Сквозь время. Огонь в ладонях. Пролог. Первобытность

Глава 1. Лето, поле, тарелка

Началось всё с того, что Витьке стало скучно.

Это, если честно, самое честное начало. Не с грозы, не с предчувствия, не с того, что у него ёкнуло сердце. А со скуки. Лето в деревне у бабушки — это когда дни длинные, а дел нет. Речка мелкая. Лес — далеко. Бабушка гоняет: то воды принеси, то картошку прополи, то не сиди на солнце. К вечеру Витька уже не знал, куда себя деть. Телевизор не ловил. Телефон сел ещё днём. Книжку он забыл в городе — вторую книжку про драконов, которую взял у Петьки ещё в мае и до сих пор не вернул.

Он лежал на крыльце, смотрел, как солнце падает за огород, и думал, что вот сейчас было бы очень кстати, если бы случилось что-нибудь. Совсем что угодно. Хоть град. Хоть пожар. Хоть медведь из леса.

Ничего не случалось.

Тогда он встал, сунул ноги в кроссовки и пошёл за дом. Просто так. Куда глаза глядят. Бабушка крикнула вслед:

— Далеко не ходи!

— Не! — крикнул Витька и пошёл ходить далеко.

За бабушкиным домом начиналась дорога. Дорога переходила в тропинку. Тропинка вильнула между двух берёз и вывела в поле. Поле было большое. Даже не поле — поле было никакое. Оно просто было. Трава, да кузнечики, да небо. Каждый год оно там, и каждый год Витька не знал, что в нём делать.

Он прошёл вдоль края. Потом повернул вглубь. Потом сел в траву. Потом лёг. Потом снова встал, потому что в траву заполз муравей.

Солнце опускалось всё ниже. Край неба, где оно садилось, стал розовым, а потом — красным. Потом красное погасло, и стало темно. Не так темно, как в городе, — в городе темнота фонарная, уютная, по краям жёлтая. А тут темнота была своя, настоящая, изнутри.

Витька подумал: "Пора домой". И вдруг остановился.

За полем, у самого леса, кто-то зажёг свет.

Он не был похож ни на фонарь, ни на машину, ни на окно. Он был ровный. Круглый. Большой. И не двигался. Просто висел над землёй — невысоко, метра на три, — и не шумел.

Витька смотрел на него долго. Он даже подумал сначала, что это луна. Но луна была в другой стороне — он её видел чуть раньше, тонкую, как ноготь. Значит, это была не луна.

Он мог бы пойти домой. Правда мог. Если бы он пошёл домой, бабушка бы дала ему чаю с сушками, и он бы заснул, и на следующий день всё было бы как всегда.

Но Витька не пошёл домой. Витька пошёл на свет.

Он шёл не быстро. Сначала шагом. Потом — тише. Потом вообще остановился шагов за сто и присел в траву, чтобы посмотреть.

Свет не двигался. Он просто был. И в этом свете, прямо под ним, Витька увидел троих людей.

Они стояли в поле ровно. Не разговаривали. Не оглядывались. Не ходили туда-сюда. Просто стояли. Все трое — как будто кто-то поставил их аккуратно, по росту — двое с одного края, один — с другого.

На первый взгляд — люди как люди. Мужчина и две женщины, вроде. В длинных куртках, только не тяжёлых, а тонких. И лиц не видно, потому что свет бил им в спины. И вот это было странно: свет был у них за спинами. Как будто не они пришли к свету, а свет пришёл с ними.

Витька хотел развернуться и тихонько уйти. Именно так, если честно, и делают нормальные люди, когда видят в поле ночью троих незнакомцев под странным светом.

Но он не успел.

Один из них — тот, что стоял отдельно, — повернул голову. Не сразу. Как будто почувствовал: сначала чуть-чуть, потом ещё чуть-чуть. И посмотрел прямо на Витьку. Через сто шагов. Через темноту. Через траву.

— Здравствуй, — сказал человек.

Он сказал это негромко. Но Витька услышал его так, как будто тот стоял в двух шагах. И голос у него был обычный. Совсем обычный. Как у учителя географии.

Витька подумал: "Бежать". И не побежал.

— Ты можешь подойти, — сказал человек. — Мы не сделаем тебе плохо. У нас мало времени, а ты как раз кстати.

Странные это были слова — "как раз кстати". Как будто Витька был частью плана. Как будто его ждали. И это было самое неприятное во всей этой истории: Витька вышел из дома от скуки, без всякой цели, вообще ни при чём. И вдруг оказалось, что он как раз кстати.

Он встал. Отряхнул колени. И пошёл.

Когда до них осталось шагов десять, свет стал мягче — он теперь был как вечернее окно, а не как фонарь. И Витька увидел их лица.

Лица были обычные. Это первое, что он подумал. У мужчины — тонкое лицо, тёмные волосы, чуть с проседью. У одной женщины — круглое, доброе, с ямочками, как у бабушкиной соседки. У другой — узкое, длинное, и глаза, которые как будто смотрели на два шага дальшеВитьки.

Обычные лица. И в то же время — Витька не мог понять, что в них было не так.

Он понял это позже. Ночью, когда уже лежал дома.

Они смотрели на него слишком внимательно.

Не как на ребёнка, который забрёл в поле. А как на что-то важное. Как будто Витька был задачей, которую им надо было решить. И они очень боялись ошибиться.

Мужчина присел на корточки — так, чтобы быть с Витькой одного роста. И это было странно, потому что обычно взрослые не приседают перед детьми, если это не детский сад. Но он присел. И сказал:

— Тебя как зовут?

— Витя, — сказал Витька. И тут же поправился: — Виктор. Витька. Снегирёв.

— Витька, — повторил мужчина, и было в этом что-то тёплое, как будто он пробовал слово на вкус. — Витька. У нас очень мало времени. Поэтому я скажу коротко, а ты потом подумаешь.

Витька кивнул.

— Мы не отсюда, — сказал мужчина.

Витька кивнул.

Он не удивился. Странно, но не удивился. Может быть, потому, что свет. Может быть, потому, что присел. Может быть, потому что уже много лет внутри него жило тихое подозрение, что в мире есть что-то, чего ему ещё не сказали.

— Мы не отсюда, — повторил мужчина. — И мы прилетели очень издалека. Нам нужно понять вас. Людей. Мы давно вас изучаем. Но снаружи мы не понимаем — совсем. Мы умеем измерять. Считать. Отслеживать. Но мы не понимаем, чем вы живёте. Не внутри. Это как смотреть на дом с улицы и думать, что дом — это стены. А дом — это не стены.

— А что? — спросил Витька. Он сам не знал, зачем спросил.

Мужчина улыбнулся — чуть-чуть, одними глазами.

— Вот это и надо понять, — сказал он. — Поэтому мы ищем кого-то внутри. Не учёного. Не большого человека. Нам нужен кто-то, кто ещё не решил, что всё знает. Кто ещё удивляется.

Он посмотрел на Витьку прямо.

— Ты вышел в поле из скуки, да?

Витька покраснел.

— Да, — сказал он. — Просто так.

— Идеально, — сказал мужчина. И это было так просто сказано, что Витька даже не обиделся на "идеально".

Мужчина выпрямился. И тогда женщина с ямочками — та, что стояла справа, — шагнула вперёд и протянула Витьке что-то маленькое. Круглое. Металлическое. Как часы без стрелок.

— Это браслет, — сказала она. Голос у неё был мягкий, как у школьной медсестры. — Он тебе поможет.

Витька взял. Браслет был не холодный. Хотя летняя ночь давно остыла, и руки у Витьки тоже. Браслет был тёплый, как будто его только что держал кто-то живой.

Он надел его на руку. И как будто сам собой застегнулся.

На экране — там, где у часов должны быть цифры, — вспыхнул свет. И Витька увидел квадратики. Много. Он не сразу сосчитал. Потом сосчитал. Тридцать один.

Они были красные. Все. Совсем красные, как флажки на карте, как ягоды, как лампочки, которые не хотят гореть.

— Здесь тридцать один, — сказал Витька.

— Да, — сказала женщина. — И пока они красные — ты не готов.

— К чему не готов?

— К нам, — сказала женщина. — Через семь лет мы вернёмся. Тогда у нас будет время. Долгое время. Много часов. Мы сядем. И ты расскажешь нам — кто вы такие.

Витька посмотрел на неё.

— Я?

— Ты.

— Но я ничего не знаю, — сказал Витька. И это была чистая правда. Он в самом деле ничего не знал. Историю он в школе не любил. Параграфы про Древний Египет казались ему набором странных картинок и имён, которые надо заучить, чтобы не получить двойку у Галины Петровны. Он даже не помнил, что было раньше — Египет или Рим.

— Это и хорошо, — сказал мужчина. — Если бы ты знал, ты бы рассказывал нам своё. А нам нужно ваше. Ты узнаешь. Браслет поможет.

— Как?

— Ты будешь путешествовать, — сказала женщина. — Нажимаешь красный квадрат — и попадаешь туда, где всё началось. По порядку. Шаг за шагом. Не спеша. Не перескакивая. Когда ты побываешь в эпохе, квадрат станет зелёным. Когда станут зелёными все — мы придём.

Витька посмотрел на браслет. Тридцать один. Красные. Все.

— А я там... — начал он. И не договорил.

— Ты будешь своим, — сказала женщина с ямочками. Она сказала это раньше, чем он спросил. Как будто знала вопрос. — Ты будешь выглядеть как местный. Понимать язык. Не выделяться. Тебя примут. Ты не заболеешь. Ты не умрёшь там. Тебя не тронут.

— А тут?

— А здесь тебя не хватятся, — сказала женщина. — Ты будешь исчезать и появляться в одно и то же мгновение. Ты можешь быть там день. Неделю. В тот момент, когда вернёшься, бабушка ещё будет звать тебя ужинать.

Витька ничего не сказал. Он думал о том, что это было бы очень удобно. И ещё о том, что это, если честно, страшно.

— А если я не хочу? — спросил он.

Мужчина посмотрел на него. И впервые за весь разговор он чуть-чуть замялся. Совсем немного. Как будто вопрос был неудобный.

— Тогда ты снимешь браслет, — сказал он. — И всё будет как было.

— И вы не придёте?

— Мы придём, — сказал мужчина. — Мы придём в любом случае. Просто тогда нам будет не с кем поговорить. И мы уйдём. Насовсем.

Витька молчал.

Это было нехорошо. Он это чувствовал. Что-то в этой фразе было такое, от чего внутри холодело. Как будто от него — от Витьки, от одиннадцатилетнего, от того, кто забыл вторую книжку про драконов в городе, — что-то зависело. И он ещё не понимал, что именно. Но уже понимал, что много.

Он ещё раз посмотрел на браслет.

Тридцать один красный квадратик.

— А это долго? — спросил он.

— Семь лет, — сказал мужчина. — Может быть, меньше. Зависит от тебя. У тебя будет школа, друзья, лето, зима, дни рождения. Всё как обычно. Просто иногда — ты будешь уходить.

Витька подумал.

Он подумал про бабушку. Про Петьку. Про город. Про то, что через два месяца — в пятый класс, а он даже не знает, кто такая Галина Петровна, будет ли химия, и почему у старшеклассников такие лица.

Он подумал о том, что если он сейчас скажет "нет", то ничего никогдане случится. Он будет жить, как все. Пойдёт в пятый, потом в шестой, потом дальше. И однажды, лет в тридцать, вечером, будет смотреть в окно и думать: "А в поле тогда что было? Может, показалось?"

И Витька сказал:

— Ладно.

Мужчина улыбнулся сильнее.

— Спасибо, — сказал он.

И это было самое странное в этом разговоре. Потому что спасибоговорят тому, кто помог. А Витька ещё ничего не сделал. Ничего вообще. Он просто стоял в поле в тапках и с царапиной на колене.

— Три правила, — сказал мужчина быстро. — Это важно. Первое: никому не рассказывай. Только тем, кому правда нужно. Второе: не выноси ничего оттуда. Ничего. Совсем. Только то, что в голове. Третье: не торопись. Порядок — важен.

— А если расскажу?

— Тебе не поверят, — сказал мужчина. И улыбнулся. — Это не запрет. Это просто правда.

Он посмотрел куда-то в сторону — не на Витьку, не на женщин, а как будто в часы, которых не было.

— У нас осталось двадцать секунд, — сказал он. — Спасибо, Витька. Мы будем ждать.

— А как вас зовут? — спросил Витька. Он сам не понял, почему спросил. Может, потому что не хотел, чтобы это закончилось так быстро. Может, потому что боялся остаться один.

Мужчина посмотрел на него.

И не ответил.

Потом свет, который держался у них за спинами, стал ярче. Не ослепительно. Просто светлее. Как будто кто-то повернул ручку.

— До встречи, — сказала женщина с ямочками.

— До встречи, — сказал Витька.

Свет сжался.

Не погас. Не потух. Сжался. Как будто взял себя за края и стянул в одну точку. И в этой точке Витька на секунду увидел что-то — очень маленькое, очень аккуратное, длинное, вроде пера, — и оно ушло вверх, в небо, быстрее, чем Витька успел проследить.

Потом стало темно. Обычно.

Поле было то же. Трава была та же. Кузнечики орали — Витька вдруг понял, что они орали всё это время, и он их раньше не слышал.

Он стоял один. В поле. Ночью. С браслетом на руке.

Посмотрел на него.

Тридцать один красный квадратик.

Витька посмотрел в ту сторону, где только что был свет. Там ничего не было. Совсем ничего. Даже трава не примята. Даже следов нет.

Он поднял руку и потрогал браслет. Тот был тёплый.

Витька постоял ещё немного. Посмотрел вокруг. Вздохнул. И пошёл домой.

Бабушка встретила его у калитки — уже в халате, уже собиралась ругаться.

— Ты где шлялся? Темно уже! Ужин остыл.

— Я тут, — сказал Витька. — За полем.

— За полем! — всплеснула бабушка. — Что там за поле-то? Трава одна. Иди мой руки.

Витька пошёл мыть руки. За столом он ел молча. Бабушка что-то говорила про соседку и про то, что коза у соседки опять зашла в огород. Витька кивал. Иногда говорил "ага".

А под столом, под столешницей, у него на руке — светились красные квадратики.

Он их накрыл ладонью.

Ночью, когда все легли, Витька ещё долго лежал с открытыми глазами. Он вытянул руку над одеялом и смотрел, как в темноте браслет тихо мерцает. Тридцать один. Красные. Как лампочки гирлянды, которая никак не может зажечься.

Он ещё не знал, что будет делать. Он не знал, что там, за квадратами. Он не знал, что такое "первобытность" и почему она первая. Он не знал, что такое "Древний Восток" и почему его так много. Он ещё ничего не знал — и это было самое лучшее, что могло быть.

Он лежал и думал про то, что где-то далеко — очень далеко — есть те трое. Они взяли и улетели. И ждут. Семь лет. Они полетели домой и будут там семь лет. А он остался здесь. С браслетом. И теперь что-то начнётся.

А потом он вспомнил, что забыл спросить самое главное.

Он не спросил: а зачем им это?

Зачем далёким людям — или кто они там, — понимать нас? Зачем им смотреть внутрь дома? Что они там потеряли?

Он не спросил. И теперь не спросит. Семь лет.

Витька перевернулся на другой бок. За окном басовито скрипнул сверчок. Бабушка в соседней комнате повернулась и что-то пробормотала во сне.

Под одеялом тускло светились тридцать один красных квадратика.

Витька закрыл глаза.

И заснул.

Глава 2. Никому не расскажу.Кроме...

Витька продержался ровно шесть дней.

Это, если честно, много. Шесть дней он жил как обычно. Ходил на речку. Помогал бабушке с картошкой. Один раз сходил в магазин за хлебом — и там долго стоял у витрины с мороженым, будто выбирал, а на самом деле просто думал про браслет. Ещё он два раза залезал на чердак — просто чтобы побыть одному, — и там, в пыли и старой мебели, смотрел на тёплые красные квадратики.

Квадратики не менялись. Все тридцать один. Красные. Как вишня на ветке — все созрели, но не падают. Витька трогал их пальцем. Ничего не происходило. Он читал надписи — там, где по краю экрана шли совсем мелкие буквы, — но буквы были не на русском. И не на английском. Вообще ни на каком. Он не понимал их совсем.

Он думал: "Надо нажать. Надо просто нажать". И не нажимал.

Почему? Он и сам не знал.

Может быть, потому что боялся. Может быть, потому что хотел сначала кому-то рассказать. Может быть, потому что чувствовал: то, что случится, когда он нажмёт первый квадрат, — отменить уже будет нельзя. Как прыжок с моста в воду: пока стоишь — можно передумать. Как только полетел — уже нет.

Он решил так: дождусь Петьку.

Петька Ковалёв был лучший друг. Они сидели за одной партой с третьего класса. Петька жил в городе, но у него тоже была бабушка — в другой деревне, в получасе езды. Раз в две недели родители Петьки привозили его к бабушке на выходные. И тогда Петька ухитрялся сбежатьк Витьке. Пешком. Через лес. Один раз пришёл в сандалиях, но по колено в грязи. В другой раз — с корзинкой, потому что бабушка послала за грибами, а он решил, что за грибами можно и к Витьке. Грибов он не принёс. Бабушка огорчилась.

Витька ждал Петьку со странным чувством. Как будто он во что-то влип и не может сказать никому, кроме одного человека. И человек этот — вот-вот придёт.

Петька пришёл в субботу. Он вообще никогда не стучал — просто открывал калитку и шёл, как к себе. И в этот раз он так же открыл калитку, так же прошёл по двору — в жёлтой футболке, в шортах, с ободранной коленкой, — и заорал от калитки:

— Витька! Ты дома?

Витька вышел на крыльцо. Бабушка выглянула из окна, увидела Петьку, махнула рукой и ушла обратно — Петьку она знала давно и любила.

— Ты чего такой? — спросил Петька сразу. Он всегда всё видел сразу.

— Какой?

— Странный. Как будто тебе слона подарили.

— Почему слона?

— Не знаю. Просто странный. Пойдём на речку?

— Пойдём, — сказал Витька. — Только... у меня дело.

Петька посмотрел на него. Потом ещё раз. Потом сел на нижнюю ступеньку крыльца и сдвинул сандалеты.

— Ну, — сказал он. — Рассказывай.

— Почему ты решил, что надо рассказывать?

— Потому что у тебя лицо, — сказал Петька. — У тебя лицо такое, как будто ты хочешьрассказать и не знаешь, как. У меня такое было, когда я в третьем классе в туалете дверь сломал. Я тогда тоже ходил и не знал, кому сказать. Но мне никто не поверил, что это случайно. А тебе я поверю. Говори.

Вот поэтому Петька и был лучшим другом. Он умел так сказать — "говори", — что после этого говорить было легко.

Витька сел рядом. Посмотрел на небо. На бабушкин огород. На свои тапки. И рассказал.

Он рассказал всё — с самого начала. Как скучно было. Как он пошёл за дом. Как увидел свет. Как присел в траву. Как они его позвали. Как мужчина присел на корточки. Как женщина с ямочками дала браслет. Как стало темно. Как свет сжалсяи ушёл в небо. Как он вернулся домой и бабушка ругалась, что ужин остыл.

Он не перебивал себя и не выдумывал. Это было удивительно: обычно, когда рассказываешь что-то важное, хочется приукрасить. Здесь приукрашивать было нечего. Всё и так было странное.

Когда он закончил, Петька молчал.

Витька украдкой посмотрел на него. Петька сидел и смотрел в одну точку — куда-то на забор. Не смеялся. Не крутил пальцем у виска. Не говорил "ну ты и заливал". Молчал долго.

Это было самое страшное. Ну, то есть Витька был готов, что Петька засмеётся. Он был готов, что Петька скажет: "Витька, ты летом перегрелся". Он был готов даже к тому, что Петька обидится: "Ты чего меня разыгрываешь". Но Петька молчал.

— Петь, — сказал Витька. — Ты чего?

Петька повернул голову. И Витька с удивлением увидел, что у Петьки глаза совсем не смеются. И не потому, что Петька не поверил. А потому, что Петька уже поверил. И уже думал.

— Покажи, — сказал Петька.

Витька задрал рукав.

Браслет был на месте. Металлический, гладкий, тёплый. Экран светился в утреннем свете не так ярко — но всё равно было видно: тридцать один красный квадратик.

Петька наклонился. Посмотрел. Протянул палец — но не тронул.

— Можно?

— Трогай. Он не жжётся.

Петька потрогал. Погладил браслет — чуть-чуть, как будто это была не вещь, а животное. Потом отнял палец. Потом откинулся на перила. Потом сказал:

— Значит, вот так. Просто вышел в поле — и оно как дало.

— Да, — сказал Витька. — Вот так.

— И они улетели.

— Улетели.

— И прилетят через семь лет.

— Да.

— И ты должен им что-то рассказать.

— Да.

— И ты пока не знаешь что.

— Нет. Не знаю.

Петька замолчал снова. И вдруг сказал — очень серьёзно, как взрослый:

— А почему ты? Почему не кто-то другой?

Витька задумался. И честно сказал:

— Я не знаю. Мне кажется... это случайно.

— Как случайно?

— Ну, — Витька подбирал слова. — Я просто в поле оказался. Не потому что я хороший. Не потому что я умный. Я вообще не умный. Я даже не помню, что было раньше — Египет или Рим. Просто... я вышел в поле. А они там были. И всё.

Петька кивнул.

— Это правильно, — сказал он.

— Что правильно?

— Что случайно. Так честнее. Если бы тебя выбрали — это было бы... не по-настоящему. А так — ты просто человек. Как все.

Витька посмотрел на него. Он не ожидал таких слов от Петьки. Петька был добрый, но обычно не задумывался. А тут — задумался.

Потом Петька сказал:

— А они... какие?

— Обычные, — сказал Витька. — Вот как ты. Как я. Только... внимательные. Слишком внимательные.

— Это как?

— Как будто ты не мальчик, а... — Витька подумал. — Как будто ты задача. Которую им надо решить.

Петька ничего не сказал. Он смотрел на браслет.

— А ты уже пробовал нажимать? — спросил он.

— Нет.

— Почему?

Витька молчал. Он сам не мог сформулировать.

— Боишься? — спросил Петька.

— Да, — сказал Витька. — Боюсь.

— Чего?

— Что это всё по-настоящему. Что там не красиво. Что я не справлюсь. Что я вернусь другим — а вы с Ленкой заметите.

Петька засмеялся. Впервые за всё утро.

— Дурак ты, — сказал он. — Все возвращаются другими. Я вот летом вырос на пять сантиметров — и заметили все. А ты боишься, что заметят внутри.

— Ну, это разное.

— Одинаковое, — сказал Петька. — Вить. Если ты уйдёшь в прошлое и вернёшься — это как если бы ты уехал в лагерь и вернулся. Разница только в том, что тут лагерь — весь мир. И знаешь что?

— Что?

— Я бы поехал.

Витька невесело хмыкнул.

— Легко тебе говорить. Ты туда не пойдёшь.

— Не пойду, — согласился Петька. — Но я и не должен. Это твойбраслет. И ты должен. Если бы не должен был — тебе бы его не дали. Логично?

Витька не был уверен, что логично. Но что-то в этом было.

Он долго молчал. Потом сказал:

— Я думаю дождаться вечера. Ну, то есть — нажать вечером. Когда бабушка ляжет.

— Я приду, — сказал Петька.

— Не надо.

— Почему?

— Потому что если ты придёшь — я буду при тебе. Мне надо одному. Чтобы ты не смотрел.

Петька надулся. По-настоящему надулся, как в третьем классе, когда Витька получил пятёрку по математике, а он — тройку.

— Почему?

— Потому что я не знаю, что будет, — сказал Витька. — Может, я исчезну. Может, не сразу вернусь. Может, вообще не вернусь — пока не пройду весь квадрат. И если ты будешь смотретьна это — я не смогу.

— Я не буду смотреть.

— Ты будешь, — сказал Витька. — Ты всегда смотришь. Помнишь, как я в прошлом году с дерева падал? Ты смотрел. И я сбился.

Петька засмеялся.

— Ладно, — сказал он. — Не приду. Но завтра утром приду. С первым же светом. И ты мне расскажешь.

— Расскажу.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Петька встал.

— Пойдём на речку, — сказал он. — Всё равно. Хоть последний день нормальный.

Они пошли на речку. Купались. Ныряли. Брызгались. Петька ловил мальков в банку — поймал двух и одного утопил по неосторожности. Витька лежал на песке и смотрел в небо. Мягкое, летнее, без облаков.

Он уже знал, что сегодня вечером нажмёт. Просто знал, и всё. И на душе от этого было и страшно, и хорошо.

Когда Петька уходил, он остановился у калитки. Обернулся. И сказал:

— Вить.

— Что?

— Ты только это. Если вдруг там что-нибудь такое... ну, ты понимаешь... не молчи. Приди и расскажи. Я всегда поверю.

— Поверишь.

— Ага, — сказал Петька. — Я всегда поверю. Даже если ты мне скажешь, что мамонты умели говорить.

И ушёл. Через калитку. Через поле. Через лес — к своей бабушке.