не заметил. Это позже я узнала, что повсюду имеется видеонаблюдение, вот только единственный охранник, вечно спящий на посту, пропустил момент воровства.

Своё оружие я спрятала в чулане с шанцевым инструментом. Дроиды-уборщики работают только в ясельных крыльях приюта и в столовой, а мы и все остальные, кто старше, сами должны убирать свои комнаты, учебные классы и прилегающие коридоры. Так сказать, воспитательный процесс и заодно экономия на дорогостоящем оборудовании.

Два дня я ждала удобного момента. Однажды ночью Петров после очередной попытки поджечь меня, неудачной кстати, наконец угомонился и таки лёг спать. Остальная группа тоже уже сопела в шестьдесят дырок – по числу воспитанников, из расчёта по две дырки на одного детёныша. Я же продолжала бодрствовать. Длительные наблюдения показали, что урод этот почти всегда один раз в течение ночи ходит в туалет. Вот этого момента я и ждала. Глаза слипались от постоянного недосыпа, но терпела, щипая себя раз за разом, чтобы не сомлеть.

И таки дождалась. Когда гад вышел, я тихонько отправилась за ним, по пути прихватила свою дубину. Там, прямо в кабинке туалета, и прихватила ссыкуна со спущенными штанами. А потом долго лупила палкой по башке, исключительно по ней. Упал он ещё после первого удара, может, от боли, а может, оттого, что сознание вышибла – не знаю. Но продолжала бить уже лежачего. Остановилась только когда… Хотя правильнее будет сказать – остановили. Кто-то вырвал палку из рук, но я всё продолжала, стараясь хотя бы ногой дотянуться и ещё разик ударить.

Что было дальше, не знаю. В смысле не знаю, что было с Петровым, жив или таки сдох. Лучше б, конечно, сдох. Но увы, не в курсе, да и неинтересно было. А вот меня заперли в карцер. Оказалось, что в заведении для воспитания сирот есть и такой. Кормили, надо сказать, неплохо. В том смысле, что качество пищи от местонахождения не изменилось: что в столовой готовили, тем и меня потчевали. Другого наказания, кроме наказания одиночеством, не последовало.

А как по мне, так и вовсе наградили. Неделя блаженства. Никто не мешал есть, спать, не донимал ежедневными уборками помещений. Курорт, блин, да и только.

Спросите про угрызения совести? Нет, не было. Может, не успела воспитаться «совесть» эта, а может, и так, что по моей правде восторжествовала справедливость. Да я и сейчас, спустя много лет, так считаю. Ведь никого больше не тронула. Хотя… скорее не успела просто. Были кандидаты, что крутились вокруг Димки… Короче, не было угрызений. Вообще. Вот нисколечко. Петрова я воспринимала как вездесущего таракана, которого раздавила тапком.

А что вы хотите от шестилетнего ребёнка? Дети вообще существа жестокие, а в приюте – особенно. Там некому было прививать доброту и человеколюбие, всем плевать на детей, если они, конечно, не свои. Да и не очень я понимала тогда, что собиралась сделать. Просто хотела причинить боль – так же, как он это делал мне. Но меня оправдывает хотя бы то, что я мстила. Не хотите у него спросить: за что он меня бил и поджигал ежедневно, да при этом не один, а целой толпой?

Так я и не узнала, чем закончилось дело с ним. Скорее всего, выжил: дети пластичны, а силёнок, чтобы по-настоящему ударить и проломить череп, у меня тогда не было, к сожалению. Нет, если бы отсидела срок в карцере от звонка до звонка, наверно, в итоге выяснила бы последствия своих действий. Но такому не суждено было случиться. Потому что однажды ночью, через три дня после инцидента, за мной пришли прямо в карцер. Предчувствие надвигающихся неприятностей, так донимавшее меня ещё в клинике, да и здесь, в приюте, никуда не девшееся, не обмануло.

Нет, это были не органы правопорядка. Несовершеннолетнему ребёнку, шести лет от роду, вряд ли решили бы предъявить обвинение в предумышленном убийстве или причинении тяжких телесных. А вот оживший кошмар в виде щита и двух букв «SN» внутри него меня догнал.

Два мордоворота вломились в мою комнату. Мою в том смысле, что карцер я уже считала своим личным пространством и собиралась всеми правдами и неправдами тут остаться, даже если для этого мне придётся отлупить палкой всех воспитанников приюта вместе с воспитателями. Тут было хорошо, тепло, сухо и тихо. А главное, одна – и никого больше. Мечты, мечты.

Впрочем, ворвались – слишком громко сказано. Открыли дверь и вошли. Я спросонья вообще ничего не поняла. Меня грубо сдернули с кровати и со словами: «Её мы забираем» – куда-то поволокли.

Никто ничего не объяснял. Мелькнуло лицо дежурной воспитательницы, белое как мел. Видимо, и она испугалась. Возможно, было чего бояться, я ж не знаю, что ей сказали эти ребятки. Одеты одинаково, в комбинезоны тёмного цвета, а поверх них что-то типа длинных плащей с глубокими капюшонами. Всё происходило в свете ночного, синего, освещения, потому цвета плохо различала, да и напугана была.

Я упиралась, конечно, пробовала даже кусаться, но на все мои действия получала в ответ тумаки и зуботычины. Причем тот, который меня тащил, особо не сдерживался. Кричать я не могла, разве что громко хрипеть. Но кто ночью услышит? Все же спят. И ни один человек по дороге не встретился, как назло. Некому было поднять тревогу и вызвать правоохранительные органы. Не удивлюсь даже, что если б всё же встретился кто, то, скорее всего, постарался бы забыть поскорее и убраться с дороги от греха подальше. Две здоровенные, зловещие фигуры, одна из которых волочёт извивающегося уродца – сюр, да и только.

Всё происходило быстро и как во сне. Но настоящий ужас пришёл тогда, когда тот, что тащил, начал меня брыкающуюся заталкивать во флаер. Я ж растопырилась, как краб, не желая подчиняться. В общем, во время короткой борьбы плащ с одной стороны случайно отогнулся и там, на груди комбинезона, я увидела тот самый логотип. Вот когда меня максимально накрыло ужасом. Это был конец. Они пришли, чтобы добить. Спасибо СМИ, которые любезно подсказали открытым текстом о выжившем свидетеле и где его надо искать.

Сильный испуг придал сил. Я начала биться с отчаянностью приговорённого к смерти, ведь, по сути, это так и было. Пусть дознаватели, приходившие ко мне в клинику, в итоге решили, что малявка ничего не видела и не запомнила от сильного испуга, но настоящий виновник преступления так не считал. Он решил на всякий случай зачистить последние следы в виде обгорелого ребёнка. Ну что же, в логике ему не откажешь.

Однако брыкалась я недолго. Прозвучали слова: «Да сдохни уже, наконец!» – в голове образовалась яркая вспышка, и всё.

Больше я своих похитителей не видела, видела лишь быстро удаляющийся флаер. Вернее, это не он от меня удалялся, а я от него удалялась, потому что падала с большой высоты спиной вниз. Догадываюсь, меня тупо сбросили, посчитав, что и этого хватит. А может, думали, что уже концы богу отдала. Хрен его знает, короче. Да только снова не добили. Вот честно, на месте хозяина исполнителей я б избавилась от этих идиотов. А проверить и произвести контрольный в голову?

Не знаю, что спасло меня от мгновенной смерти при падении. Может, малая, по сравнению с земной, гравитация Марса, а может, мягкая (относительно мягкая) куча хлама, на которую я шмякнулась, или высота этой кучи да её крутые склоны, по которым я кувыркалась, ломая руки и ноги, постепенно гася скорость. Сюда же, наверное, можно приписать большую и достаточно глубокую лужу зловонной жижи, в которую я под конец со смачным плеском угодила. Правда, были ещё те, кто выловил меня из той лужи.

Так или иначе, все эти факторы в совокупности, скорее всего, и помогли. Не случись хотя бы один из них на ломаной траектории моего движения, финал был бы гораздо печальнее. Впрочем, может, оно так бы и лучше. Как говорится, когда ты уже умер и успокоился (ведь все беды теперь как бы позади), вдруг нашёлся кто-то, кто тебя оживил. И ты понимаешь, что покоя снова не предвидится. Зато продолжение мучений гарантировано.

Не удивительно, что так мало запомнилось о пребывании в приюте. Сколько я там пробыла? Даже имён одногруппников всех не знала. Знакомиться со мной никто не спешил, а я не лезла, понимая своим скудным детским умишком, что так будет лучше – безопасней. Знала только имена тех, кто больше всего донимал, но то понятно.

К тому же считать тоже толком не умела. Родители, конечно, занимались со мной, но многому не успели обучить. Так что реально посчитать время, проведённое в стенах казённого приюта, возможности не было. Тем более считать в днях (которых при отсутствии окон не видно), неделях и месяцах. Особенно когда не понимаешь, что такое месяцы и времена года, ибо никогда вживую их не наблюдала: в космосе всегда одно время года. Ведь счёт летоисчисления идёт по земным стандартам, о которых в шесть лет, по причине отсутствия этих стандартов перед глазами, задумываешься меньше всего. Но теперь, вспоминая ощущения, могу предположить, что примерно месяца два числилась воспитанником «Марсианского тюльпана». Негусто, в общем.