ДЕЛО О ВЕЖЛИВОМ ДОМОВОМ

Глава 4. Поворот

Утро начиналось с запаха.

Кулибин сидел за своим столом, склонившись над клочком ткани, и производил манипуляции, которые со стороны выглядели как издевательство над здравым смыслом. Рядом стоял прибор — тот самый, из чайника и трёх гвоздей. Прибор был красив. Он ничего не делал, но выглядел так внушительно, что Дроздов время от времени подходил и трогал его, чтобы убедиться, что тот реален.

— Итак, — сказал Кулибин, не поднимая головы. Говорил он всегда так, будто продолжал разговор, начатый кем-то другим и неизвестно когда. — Ткань. Пальто. Осеннее. Мужское. Размер сорок восемь — пятьдесят. Производство — местное. Фабрика «Тихогорская». Номер партии... — он посмотрел на бирку с изнанки клочка через лупу, — ...две тысячи четырнадцатый. Ношено. Поношено долго. Края обтрёпаны. Особенно внизу — потому что хозяин часто задевал их о ступеньки.

Он замолчал. Все ждали. Кулибин умел держать паузу. Наверное, это было единственное, в чём он походил на Громобоева.

— И, — продолжил он наконец, — следы валерьянки.

— Валерьянки, — повторил Орлов.

— Да. Много. Не разовая доза. Постоянное ношение. Ткань пропитана. Либо хозяин — кот, либо... — Кулибин задумался, как будто впервые об этом подумал, — ...либо хозяин изображает домового и пьёт валерьянку, чтобы «в роли» быть правдоподобнее.

Дроздов поднял голову от телефона.

— Почему именно валерьянка?

Кулибин посмотрел на него как на человека, который спросил что-то очевидное, но всё же имеющее право на существование.

— Потому что домовые в фольклоре пахнут... — он открыл какую-то папку, лежавшую на столе, полистал, — ...мятой. А валерьянкой пахнут коты. Он перепутал.

— Он перепутал, — повторил Орлов.

— Люди всегда путают, — сказал Кулибин. — Домовой — мята. Кот — валерьянка. Если имитируешь домового по городским легендам — берёшь валерьянку. Дурак. — Он помолчал. — Ну, то есть не дурак. Просто невежественный.

Орлов сел. Достал блокнот. Открыл. Закрыл. Посмотрел на клочок ткани на столе Кулибина. Потом на прибор. Потом на Тимофея, который спал на подоконнике.

— Значит, преступник — человек, — сказал он. — Не знает традиций. Работает на публику.

— Работает на легенду, — поправил Кулибин. — Разные вещи. Легенда — то, что люди рассказывают. Традиция — то, что делают на самом деле. Он читал первое, а второе не знает.

— Это сужает круг, — сказала Синичкина.

— Да, — согласился Орлов. — Сужает. Но пока не настолько, чтобы идти к Громобоеву.

Он помолчал.

— Синичкина, Дроздов. Соседи. Ещё раз. Но теперь слушайте не про домового. Слушайте про Курочкина.

— А что про него слушать?

— Всё, — сказал Орлов. — Как жил. С кем. Что делал. Почему уехал. И — главное — куда.

Подъезд номер восемь на улице Гагарина выглядел днём по-другому. Не страшнее, не уютнее — просто другим. Пахло не кошками и хлоркой, а супом и стиральным порошком. В окнах висели занавески, за занавесками шла жизнь.

Синичкина начала с первого этажа. Дроздов — со второго. Они действовали по очереди, и это было правильно, потому что соседи в таких домах говорят правду только по одному.

Бабушка из первой квартиры встретила Синичкину радостно. Поставила чай. Села напротив. И начала рассказывать.

— Толик? Хороший был. Тихий. Не то что другие. — Она махнула рукой в сторону. — Работал на заводе. Потом завод закрылся. Он и загрустил. Жена — ну, она уехала. К маме. Или к кому. А он остался.

— Почему остался?

— А куда ему? — Бабушка пожала плечами. — Дом, привычка, возраст. Кто ж в пятьдесят с лишним куда поедет.

— А как он жил? После того как жена уехала?

Бабушка подумала.

— Странный стал. Всё что-то мастерил. Что-то носил. Ко мне заходил — просил никому не говорить.

— Что просил?

— Что он уехал. — Бабушка посмотрела Синичкиной в глаза. — Просил говорить, что он уехал. А сам — тут.

Синичкина записала. Медленно. Стараясь не поднять взгляд, чтобы бабушка не поняла, насколько это важно.

— А зачем ему это?

— А я знаю? — Бабушка пожала плечами. — Может, стыдно. Может, от кого прячется. Он вообще странный был под конец. Всё в пальто ходил. Даже летом. Тёплое пальто, серое, старое. Говорил — «сквозняки».

Синичкина подняла взгляд.

— В пальто, — повторила она.

— В пальто. И в фартуке. — Бабушка вдруг усмехнулась. — Фартук у него был, как у медсестры. Белый. Он его в квартире носил. Я думала — может, он это... по хозяйству. А он, может, того. — Она постучала пальцем по виску.

— Спасибо, — сказала Синичкина. — Вы очень помогли.

Бабушка кивнула и налила ей ещё чаю. Синичкина выпила. Это была плата за информацию — принять угощение и не поморщиться. Она справлялась.

Дроздов во второй квартире узнал меньше, но тоже кое-что.

— Толик нам ремонт делал, — сказала молодая пара, стоя в коридоре, заставленном коробками. — Долго делал. Года полтора. Потом сказал — уезжает, больше не могу. Мы обиделись. Но заплатили. Он хороший мастер был. Руки золотые.

— А когда он уехал?

— Месяц назад примерно. Мы ещё удивились — он говорил, что доделает, а тут — взял и всё.

— Он не объяснил почему?

— Нет. Сказал: «Обстоятельства». И всё.

— А в каком он виде был?

— В каком виде? — Пара переглянулась. — Обычный. В пальто. Он всегда в пальто ходил.

— Почему?

— Не знаем. Наверное, привычка.

Дроздов записал.

Студента нашла Синичкина — он как раз выходил из подъезда с рюкзаком и, увидев её, попытался сделать вид, что не заметил.

— Здравствуйте, — сказала Синичкина. — На пару минут.

Студент вздохнул. Обречённо.

— Я уже всё рассказал.

— А теперь по-другому расскажете. С самого начала.

Студент замялся.

— В каком смысле?

— В прямом. Вы сказали, у вас пропала зачётка. Хорошо. А теперь — зачем вы живёте в квартире Курочкина?

Студент побледнел.

— Я... — начал он. — Я не...

— Вы там живёте, — сказала Синичкина спокойно. — Я не знаю как, но знаю точно. Вы студент, вы снимаете у кого-то, но на вашем этаже никого нет. А вы — есть. Значит, живёте в пустой. Значит, кто-то вам разрешил.

Студент сел на ступеньку. Сдался.

— Он попросил, — сказал он тихо. — Толик. Он попросил меня пожить там. Присмотреть. За вещами.

— Он уехал?

— Нет.

— Он не уехал. — Студент посмотрел на неё. — Он в подвале.

— Где?

— В подвале. Он там оборудовал себе... ну, комнату. Я не знаю зачем. Он сказал — временно. Он заплатил мне, чтобы я жил в его квартире и говорил всем, что он уехал. Чтобы никто не искал.

— Зачем не искал?

Студент пожал плечами.

— Он не объяснял. Он вообще мало объяснял. Но он не преступник! Он просто... — студент замялся, — ...странный.

— Странный, — повторила Синичкина.

— Да. Тихий такой. Спокойный. Он мне однажды сказал фразу, я её запомнил. Сказал: «Каждый человек хочет, чтобы его уважали. Даже если он этого не заслуживает». — Студент поморщился. — Странно, да?

— Нет, — сказала Синичкина. — Не странно.

Она записала: «Курочкин — подвал. Студент — нанят, чтобы отводить подозрения. Мотив — ?».

В кабинете отдела собрались все, кроме Кулибина, который остался в мастерской. На столе лежали записи — Синичкиной и Дроздова. Тимофей перебрался с подоконника на стол и сидел прямо на бумагах. Никто его не сгонял. Уже не сгоняли давно.

Орлов прочитал записи. Долго. Потом отложил.

— Итак, — сказал он. — Курочкин не уехал. Курочкин живёт в подвале своего же дома. Он попросил студента отыгрывать его отсутствие. Он носит пальто. Он подкладывает монетки. Он ставит тапки.

— Домовой, — сказал Дроздов с восхищением.

— Домовой, — согласился Орлов. — Он играет домового. Только играет плохо.

— Почему плохо?

— Потому что перепутал валерьянку с мятой. Потому что носит пальто — домовые не носят пальто. Потому что оставляет монетки — домовые монетки не оставляют. Они их, если уж совсем по легенде, берут. Он перевернул ритуал с ног на голову.

— Может, он просто не знает, — сказал Дроздов.

— Знает, — сказала Синичкина внезапно. Все посмотрели на неё. — Он знает. Он просто хочет, чтобы его уважали.

— Что? — спросил Орлов.

— Он мне передал через студента, — сказала Синичкина. — Фразу. «Каждый человек хочет, чтобы его уважали. Даже если он этого не заслуживает». Он это не случайно сказал. Он это для нас сказал.

— Зачем? — спросил Муромцев.

— Затем, что он не просто вор, — сказала Синичкина. — Он хочет быть кем-то. Домовым. Хозяином. Уважаемым жильцом. Он играет в это. Он в это верит.

— И при этом крадёт, — сказал Дроздов.

— И при этом крадёт, — согласилась Синичкина. — Потому что не знает, как ещё.

Орлов молчал. Долго. Потом посмотрел на Дроздова.

— Ты говорил про чат домовых.

— Говорил.

— Там можно что-то разместить?

— Можно. — Дроздов пожал плечами. — Анонимно.

— Размести. Объявление. Что-то вроде: «Ищу хорошего домового. Недорого. Улица Гагарина, дом восемь». Посмотрим, кто откликнется.

Дроздов посмотрел на него.

— Орлов. Вы... — он замолчал, подбирая слово, — ...гений.

— Работай.

Дроздов работал. Через двадцать минут он поднял голову.

— Есть.

— Что?

— Объявление. В разделе «Угол». — Он прочитал вслух: — «Сдаётся угол, недорого. Ищет хозяина с фантазией. Тихогорск, улица Гагарина, дом восемь, квартира четвёртая». И телефон.

— Квартира четвёртая, — сказала Синичкина.

— Толик.

— Толик.

Орлов встал.

— Значит, так, — сказал он. — Он не просто играет в домового. Он рекламирует себя как домового. Он хочет, чтобы его сдали. Он хочет быть нужным. Он создал себе вторую жизнь — в подвале, в чате, в легенде. А мы его вытащим.

— Наружу, — сказал Муромцев.

— Наружу.

Тимофей на столе открыл глаза. Посмотрел на Орлова. Долго. Потом закрыл.

Орлов посмотрел на него. Ничего не сказал. Но в блокноте у него появилась фраза, которую он никому не показал: «Кот понимает больше, чем говорит. Проверить».

Вечером отдел готовился к задержанию. Кулибин принёс свой прибор — тот самый, из чайника. Дроздов предложил взять с собой. Орлов посмотрел на прибор. Потом на Кулибина. Потом на прибор ещё раз.

— Возьмите, — сказал он. — На всякий случай.

— Он работает, — сказал Кулибин.

— Я знаю, — сказал Орлов. И подумал про себя, что если прибор действительно сработает, он, Орлов, официально перестанет понимать, как устроен мир.

За час до отъезда Синичкина достала лист, который дал ей Громобоев. Прочитала. Внимательно. До конца. Там было несколько фамилий, дат и пометка на полях, сделанная знакомым почерком: «Курочкин А.А. — проверить связь с делом 47-б. Не подтверждено». Она ничего не поняла. Но запомнила фамилию.

Курочкин.

Она закрыла блокнот.

Глава 5. Развязка

Подвал дома номер восемь по улице Гагарина был из тех подвалов, о которых в Тихогорске говорили: «Туда лучше не спускаться». Не потому, что там водилось что-то страшное. А потому, что там водилось что-то скучное: трубы, плесень, старые велосипеды и запах, который не выветривался с восьмидесятых.

Отдел спустился вниз в полном составе. Первым шёл Муромцев — просто потому, что он был самым крупным, и если бы в подвале кто-то прятался за углом, он бы первым это заметил. За ним — Орлов. Потом — Синичкина с фонариком. Потом — Дроздов. Последним — Кулибин, с прибором из чайника, который он держал перед собой, как священник — крест.

Тимофей шёл сам. Никто не заметил, как он оказался в подвале. Он просто был.

— Тихо, — сказал Орлов.

Было не тихо. Где-то капала вода. Где-то гудела труба. Где-то в дальнем углу что-то шуршало — вероятно, мышь. Но человеческого шума не было. Пока.

— Квартира четвёртая — над нами, — сказала Синичкина. — Значит, его «комната» должна быть где-то под ней.

— Логично, — сказал Орлов.

— Это не логика, — сказал Кулибин. — Это строительные нормы. Под каждой квартирой — свой отсек.

— Кулибин, — сказал Орлов.

— Молчу.

Они прошли ещё метров двадцать. Лампочки в подвале не было — только аварийный свет у входа и фонарик Синичкиной. Тени прыгали по стенам. Дроздов несколько раз оборачивался, но за спиной никого не было — кроме Кулибина, который шёл и бормотал что-то про влажность.

И тогда они увидели дверь.

Настоящую дверь. Деревянную, обитую дерматином. С номером «4», прибитым к штакетине. Штакетина была прикручена к двери шурупами. Рядом — коврик. На коврике — тапки.

— Тапки, — сказал Дроздов.

— Тапки, — подтвердил Муромцев.

— Он их и здесь ставит, — сказала Синичкина.

— Он их везде ставит, — сказал Орлов. — Это его принцип.

Он подошёл к двери. Постучал.

Тишина.

Постучал ещё раз.

За дверью что-то упало. Глухо, как мешок с картошкой. Потом — тишина. Потом — шаги. Медленные. Осторожные. Как у человека, который очень не хотел, чтобы его услышали, но понимал, что уже услышали.

Дверь открылась.

На пороге стоял Толик Курочкин.

Ему было на вид чуть больше пятидесяти. Лысина, обрамлённая седыми волосами. Очки на резинке. Фартук — белый, как у медсестры, — поверх старого свитера. Пальто — серое, осеннее, с фабрики «Тихогорская» — висело на гвозде за его спиной.

На нём были накладные усы. И — да — накладная борода. Борода съехала набок.

— О, — сказал Толик. — Милиция.

— Здравствуйте, — сказал он ещё раз, вежливо, как будто ждал гостей.

— Толик Курочкин? — спросил Орлов.

— Я.

— Вы арестованы.

Толик посмотрел на него. Потом на Синичкину. Потом на Дроздова. Потом на Кулибина с прибором. Потом на Муромцева. Потом на Тимофея, который сидел у его ног и смотрел на него с выражением, которое Толик не смог расшифровать.

— За что? — спросил он. — Я никого не тронул.

— Хищение чужого имущества, — сказал Орлов.

Толик посмотрел на него честными глазами.

— Так то ж домовому, — сказал он. — Человеку бы не взял.

Дроздов чуть не поперхнулся.

— Что?

— Ну, — Толик развёл руками, — я думал: если люди верят, что домовой есть, то они и не заметят пропажи. Спишут на домового. А я...

— А вы — при чём? — перебила его Синичкина.

Толик посмотрел на неё с обидой.

— А я — при чём? Я — домовой! Я им — своим! Я вещи у них беру как... как зарплату! Я ж не с улицы! Я ж легальный!

Все посмотрели друг на друга. Муромцев — на Орлова. Орлов — на Синичкину. Синичкина — на Дроздова. Дроздов — на Кулибина. Кулибин — на Тимофея. Тимофей — на Толика.

Орлов вздохнул.

— Толик. Вы — человек.

Толик помолчал. Потом сказал тихо:

— Ну да.

— И вы — вор.

— Ну да, — сказал Толик ещё тише.

— Вы это всё... — Дроздов обвёл рукой дверь, коврик, тапки, фартук, — ...сами?

Толик вдруг выпрямился. В его глазах появилось что-то, чего там раньше не было. Гордость.

— Сам, — сказал он. — По интернету научился. Как правильно «домовить». Чтобы не спалиться.

— Не спалиться, — повторил Муромцев.

— Да.

— Вы оставили тапки с монетками у чужой двери.

— Ну, — Толик задумался, — это ритуал.

— Это улика.

Толик помолчал.

— Ну... — сказал он. — Ритуал — тоже улика. Я не подумал.

Кулибин, до этого молчавший, вдруг сказал:

— Он не домовой.

Все посмотрели на него.

— Мы знаем, — сказал Орлов.

— И не вор в классическом смысле.

— А кто?

— Самозванец. Системный. Он создал сервис.

— Какой сервис? — спросил Дроздов.

— Себя, — сказал Кулибин. — Он превратил себя в услугу. «Домовой в наличии, недорого». Он думал, что будет востребован.

Толик смотрел на Кулибина с уважением.

— Правильно, — сказал он тихо. — Я думал, что буду востребован.

Они сидели в комнате Толика. Вернее, это была не комната, а отсек подвала, переоборудованный под жильё. Тут было чисто — на удивление чисто. Кровать. Стол. Полка с книгами. Электрический чайник. Обогреватель. Коврик на полу. И — главное — маленькая печка, сложенная из кирпичей. Кирпичи были аккуратно подогнаны. Толик явно умел работать руками.

На столе лежали вещи. Монеты. Ложки. Носки.

— Про носки объясните, — сказал Орлов.

— Носки — для антуража, — сказал Толик. — Чтобы запах был.

— Какой запах?

— Ну. Домовой же. Он должен пахнуть. Вот я и... — он неловко показал на носки, — ...ну, носками.

— Это гениально, — сказал Дроздов тихо.

— Дроздов, — сказал Орлов.

— Я про глупость. Глупость гениальная.

— Я так и понял.

Орлов сел на табурет. Посмотрел на Толика. Толик стоял посреди своей комнаты, в фартуке, с накладной бородой набок, и было в нём что-то жалкое и одновременно упрямое.

— Рассказывайте, — сказал Орлов. — С самого начала.

Толик вздохнул. Поправил бороду. Сел на кровать.

— Работал на заводе, — сказал он. — Двадцать лет. Завод закрыли. Жена ушла. К маме. Дура. То есть — не дура. Просто устала. Я не в обиде.

— Дальше.

— Остался я. Один. В квартире. Денег нет. Работы нет. Возраст. Куда идти? — Он посмотрел на Орлова. — Вы спрашиваете — зачем? А я отвечу. Потому что надо было чем-то жить. Ну, я и придумал.

— Домового, — сказал Орлов.

— Домового, — подтвердил Толик. — Я подумал: в доме домовой должен быть. Все верят. Все боятся. Все уважают. Если я буду домовым — меня будут уважать.

— И вы... — Синичкина замялась, — ...стали домовым?

— Ну да. — Толик пожал плечами. — А что? Я не украл ничего лишнего. Я брал только маленькое. То, что не жалко. И возвращал почти.