ХРОНИКИ РУССКОГО СЫСКА. Выпуск первый. МЁРТВЫЙ АКТЁР ДВАЖДЫ

Двор театра «Аркадия» — меж двух флигелей, с колодцем посредине, с плоской галереей вдоль второго этажа. От чёрного хода — три шага до каретника, от каретника — ворота в Никольский переулок. Место бойкое: и днём, и вечером тут кто-нибудь да сидит. Днём — прачки, торговки, мальчишки. Вечером — публика с задних рядов, курильщики, и вот этот мальчишка с шарманкой, Лукьян, который мне третьего дня дан был на глаза в диковинку, а вчера уже попал в мою тетрадь.

Мы вышли во двор. Куракин покрутил тростью, посмотрел вверх — на галерею, потом на окна второго этажа, потом на колодец. Сел на лавочку у ворот, положил трость рядом.

— По одному, — сказал он. — Начинайте с рабочего.

Я велел городовому вызвать Тихонова.

Григорий Тихонов, по прозвищу Гвоздь, — лет сорока, сухой, жилистый; руки, как у слесаря, в мозолях и в чёрных точках от железных опилок. Когда он вышел во двор, я сразу увидел: он знал, что его позовут.

— Гвоздь, — сказал я. — Расскажи, что вчера делал после конца действия.

— Коротко, — сказал Куракин.

Гвоздь посмотрел на него, потом на меня, потом опять на него. Потом заговорил, коротко, как велели.

— Публику выпустили. Тело перенесли в комнату для репетиций. Меня поставили к двери — вот тут. Я сидел на табурете у двери, дверь за собой закрыл на ключ, ключ отдал вон тому господину, — кивнул он на меня. — Кто входил — спросите у него.

— Кто входил, я знаю, — сказал Куракин. — Скажите, что вы слышали.

— Часы.

— Какие часы?

— Я не знаю, какие. У нас в комнате для репетиций часов нет. А я слышал всю ночь: тик да тик, тик да тик. Ровно, как у хорошего стенного.

Куракин карандаша не вынимал. Он смотрел на Гвоздя и ждал.

— А ещё что? — спросил он.

— Ещё — будто дверь в конце коридора скрипнула. Но это, может, ветер.

— Может, ветер, — согласился Куракин. — Спасибо. Ступайте.

Гвоздь ушёл.

Я сел рядом с Куракиным.

— Игнат Северьянович, что за часы?

— Не знаю, — ответил Куракин. — Запишите.

Я вынул тетрадь. Записал: «Часы. Тикали всю ночь в комнате для репетиций. Часов в комнате нет».

Следующий был антрепренёр Грибов. Куракин не встал, не подал руки, не предложил сесть. Грибов сел сам — на другую лавочку, напротив.

— Матвей Фёдорович, — сказал Куракин. — Когда Барков приехал в театр вчера?

— Как всегда. К началу оркестра.

— Кто был с ним в уборной?

— Лакей с вином. Парикмахер. Потом Вера Сергеевна заходила, но это — с полчаса до третьего звонка.

— О чём говорили?

— Не знаю, я там не стоял.

— А в уборной вы были?

— Я в уборной был, — сказал Грибов, и лицо у него пошло красными пятнами. — Я заходил — сказать ему, чтобы он не выходил на сцену за кулисы, а прямо из уборной. У нас порядок.

— Во сколько вы заходили?

— Не помню точно. Перед вторым звонком.

— А кем вы сами работаете, Матвей Фёдорович?

— Что это значит? — вскинулся Грибов.

— Я спрашиваю, — сказал Куракин ровно. — Просто.

— Антрепренёр я. Театр держу.

— Чей театр?

— Мой.

— А до «Аркадии»?

Грибов помолчал.

— До «Аркадии» был парикмахер, — сказал он наконец.

Куракин чуть кивнул. Он не улыбнулся, но что-то в лице у него прошло, и я в такие минуты его боялся больше, чем когда он брал в руки чемодан.

— Идите, — сказал он. — Вы мне нужны ещё будете.

Грибов встал и ушёл. Он держался за перила, хотя тут никаких перил не было.

— Игнат Северьянович, — тихо сказал я. — А что нам парикмахер?

— Парикмахеру, Иона Аркадьевич, — ответил Куракин, — удобно знать, у кого какая голова. Это ремесло. Ничего больше я не имею сказать.

Третья была Строева.

Она вышла во двор не с парадного, а с чёрного хода — значит, знала, откуда её позовут. За собой она притворила дверь тихо. Она была в тёмном платье, без брошей, без колец. Только на левом среднем пальце я заметил очень узкую, почти стёртую белую полоску — там, где кольцо когда-то было. Она села на лавочку напротив Куракина и первая сказала:

— Я всё скажу сама. Спрашивайте.

Куракин молчал. Я тоже.

— Я знала Баркова восемь лет, — сказала она. — С Твери. Я его любила, и он это знал. А потом — два года тому — мы поссорились. Из-за дела, не из-за женщины. Дело было маленькое. Он мне не простил. И вот второй сезон я тут, у него в театре, на третьих ролях, и он ко мне не подходит.

— Зачем пришли? — спросил Куракин.

— Из-за характера. Он был дурной, но талантливый. Такого в Москве больше нет. Я пришла работать. Работа мне нужна.

— Что вы делали между вторым и третьим звонком?

— Сидела у себя.

— Кто-нибудь видел?

— Никто.

Куракин молчал.

— У вас кольцо было? — спросил он вдруг.

Строева вздрогнула. Она посмотрела на свою руку — на левый средний палец — и скрыла руку в складке платья.

— Было. Давно.

— Кто дал?

Она не ответила.

— Спасибо, — сказал Куракин. — Ступайте.

Она встала. Она смотрела на него, и в глазах у неё была такая ненависть, что я отступил на шаг. Потом она ушла снова через чёрный ход.

Я записал: «Строева. Кольца нет. Полоска на левом среднем пальце. Меж вторым и третьим звонком — одна, никто не видел. Давно не любит Куракина? Нет. Давно знает Баркова — восемь лет, Тверь».

Четвёртым был парикмахер, приходящий, Семён Семёныч Хвощ. Пришёл — так же, как и Строева, — то есть заранее зная, что позовут. Худой, в клетчатых брюках, с припомаженным пробором, при нём — маленький саквояж, который он не выпускал из рук.

— Господа, — сказал он с ходу. — Я парикмахер. Я приходящий. Я вчера стриг Баркова, но это не значит, что я его убивал. Он мне сам давал рубль на чай.

— Мы вас не подозреваем, — сказал я.

— А зачем тогда позвали?

Куракин сказал:

— Кто ещё к нему заходил до второго звонка?

— Я в уборной был весь вечер, — сказал Хвощ. — Дверь в уборную не закрывали. Заходили: лакей с вином, антрепренёр, актриса одна — я её в лицо не знаю, пришла, что-то сказала и ушла, а потом… а потом…

Он замолчал.

— Что потом? — спросил Куракин.

— А потом зашёл человек, которого я не знаю. Не из театра.

Куракин чуть двинул рукой.

— Опишите его.

— Высокий, — сказал Хвощ. — В цилиндре. С портфелем. Постоял у двери, поглядел на Баркова и ушёл.

— Портфель? Какой?

— Кожаный такой. Тёмный.

Куракин опустил глаза в тетрадь.

— Спасибо, — сказал он и встал.

Хвощ ушёл.

Я вынул тетрадь. Записал: «Парикмахер. В уборной весь вечер. Заходил человек в цилиндре с портфелем. По виду — не из театра. Не назвался. Постоял и ушёл».

Куракин взял у меня тетрадь, прочёл мои записи. Долго смотрел на слово «портфель». Потом вернул тетрадь и сказал:

— Записывайте дальше. Чёрный ход. Замок исправен?

Я пошёл проверять. Чёрный ход был с одним замком; замок был исправен, но в нём был один след — тонкая царапина у нижнего язычка. След свежий. Изнутри.

Я вернулся и доложил.

Куракин задумался.

— Записывайте, — сказал он. — Изнутри чёрный ход отпирали ключом. Ключ — у кого?

Я сказал: у Грибова, у Гвоздя, у двоих суфлёров, у городового участка на посту, и у меня самого.

Куракин покачал головой.

— Плюс, — сказал он, — у человека в цилиндре. С портфелем.

Он встал и пошёл к воротам.

У самых ворот во дворе сидел Лукьян, с шарманкой. Он сидел тут с самого утра, никто его не сгонял, и он терпеливо ждал, пока его позовут. На плече у него сидел попугай Архип, зелёный, старый, с седой головкой. Лукьян посмотрел на Куракина и сказал:

— Ваше благородие. Вы вот что послушайте, пока я вам всё не рассказал.

Куракин вернулся и сел на лавочку рядом с ним.

Я вынул тетрадь.

Тетрадь. Запись третья. 17 апреля, вечер.

Пятнадцатое. Часы в комнате для репетиций тикали всю ночь. Часов в комнате нет. Записано со слов рабочего Тихонова.

Шестнадцатое. Чёрный ход отпирали изнутри. Царапина у нижнего язычка. Свежая.

Семнадцатое. В уборную Баркова перед вторым звонком заходил неизвестный человек в цилиндре с кожаным портфелем. Слов не проронил. Не назвался.

Восемнадцатое. Антрепренёр Грибов до «Аркадии» держал парикмахерскую. Парикмахеру знать голову — ремесло.

Девятнадцатое. У актрисы Строевой на левом среднем пальце — полоска от кольца. Кольца нет. Отвечать отказалась.

Двадцатое. Прочее — сказал Лукьян.

Лукьян снял с колен шарманку и поставил её на землю. Попугай на его плече беспокойно повернул голову.

— Я вам, ваше благородие, вот что скажу, — начал Лукьян. — Я тут во дворе с четырёх часов, и я вчера до полуночи не уходил. Шарманка моя без валика, играет тихо, никто меня не гонит. Я вижу всё, что во дворе делается, дольше, чем всякий другой. И вот вам моя сказка. Вчера, в восемь с четвертью, во двор въехал извозчик. Не наш, московский, а с Петербургского вокзала, судя по пролётке. Стал вон там, у каретника. Извозчик с козел не слез. Из пролётки вышел один человек — в макинтоше, невысокий. И пошёл к чёрному ходу.

Куракин не сказал ничего. Он умел слушать так, что ты сам себе казался глупее, чем был.

— Через сколько вышел? — спросил я.

— Минут через десять. И вышел не один. Вёл кого-то. Плотно вёл, вот так, — Лукьян двумя пальцами показал, как ведут за рукав. — Что-то на том человеке было, я не разобрал, потому что дождь. Только не сам он шёл. Его вёл макинтош.

— Кто был тот, кого вели? — спросил Куракин.

— По платью не разобрал. По лицу — тоже. Только что не высок, мельче макинтоша. И — тихий.

— Тихий?

— Тихий. Не кричал, не упирался. Будто согласный был.

Куракин смотрел куда-то в сторону каретника.

— А извозчик? — спросил он потом. — В пролётке.

— Извозчик был чужой. Я его в Москве не знаю. Он не из нашего извоза.

— Почему?

— Он за вожжи держался обеими руками, как будто в первый раз их взял. Настоящий извозчик одной рукой держит и ещё успевает махорку крутить. А этот — двумя.

Куракин сказал:

— Хорошо.

Лукьян посидел секунду, потом добавил:

— А лошадь у него была чёрная, в яблоках. Я такую лошадь в Москве видал только у Гурьянова, у купца, с Пречистенки.

— Лошадь Гурьянова? — переспросил я.

— Похожая. Возможно, не его. Но похожая.

Куракин встал. Он не улыбнулся, не подал руки, не сказал «спасибо». Он сказал только:

— Лукьян, вы в это дело уже наполовину влезли. Держитесь меня.

— А пирожок? — спросил Лукьян.

— Пирожок будет, — сказал Куракин. — После.

И тут Архип, — который до сих пор сидел тихо, — вдруг приподнялся, захлопал крыльями и крикнул на весь двор:

— Продали! Продали!

Я вздрогнул. Лукьян даже не обернулся — привык. А Куракин обернулся и посмотрел на попугая. Долго.

— Что он говорит? — спросил он Лукьяна.

— Так, ваше благородие. Дурацкое слово. Я его в прошлом годе научил. Ездил в Коломну, там на базаре купчиха так кричала: «Продали, продали». Уж чего продала — не знаю. Слово привязалось.

— А вчера когда он это кричал?

Лукьян подумал.

— Днём кричал. Часу в шестом. Не к месту.

— Не к месту, — повторил Куракин.

Он отошёл от Лукьяна на несколько шагов и стоял так, лицом к колодцу, минуты полторы. Я его в такие минуты не трогал — знал, что он сейчас у себя в голове что-то складывает. Потом он обернулся ко мне и сказал:

— Иона Аркадьевич. Куда извозчик девался?

— Как куда? Уехал.

— Куда?

Я задумался. Пролётка с Петербургского вокзала, ставшая у каретника, с чёрной в яблоках лошадью, — это штука приметная. Я сказал:

— Такого извозчика найти можно. По лошади.

— Ищите, — сказал Куракин. — Сегодня же. Через извозчичьи дворы.

— Это до ночи.

— До ночи и ищите. Я поеду к доктору Кистяковскому.

— Зачем?

— Миндаль, — сказал Куракин.

И ушёл.

Я его догнал уже у ворот.

— Игнат Северьянович. Какой миндаль?

— В уборной Баркова, — сказал Куракин, не оборачиваясь, — пахло горькой миндальной водой. Я уловил прежде, чем вы вошли. Сразу у входа. Запах этот слабый, его глушит пудра. Но он есть.

— Так вы бы сказали мне раньше.

— Я не был уверен. Теперь — уверен. Горькая миндальная вода — вещь не редкая, но не всякий её достанет. Достаёт её обыкновенно аптека или — доктор. Я поеду к Кистяковскому. Он вчера был в зале и первым подписал «разрыв сердца».

— И вы его подозреваете?

— Я его не подозреваю, — сказал Куракин. — Я его вижу.

Он сел в пролётку и уехал.

Я остался во дворе «Аркадии», и со мной — Лукьян и Архип, и надо было ехать на извозчичьи дворы искать чёрную в яблоках лошадь. Было половина седьмого. Дождь перестал.

Я сказал Лукьяну:

— Пойдём, что ли, к Егорову. Пирожки тебе, чаю мне. Заодно про лошадь у извозчиков спрошу.

Лукьян сказал:

— Пойдёмте, ваше благородие. Только чур — вы чай с сахаром пьёте, я — с мёдом. Это у нас разное.

— Скажите пожалуйста, — заметил я. — Разное.

И мы пошли к Егорову.

Тетрадь. Запись четвёртая. 17 апреля, ночь.

Двадцать первое. Извозчик с Петербургского вокзала. Пролётка — чужая, лошадь — чёрная в яблоках, в Москве примета редкая. Извозчик за вожжи держался двумя руками. Похож на лошадь Гурьянова, купца на Пречистенке. Проверить.

Двадцать второе. Человек, которого вывели из чёрного хода, был тихий. Шёл как согласный. Одет в тёмное. По виду невысок. Это, по моему убеждению, и есть подменыш.

Двадцать третье. Миндальный запах. Куракин почувствовал в уборной Баркова. Запах слабый, глушится пудрой. Ось дела.

Двадцать четвёртое. Парикмахер сказал про человека в цилиндре с портфелем. Лукьян сказал про макинтош. Это два разных или один и тот же, не установлено. Считать — не установлено.

Двадцать пятое. Архип, попка, вчера в шестом часу дня кричал «продали». Не к месту. Я сам не знаю, важное это или нет. Записал, потому что странно.

Вечером — извозчичьи дворы. Утром — вызов на Садовую-Кудринскую: я велел Прохорову присмотреть за чуланом и никого туда не пускать. Голова — плохая. Чай у Егорова — крепкий.

Двадцать первое. Извозчик с Петербургского вокзала. Пролётка — чужая, лошадь — чёрная в яблоках, в Москве примета редкая. Извозчик за вожжи держался двумя руками. Похож на лошадь Гурьянова, купца на Пречистенке. Проверить.

Двадцать второе. Человек, которого вывели из чёрного хода, был тихий. Шёл как согласный. Одёжа тёмная. По виду невысок. Это, по моему убеждению, и есть подменыш.

Двадцать третье. Миндальный запах. Куракин почувствовал в уборной Баркова. Запах слабый, глушится пудрой. Ось дела.

Двадцать четвёртое. Парикмахер сказал про человека в цилиндре с портфелем. Лукьян сказал про макинтош. Это два разных или один и тот же — не установлено. Считать: не установлено.

Двадцать пятое. Архип, попка, вчера в шестом часу дня кричал «продали». Не к месту. Сам не знаю, важное это или нет. Записал, потому что странно.

Двадцать шестое. Вечером — извозчичьи дворы. С Прохоровым на Садовой условился: чулан на замке, у двери постовой.

Двадцать седьмое. Чай у Егорова — крепкий. Лукьян пьёт с мёдом, я — с сахаром. На том и разошлись.