Сквозь время. Эхо и мрамор. Древняя Греция

Глава 19. Два города

На этот раз всё было шумно.

Витька открыл глаза и сразу оглох.

Не совсем. Не как от взрыва. Просто — всё говорило. Кричали люди. Кричали ослы. Кричали торговцы. Где-то стучало железо. Где-то играла флейта. Где-то плакал ребёнок. Где-то смеялись. Всё это было вместе, сливалось в один общий гул, и в этом гуле жилгород.

Витька стоял на площади.

Площадь была большая, вымощенная камнем, окружённая колоннадами. В центре — статуя. Вокруг — люди. Много. Оченьмного. Все ходили, стояли, говорили. Говорили все. Даже когда молчали, казалось, что они вот-вот заговорят.

Здесь пахло жареным луком, оливковым маслом, рыбой, потом. Пахло жизнью.

Витька пошёл вперёд.

Он прошёл рынок.

Продавали всё: рыбу, оливки, вино, ткань, посуду, статуэтки. Кричали. Смеялись. Считали монеты. Спорили. Один торговец запустил рыбойв другого — тот увернулся и захохотал. Покупательница спорила с продавцом яростно. Оба кричали. Оба размахивали руками. И — уже через минуту — оба смеялисьи жмурились. Как будто ссорабыла не ссорой, а игрой.

Витька остановился и прислушался.

Он не понимал слов. Но понимал музыку: разговоров было много, и все они шли поверх друг друга. Как будто город сам себя обсуждал. Как будто это и былогородом: не стены, не дома, а вот этот шум. Шум, в котором все друг друга слышат— или стараются.

Кто-то толкнул его плечом. Витька обернулся.

Это был мальчик. Лет десяти. Курчавый, черноглазый, в короткой рубахе, с обрезанным по локоть рукавом. Он смотрел на Витьку с любопытством. Витька — на него. Потом мальчик сказал что-то, показал рукой в сторону и поманил.

Витька пошёл.

Мальчика звали Никий— так Витька понял. Никий говорил всё время. Даже когда Витька не понимал, он говорил. Показывал пальцем на разные места. Торговец — «ма-кле-рос». Рыба — «их-тюс». Судья на возвышении — «ар-хон». Казалось, он училВитьку. И одновременно — сам хвасталсясвоим городом.

Он показал Витьке лавку отца. Мастерскую — там пахло кожейи свежим деревом. Отец сидел на табурете и чинилсандалию. Он поднял глаза на Витьку, кивнул, сказал что-то сыну — спокойно, без злобы, — и вернулся к работе. Как будто чужие приходили каждый день.

Потом Никий потащил Витьку дальше.

Он показал статуюна площади. Что-то вроде бога— с бородой, с копьём. Мальчик сказал что-то важное. Витька не понял, но по тонупонял: это не просто камень. Это важно.

Он показал дом собраний. Длинный, с портиком. Там говорили. Там спорили. Там решали. Мимо шли мужчины — серьёзные, в чистых плащах, с палочкамив руках. Никий сказал что-то про них с гордостью. Как будто это были егодяди.

Витька остановился и смотрел им вслед.

Он понял.

Здесь не было царя.

Он нигде не увидел трона. Нигде не увидел человека в короне. Нигде не увидел стражи у ворот— ну, может, были стражники, но не как у пирамид. Не как стенамежду кем-то и кем-то. Просто — люди. Просто — мужчины, которые шли и спорили. И это было главное.

Витька вспомнил.

Египет — фараон. Междуречье — царь. Крит — царь во дворце. А тут — никого. Только площадь. Только голоса. Только спор. И это называетсякак-то. Никий произнёс важное словонесколько раз — показывая то на площадь, то на людей, то на себя.

Витька это слово запомнил. Не потому, что понимал. А потому, что мальчик повторялего с особенным лицом. С таким, как будто он гордился. Как будто это слово — его собственное.

Он повторил его про себя. Оно было короткое. Что-то вроде «демос».

К вечеру Витька вышел из города.

И сразуоказался на другой дороге.

Не так, как вчера — не «перешёл». Просто в какой-то моментгород остался за спиной. И впереди была другая земля. Суше. Холоднее. Тише.

Дорога шла между холмами.

Витька пошёл по ней.

Тут не было шума. Не было крика. Не было торговцев. Не было площади. Были поля. Были оливковые деревья. Были низкие каменные дома. А людей — мало. И — что странно — тихо. Даже дети не кричали. Даже собаки не лаяли. Просто — тишина. Ровная, спокойная. Как будто земля здесьбыла другой.

Он шёл долго.

На дороге ему встретился отряд.

Мальчиков. Лет по двенадцать. Все босые. Все в одинаковых коротких плащах. Все с короткими волосами— почти под машинку. Все шли в ногу. Молча. Впереди — взрослый мужчина. Тоже молча.

Витька остановилсяи смотрел на них.

Они прошли мимо. Никто не обернулся. Никто не сказал ни слова. Только пыльосталась.

Витька пошёл дальше.

Вскоре он понял, что вышел к городу.

Но это был не городв том смысле, как Афины. Никаких рынков. Никаких статуй. Никаких лавок. Просто — улицы. Просто — дома. Просто — люди. Витька прошёл по главной улицеи увидел то же самое, что и везде: спокойствие. Мужчины шли парами. Женщины — с опущенными глазами, с корзинами. Никто не говорил громко. Никто не смеялся. Даже любопытные взгляды — короткие. Все на своих местах.

У одного домаВитька остановился.

У двора— не у дома. Просто двор. Там стояли мальчики. Человек десять. Лет по восемь — десять. Их училвзрослый мужчина. Что-то показывал. Наверное — бороться. Или — держать строй. Или — ходить. Витька не понял, что именно.

Но он понял — зачем.

Он не сразуэто понял. Только когда посмотрел внимательнее.

У этих мальчиковбыли другие лица. Не как у мальчишек на афинском рынке. Те — болтали, смеялись, толкались. Эти — молчали. Делали всё разом, чисто, без лишнего движения. И даже когда они ошибались— не спорили, не жаловались. Просто делали снова. Ещё раз. Ещё раз.

Витька смотрел.

Рядом с ним оказалась девочка.

Как — не заметил. Просто была. Лет десяти. Босая. С короткими волосами. В простом платье. Смотрела на мальчиков. И не улыбалась. И не хмурилась. Просто — смотрела. Как будто знала, что будет дальше.

Она обернулась к Витьке.

Сказала что-то. Тихо. Спокойно. Витька не понял. Девочка показала рукой— сначала на мальчиков, потом на себя. Как будто говорила: «Здесь так надо. И я — здесь».

Она повернулась и пошла. Медленно. Витька пошёл за ней.

Она вывела его за город.

Немного. Только за последнюю стену. За ней было поле. Пустое. Ровное. И на нём — ничего. Только траваи дальние горы.

Девочка селана камень. Показала Витьке — садись. Он сел. Рядом.

Она смотрела в поле.

Витька смотрел на неё. Потом — туда же, куда и она. На поле. На горы за ним.

И тут он понял.

Он вспомнил Афины. Шум. Торговлю. Площадь. Голоса. Спор. Мальчика Никия, который болтал без остановки. Показал ему отца, площадь, статую, дом собраний. Всё показал. Со всемиподелился. Как будто город— это то, чем надо делиться.

Он вспомнил Спарту. Тишину. Ряды. Молчаливых мальчиков. Отряд на дороге. Спокойствие. Никто не показывалничего. Никто не объяснял. Всё — внутри.

И — девочку. Которая сидела и смотрела на поле. Как будто это её место. Как будто здесьей всё понятно. Без словой.

Витька долгосмотрел на неё.

Он не знал её имени. Она не сказала. И он — не спросил. Спросить было бы странно. Как будто имени здесь не нужно. Как будто важнее— что она сидит. Что она здесь. Что она спартанка.

Он обернулся.

Позади — Спарта. Тихая. Спокойная. Собранная.

А далеко-далеко, за холмами, там, где должно быть море, — Афины. Шумные. Голосистые. Живые.

Витька сидел между ними.

И понимал.

Он понимал, что это не два города. Это одна Греция. И она вся вот такая: с этой стороны— молчание, с той— крик. Здесь — порядок. Там — шум. Здесь — всё вместе. Там — каждый сам. И то, и то — правда. И то, и то — настоящее.

Он вспомнил вчера. Певец. Слово. Одна песня — на всех. И сегодня — два города. Но песня — та же. И язык — тот же. И боги — почти те же. Просто — по-разному живут. И поэтому — по-разномувоюют. И по-разномустроят. И по-разномудумают.

И всё-таки — вместе.

И, может быть, в этом всё дело. Не одна Греция. Сотнималеньких Греций. Каждая — своя. Каждая — со своим лицом. Каждая — уверена, что она — правильная. И — все вместе — и есть Греция. Потому что сравнивают. Потому что рядом. Потому что не дают друг другу успокоиться.

Витька встал.

Он поклонилсядевочке — не знал зачем, просто захотелось. Девочка посмотрела на него. И — чуть-чуть— улыбнулась. Совсем немного. Один уголок губ. Но это было очень много. Для спартанки.

Он поднял руку.

Браслет. Четырнадцатьзелёных квадратов. Четырнадцатый — только-только. Ещё тёплый, как будто он только что родился.

Он сказал тихо:

«Четырнадцать. Это — полис».

И свет померк.

Дома была ночь.

Витька открыл глаза. Немного посидел на кровати, не вставая. Послушал реку. Свою. Тихий плеск. Родной.

Потом встал. Зажёг лампу. Сел за стол. Открыл тетрадку.

На новой странице сверху написал:

«Два города».

И стал писать.

Сегодня я был сразу в двух местах. В Афинах и в Спарте. Это два греческих города. И они совсем разные.

Афины — это шум. Площадь. Торговля. Крик. Все говорят. Все спорят. Все хотят что-то сказать. Один мальчик по имени Никий таскал меня весь день и показывал всё. Он говорил без остановки. И знаешь, было видно, что это правильно. Так у них устроено. Все решают. Не царь. Все. Я сначала не поверил. Как это — все? Но так и было.

Спарта — наоборот. Тихая. Всё ровное. Всё сдержанное. Мальчиков учатс детства. Не болтать. Не хвастать. Делать. Быть вместе. Быть одним. Я встретил девочку — она мне ничего не говорила. Она просто селана камень за городом и смотрела в поле. И я сел. И мы вместе смотрели. Это было понятно. Спасибо ей за это.

И вот что я думаю: это не раздоры. Это сила. Греки — это не один город. Это многогородов. И они разные. И они знают, что разные. И это даёт им что-то такое, чего нет у других. У египтян — одна страна. У Междуречья — одна земля. У Крита — один дворец. А у греков — сто мнений. Сто жизней. Сто правд. И хоть они ссорятся, но в этом— ихние богатства.

Он задумался. Посмотрел на браслет.

Дописал:

И ещё: эти два города говорят на ОДНОМ языке. Даже если один кричит, а другой молчит — слова те же. Значит, их что-то ДЕРЖИТ вместе. Не стена. Не царь. Что-то другое. Может быть, песня? Может быть, боги? Может быть, просто то, что они знают друг о друге.

Полис — это город. Но не просто город. Город, который сам придумал, как жить.

Он закрыл тетрадку. Посидел немного.

Засыпая, думал: «Осталось три. Марафон. Перикл. И разбор. И потом я узнаю, куда идут ещё пять зелёных».

Он заснул с улыбкой.

Глава 20. Марафон

Он оказался на рассвете.

Не в городе. Не на площади. Не на дороге. Утро было очень раннее. Небо только-только начинало светлеть с востока. Ещё висели последние звёзды. Пахло холодной землёйи мокрой травой. Роса.

Витька стоял на холме.

Внизу, под холмом, лежала долина. Широкая, ровная, зелёная. Её пересекала речка— неглубокая, блестящая в утреннем свете. За речкой — снова поле. А ещё дальше — море. Витька видел его полоской, серо-синей, плоской, у самого горизонта. Море было спокойное. Как будто оно не знало, что будет сегодня.

Витька посмотрел направо.

Там, у подножия холма, стояли люди.

Много. Сотни. Может, тысячи. Они выстраивались. Неспешно. Молча. Очень просто— в длинную тонкую линию. Без барабанов. Без криков. Без команд. Каждый знал своё место. Каждый встал куда нужно. И вдруг это оказалось очень красиво— эта линия. Не «строй». Не «стена». А живая линиялюдей, которая растянуласьпо холму.

Витька стал спускаться.

У подножия было тихо.

Удивительно тихо. Не как в Афинах, где шум не умолкал. Здесь всё было другое. Люди разговаривали вполголоса. Кто-то проверялсвой щит. Кто-то поправлял ремень. Кто-то просто стоял. Смотрел вперёд.

Витька не понимал, что будет. Но чувствовал: что-то вот-вот.

Он прошёл вдоль линии.

Тут были разные люди. Молодые. Постарше. Совсем старые — седые, с морщинами. Богатые — в красивых доспехах. Простые — в простых рубахах, с деревянными щитами. Кузнец. Гончар. Рыбак. Какой-то человек с мозолямина руках — Витька узнал: сапожник. Как отец Никия.

И вдруг — Никий.

Он бежалвдоль строя. Растрёпанный, запыхавшийся, с двумя кувшинамив руках. Один кувшин был полный. Другой — пустой, только что отдан кому-то. Никий подбегал к людям, наливал водуиз полного в чью-то чашу или прямо в ладони, забирал пустую и бежал дальше.

Он увидел Витьку.

Остановился. Улыбнулся — знакомо, широко, как в Афинах. И помахал рукой.

Витька подошёл ближе.

Никий сказал что-то быстрое, весёлое, показывая то на кувшин, то на строй. Витька понял: он носит воду. Поит воинов перед боем. Это его работа. Не потому, что заставили. Потому что так надо.