Что мне сказать тебе, Мария-Анна

– Мне нужно твоё прощение.

Гуго явно был удивлен. Он даже поднял руку и отодвинул с лица волосы, чтобы яснее видеть королеву.

– За что же именно ты просишь у меня прощения? – Спросил он почти с усмешкой.

Мария-Анна ощутила на миг раздражение. Она уже давным-давно отвыкла от подобного обращения.

– За всё, – тихо и твердо сказала она.

– За всё? – Гуго подумал о маркизе Ле-Сади и его "чайной комнате". – За всё…

Очень медленно, с трудом, с хрустом в ногах, как древний старик, упираясь в колени, он поднялся с пола. Мария-Анна нервно отпрянула назад, прижимаясь к спинке стула. Нет, она не боялась, что Гуго Либер может наброситься на неё и причинить ей какой-то физический вред. В это она не верила. И если бы её спросили почему она в это не верит, она к своему изумлению ответила бы что наверно из-за той любви, которую он когда-то испытывал к ней. Огромной любви. Так ей казалось. Или ему. И хотя вне всяких сомнений от самой этой любви давно не осталось и следа, какая-то память о ней конечно же всё еще живет в надломленной покалеченной душе этого человека. По крайней мере Мария-Анна надеялась на это, пусть даже и не осознанно.

Но Гуго и не думал к ней приближаться, он направился к окну и долго с невыразимым томлением смотрел на сверкающее море, пристань, лодки, корабли, горизонт. Всё это снова могло стать частью его жизни. Море и горизонт вместо вонючего сырого подземного каменного мешка, куда не проникал ни один луч дневного света. Он повернулся к королеве.

– Что же, мне достаточно просто сказать, что я прощаю тебя и ты позволишь уплыть мне в Новый Свет?

Мария-Анна отрицательно покачала головой.

– Нет, этого не достаточно.

– Что же еще?

– Ты должен простить меня по-настоящему, искренне, всею своей душой.

– Как же ты сможешь это узнать? – Отстраненно проговорил он.

– Очень просто. Тогда мой сын исцелится.

– Что?

– Роберт умирает. Но если ты простишь меня, простишь меня искренне, в самой глубине твоего сердца и после этого поцелуешь моего сына, освящая его силой этого чистого прощения, болезнь оставит его. Так мне сказала одна мудрая женщина.

Гуго задумчиво смотрел на неё.

– Неужели ты в это веришь?

Мария-Анна холодно взглянула на него и ответила:

– Мне больше не во что верить. Всё остальное я уже испробовала.

Гуго проковылял обратно и встал перед королевой. Их разделяло не более полутора метров.

– Но если мальчик не исцелится, – тихо сказал он, – ты снова вернешь меня обратно в Сент-Горт?

Мария-Анна смотрела ему прямо в глаза. И это было так странно. Она больше не видела перед собой грязного худого заросшего старика в жалком тюремном балахоне, это снова был тот самый человек, тот самый мужчина, который когда-то давно увёз её из горной долины, заросшей лавандой, чабрецом и дроком в головокружительный сверкающий мир столицы этой страны. И она почувствовала облегчение, почти что радость от того что он снова рядом с ней. Он единственный кто знал о ней всё, всё что только может знать один человек о другом. Он знал кто она такая, откуда пришла, где её родной дом. Он знал на что похожи её мысли, какие мечты волновали её сердце, какие тайны она скрывала от мира. Он видел её весёлой и пьяной, не прилично хохочущей, исполняющей дерзкие соблазнительные танцы, он видел её сердитой и истеричной, плачущей и ворчащей; он видел её счастливой и ветреной, радостной и бурлящей, он видел её уставшей и больной, трясущейся в лихорадке, мучающейся тошнотой и поносом; он видел её в самых неописуемых и забавных нарядах, в бесценных туалетах, в простых сарафанах, в походных костюмах и в нижнем белье; он видел её абсолютно нагой, вспотевшей, трепещущей, задыхающейся от страсти, истомы и наслаждения. Он знал истинный смысл каждого её жеста, знал значение каждого её взгляда, он знал каждую родинку на её теле, знал на вкус её дыхание и слюну, знал как пахнут её волосы и её кожа. Он входил в самые сокровенные глубины её тела и души и видел самые вышние и самые подлые движения последней. Он тот перед кем она могла быть самой собой, точно такой какая она есть, без малейшей надобности изображать из себя кого бы то ни было, словно .... словно перед Богом.

– Нет, – сказала она. – Ты будешь свободен в любом случае. И уплывешь в свой Новый Свет, где, я надеюсь, обретешь своё счастье.

Она пронзительно глядела на него, уверенная что он несомненно думает о том, что всё это конечно же ложь. Разве он может верить ей? После того что она сделала с ним, поступила с любимым человеком так как не поступают и со злейшим врагом. И снова она почувствовала себя так будто кто-то проводит куском острого стекла ей по сердцу, также как когда на неё смотрела старая Риша, как ей казалось с нескрываемым презрением, словно она и не человек вовсе, а некая скользкая извивающаяся гадина.

Но Гуго лишь качнул головой, принимая её обещание, и спокойно произнес:

– Благодарю. – Он помолчал и затем глухо добавил: – Моя Сероглазая королева.

У Марии-Анны моментально вспотели ладони и задрожали пальцы, она ощутила как румянец заливает ей лицо.

– Не надо, – тихо попросила она. – Не называй меня так. Это… Не нужно этого.

– Хорошо, – всё так же спокойно сказал Гуго. И после некоторой паузы спросил: – Роберт сейчас где?

– У себя, в Фонтен-Ри, он почти не может двигаться из-за боли и лихорадки.

– Значит ты повезешь меня в столицу?

Мария-Анна утвердительно качнула головой.

– Тогда, прежде чем мы покинем Сент-Горт, я хотел бы попросить у тебя кое-что.

– Что?

– Мне нужна жизнь начальника тюрьмы.

Брови королевы взметнулись вверх.

– Он что-то сделал тебе? – Её осенило. – Эти шрамы на твоих руках? И ногти?

– Он сделал очень многое. И не только мне. Ты…, – Гуго замялся, ему было неприятно что-то просить у этой женщины, – согласна?

Мария-Анна чуть помолчала, почти с любопытством вглядываясь в лицо стоявшего перед ней мужчины. Затем равнодушно пожала плечами и сказала:

– Его жизнь для меня ничего не значит. Пусть будет как ты хочешь.

– Благодарю. Но боюсь сам я слишком слаб и разбит и не сумею удержать в руке меч. Пусть один из твоих протикторов сделает это, когда я дам ему знак.

Мария-Анна поднялась со стула и спустилась по ступенькам, подойдя к Гуго почти вплотную.

– Да будет так, – объявила она. – Возьми это и завяжи себе лицо, чтоб остались только глаза. – Она протянула ему черный шелковый платок.

– Прости, у меня болят руки, пальцы плохо слушаются. Не могла бы ты сама?

И снова она почувствовала, как кровь приливает к щекам. Что если он делает это специально? Что если он хочет чтобы она прикоснулась к нему?

– Хорошо. Повернись.

Завязав платок на нижней части его лица, она сказала "жди здесь" и направилась к парадному входу.

– Лейтенант! – Громко позвала она, уверенная что тот, как и полагается, стоит на страже с той стороны дверей.

Ольмерик тут же вошел в зал.

– Приблизьтесь, – велела она.

Молодой мужчина подошел ближе.

– Еще!

Ольмерик, не выказывая ни малейшего удивление, подошел к ней вплотную. Рядом с королевой он казался почти гигантом.

– Наклоните голову.

Мария-Анна некоторое время шептала ему что-то в ухо, указала на застывшего в другом конце зала узника, сказала что-то еще и закончив, пристально поглядела ему в глаза.

– Всё ясно?

– Да, моя госпожа.

Уголки её губ чуть изогнулись в слабой усмешке. Ей нравилось это обращение. Протикторы никогда не называли её "Ваше Величество", а только "моя госпожа". Так повелось издревле. И в этом обращении было что-то невероятно надежное, словно бы квинтэссенция самой верности, оно всегда вселяло в неё уверенность что всё будет именно так как она повелела.

– Пусть остальные вернутся в зал, – приказала она и направилась обратно к трону.

8.

Командор Шон, Альфонсо Ле-Сади, капитан Бруно, его солдаты, приближаясь к трону, с любопытством глядели на высокую фигуру узника, гадая о том что же здесь произошло между ним и королевой. Впрочем, маркиз глядел не столько с любопытством, сколько с тревогой, но ему показалось что ничего страшного не случилось. Ему трудно было поверить, что в этих уже родных для него стенах, в этом ставшим для него таким привычным, знакомым до мелочей, домашнем помещении ему действительно может что-то по-настоящему угрожать. И он позволил себе надеяться, что всё обойдется, успокаивая себя такой мыслью, что даже если Гуго что-то и рассказал королеве, она конечно не поверила ему, сочтя всё это болезненным бредом.

Двое протикторов заняли свои места за спиной королевы. Лейтенант Ольмерик же встал рядом с узником.

Королева обвела собравшихся вокруг неё мужчин сумрачным взглядом и объявила:

– Этого человека я забираю с собой в Фонтен-Ри. Приближаться к нему могу только я и протикторы.

По лицу Шона Денсалье промелькнуло явное недовольство, но он ничего не сказал. Он начал свыкаться с мыслью что этот узник чем-то очень важен для королевы.

Мария-Анна встала со стула и спустилась вниз. Она приблизилась к Альфонсо и с улыбкой сказала ему:

– Надеюсь, маркиз, вы не слишком огорчены что мой визит оказался столь не продолжителен?

– Признаться, конечно же огорчен, Ваше Величество, – льстиво произнес Альфонсо, всё более и более уверяясь что ему ничего не угрожает, а потому приходя во всё более и более приятное расположение духа. – Но в любом случае мы были чрезвычайно счастливы видеть вас здесь, Ваше Величество. Пусть лишь на краткий миг, но ваша несравненная красота озарила наши сердца и наполнила невыразимым восторгом наши души.

– Я рада слышать это. Что ж, прощайте, маркиз.

– Ваше Величество, – Альфонсо низко церемонно поклонился.

Мария-Анна направилась к выходу, но вдруг остановилась и обернувшись, добавила:

– Да, чуть не забыла, маркиз. Этот узник под номер двадцать девять, просил у меня позволения сказать вам пару слов на прощание. Да будет так. – И она сделала знак Ольмерику.

Тот, грубо взяв Гуго за плечо, подвел его к маркизу, поставил перед ним, после чего отошел куда-то за спину начальника тюрьмы.

Альфонсо смотрел в глаза узника спокойно, с легкой усмешкой. Он готовил себя к тому что тот возможно скажет сейчас что-то неприятное или даже дерзкое и надо будет принять это снисходительно, с достоинством, ни в коем случае не уронив себя в глазах своих подчиненных – капитана Бруно и его солдат.

А узник смотрел на своего мучителя задумчиво и как будто даже отстраненно. Всё было так необычноF, еще вчера он так яростно ненавидел этого человека и с разрывающим сердце отчаяньем думал о том сколько лет еще будут длиться эти пытки. И снова, и снова из глубины души выступало мрачное тяжелое желание прекратить всё это, закончить свою несчастную жизнь. А сегодня уже он может закончить жизнь этого гнусного палача, но почему-то это не приносит такой уж восторженной радости. Но конечно это нужно сделать, хотя бы ради тех, кто остается здесь, в Сент-Горте. Но еще одна мысль не давала ему покоя: кого он должен больше ненавидеть: этого кровожадного любителя чая или ту, которая сделала так чтобы всё это случилось.

– Вы помните, ваша милость, как я сказал вам что никогда не смогу простить вас? – Спросил Гуго.

По лицу маркиза промелькнуло удивление. Он отрицательно покачал головой. Не потому что не помнил, но не хотел признавать этого перед королевой.

– И знаете, действительно не могу. Даже сейчас. Когда для вас уже всё кончено.

– О чем это ты?

– Прощайте, маркиз. – Гуго махнул правой рукой.

Ольмерик вынул свой меч и быстро и умело вонзил его сзади в шею Альфонсо Ле-Сади. Маркиз вздрогнул, забулькал, захрипел, задергался. Клинок вышел у него из горла, обдав кровью стоявшего рядом узника. Капитан Бруно и солдаты окаменели от ужаса, наблюдая распахнутыми донельзя глазами за жестоким умерщвлением своего начальника.

Одним рывком Ольмерик освободил меч и большое тело маркиза грузно и отвратительно осело на мраморный пол к ногам Гуго Либера.

Королева несколько секунд разглядывала труп маркиза, после чего подняла глаза на Бруно и объявила:

– Капитан, маркиз Ле-Сади смещен со своего поста и до прибытия его приемника, вы назначены исполняющим обязанности начальника тюрьмы.

После чего отвернулась и направилась к выходу. Граф Ливантийский и двое протикторов последовали за ней. Ольмерик подошел к Гуго и подтолкнул его в нужном направлении.

Оторопевший, совершенно сбитый с толку капитан Бруно и двое его солдат остались одни, всё также безмолвно и растерянно глядя на оставленного им мертвеца.

9.

Теперь в экипаже королевы, кроме неё самой и её Первой фрейлины находился ещё и некий никому неизвестный мужчина. Он сидел, прижавшись к стенке кареты, с повязкой на лице, завернувшись, поверх всё того же тюремного балахона, в плащ, выданный ему Марией-Анной из своего багажа, и беспрерывно глядел в окно. Луиза Бонарте, сидевшая с ним на одной скамейке, но у противоположной стенки, вся изнемогала от любопытства. Во время посещения королевой тюрьмы Сент-Горт, Луиза оставалась внизу, на пристани возле корабля. Она ничего не знала о том что случилось в самой тюрьме и зачем вообще королева посещала её. Но обратно она вернулась в компании этого странного незнакомца и теперь не отпускала его от себя ни на шаг. Луиза просто терялась в догадках кто это может быть и почему ему вообще позволено сидеть с королевой в одной карете – честь, которой удостаивались лишь единицы. По его внешнем облику, по его ужасному одеянию, по его физическому состоянию Луиза, конечно, поняла что это один из узников Сент-Горта, но тогда тем более что он тут делает. Если он преступник, может даже разбойник и убивец, думала девушка, то как же можно было допустить чтобы он оставался наедине с королевой без пригляда её верных протикторов. Ведь здесь, внутри кареты, королева практически беззащитна против любого его злодейства. Значит, заключала, Луиза он никакой не злодей и королева ему полностью доверяет. И любопытство девушки разгоралось с новой силой. Спрашивать у самой Марии-Анны, да еще и в присутствии самого предмета её вопроса, она естественно не решалась. Неожиданного союзника в разгадывании этой тайны она нашла в лице графа Ливантийскго. На коротких остановках, когда им выпадала возможность переговорить, граф вместо своих привычных докучливых неуклюжих попыток заигрывания расспрашивал Луизу о том как ведет себя незнакомец и о чем он беседует с королевой. И девушка с некоторой даже долей ревности поняла что это ему сейчас гораздо интереснее чем её собственная персона. Но рассказывать было нечего. Незнакомец всю дорогу смотрел в окно и ничего не говорил. В свою очередь она пыталась выпытать все детали того что происходило в Сент-Горте. Однако граф, всегда по отношению к ней такой милый, уступчивый и услужливый, на этот раз отвечал весьма неохотно. Всё что Луиза узнала это то что этот человек действительно один из узников тюрьмы и его имя Гуго Либер. Но имя, как хмуро заметил граф, скорей всего полностью вымышленное.

В карете Луиза время от времени исподтишка разглядывала своего соседа, пытаясь понять кем бы он мог быть. На одном из ухабистых участков дороги, когда карету сильно тряхнуло, Луиза не удержалась и повалилась прямо на него, ткнувшись головой ему в плечо.

– Простите, сударь, – пробормотала она, торопливо возвращаясь на своё место. При этом она почти рефлекторно на секунду скорчила гримаску отвращения. Она конечно с самого начала чувствовала тяжелый неприятный запах застарелого прокисшего пота исходящий от мужчины, но теперь, на миг прижавшись к незнакомцу вплотную, она ощутила его особенно остро.

Почувствовав что мужчина смотрит на неё, Луиза зарделась и опустила глаза. Она никак не решалась посмотреть ему прямо в лицо. Тем более что большую его часть скрывал черный шелк. Ей пришло на ум что возможно под платком что-то уродливое. У неё даже мелькнула мысль о проказе и она буквально вжалась в деревянную стенку, пытаясь максимально отдалиться от неприятного незнакомца.

Гуго повернулся к сидящей напротив Марии-Анне и сказал по-испански:

– Кажется я вызываю отвращение у твоей фрейлины. Или она меня боится.

Луиза, впервые услышав голос незнакомца, вздрогнула. Она конечно узнала испанскую речь, но смысла слов не понимала. "Испанец!", с тревогой подумала она. Но затем решила что нет, многие на юге говорят на этом языке, а в его облике ничего испанского нет, скорей он даже больше похож на северянина.

Мария-Анна усмехнулась и, тоже по-испански, ответила:

– Ничего, переживет. В любом случае ей полезно будет понять, что в мире есть и неприятные мужчины, а не только такие как наш красавец командор.

Гуго усмехнулся.

– Ты никогда не умела делать комплименты.

Мария-Анна улыбнулась.

– Просто мне никогда это не было нужно.

Луиза, замерев как мышка, исподтишка наблюдала за этой короткой беседой на чужом языке. Она увидела улыбку королевы, очень искреннюю и естественную и решила что видимо этот мужчина какой-то её старинный друг. Так могут улыбаться только другу. Или… Но благовоспитанная Луиза Бонарте не позволила себе закончить эту мысль. Увидев что королева смотрит на неё и смотрит вполне благожелательно, девушка осмелилась спросить:

– Ваше Величество, ваш друг не говорит на нашем языке?

Мария-Анна снова улыбнулась.

– Нет, Луиза, наш друг, – она сделала особенное ударение на этих словах, – говорит на нашем языке. Но тебе, как и всем остальным, запрещено с ним разговаривать. И вообще, знаешь, я думаю тебе лучше проделать оставшуюся часть пути до Фонтен-Ри верхом. Сейчас ты в этой карете ни к чему.

Луиза покраснела.

– Как пожелаете, Ваше Величество. Прикажете прямо сейчас выйти?

Мария-Анна открыла было рот, собираясь ответить, но экипаж снова сильно тряхнуло, так что королеву бросило вперед и она руками уперлась в ноги Гуго. Тот вздрогнул от боли, когда женские ладони ударили по его распухшим коленям и Мария-Анна это заметила.

– Местного бейлифа следует повесить, – нахмурившись сказала королева. – Должно быть в преисподней дороги лучше, чем в этом треклятом Гаронте.

Усевшись на своё место и оправив платье, она резко произнесла:

– Луиза, запиши: "Гаронт – дороги – бейлиф – повесить".

Девушка достала маленький блокнот и серебряный карандаш. Записав "Гаронт – дороги – бейлиф", она робко поглядела на королеву.

– Что?!

– Ваше Величество, позвольте не писать "повесить". Вы можете, как бывало, отдать разбирать записи канцлеру, а их светлость, по обыкновению, не станет вникать в то что он считает мелочами и этого бейлифа повесят без всякого дознания. А вдруг это добрый и честный человек и служит вам верой и правдой, а эта яма на дороге лишь случайность.

– Действительно: вдруг он честный человек! – Насмешливо проговорила Мария-Анна. – Вот будет неожиданность.

Она скользнула взглядом по Гуго.

– Не пиши, – сказала она и отвернулась к окну.

10.

Поездка длилась с небольшими перерывами почти двое суток, но к исходу второго дня, когда и люди и лошади были уже донельзя вымотанные, Мария-Анна позволила сделать ночевку.

Остановиться решили в ближайшем поместье, о котором узнали по дороге. Владел поместьем некий дворянин Шарль Готье, чей род был немало прославлен во времена первого Крестового похода. Сам же Шарль Готье прославился как весьма преуспевающий торговец шерстью, имел обширные угодья и богатый дом, который, как счел командор Шон, сумеет хоть в какой-то степени соответствовать такой гостье как Мария-Анна Вальринг. Дабы хоть как-то предуведомить хозяев о столь необычном визите, вперед, на самом резвом скакуне, был выслан один из герольдов. И потому, когда к роскошному трехэтажному каменному дому подъехала не менее роскошная королевская карета, взволнованный и встревоженный Шарль Готье, его супруга, две их дочери, мажордом, старшая горничная, лакеи, конюхи и пр. уже стояли во дворе, готовясь встречать свою повелительницу.

Шарль Готье, а за ним и все его домашние, кланялся всем подряд и пришел в себя только когда понял что кланяется уже королевскому кучеру. Тогда он приосанился и начал длинную витиеватую речь о том как он и вся его семья безмерно счастливы принимать здесь у себя столь великую, столь несравненную, столь прекрасную, столь мудрую и великодушную женщину как Их Величество Мария-Анна и что сердца их переполнены невыразимым восторгом и радостью, их души трепещут от умиления и благости и что во всём мире не хватит слов чтобы выразить всё то почтение и обожание, всю ту бесконечную любовь и преданность что они испытывают по отношению к своей королеве, и хотя его старинный и достославный род получил немало наград от своих повелителей ни одна из них не может сравниться с той которая выпала им сегодня, когда Её Величество соизволило одарить их своим личным присутствием и конечно сия скромная обитель ни в коей мере не может соответствовать рангу столь высокой гостьи, он лично, шевалье Шарль Готье, а также… последовало именование супруги и дочерей, сделают всё что только в их силах чтобы пребывание королевы в их непритязательном жилище оставило у неё только самые приятные воспоминания. Речь была столь длинной и помпезной, что уже даже всегда невозмутимый лейтенант Ольмерик начал немножко улыбаться, а Луиза Боанрте так и просто прикусывала нижнюю губу чтобы не засмеяться.

Но Мария-Анна терпеливо выслушала всё до конца и затем с улыбкой сказала:

– Честное слово, дорогой шевалье, если ваше гостеприимство окажется хоть в половину также хорошо как ваш изысканный слог, я придумаю для вас более весомую награду чем моё посещение.

– Ну что вы, Ваше Величество, ваше присутствие уже высшая награда для нас. Ведь вы же как Солнце, пришли и озарили наши жизни, ваш благодатный свет…

Но выслушивать вторую длинную речь Мария-Анна не захотела. Она очень устала.

– Хватит, шевалье. Соблаговолите показать нам наши комнаты.

– О конечно-конечно, Ваше Величество, – засуетился Шарль Готье. – Прошу вас сюда. В котором часу вы желаете отужинать?

11.

Королева настояла чтобы странного, высокого, худого, обросшего неопрятными космами мужчину, с черной повязкой на лице, на которого с опаской косились все домочадцы и прислуга Шарля Готье, разместили в соседнем с ней помещении. Самой королеве отвели господскую спальню, роскошно обставленную, обитую голубой парчой комнату, а Гуго разместили в хозяйском кабинете, примыкавшим непосредственно к спальне. Отдав все нужные распоряжения, Мария-Анна потребовала чтобы её оставили одну. Все вышли из комнаты в коридор и лейтенант Ольмерик и двое его солдат заняли свои места у дверей.

Королева какое-то время простояла у окна, разглядывая чудесный сад с клумбами, лужайками, выбеленными дорожками, фонтаном, беседками и фигурно обстриженным кустарником. Затем отвернулась и прошла в кабинет.

Гуго Либер, завернувшись в плащ, лежал на кушетке и глядел в потолок.

Он позволил себе снять повязку и королева, увидев его очень бледное, изможденное, осунувшееся лицо ощутила неприятный укол вины.

Гуго поднялся с кушетки и вопросительно поглядел на королеву. Но той почудилось что он смотрит на неё с неприязнью.

– Как ты себя чувствуешь? – Спросила она.

– Нормально.

– Я хотела сказать, что ты не будешь ужинать в столовой со всеми. Тебе принесут сюда.

– Я понимаю.

Они молча смотрели в глаза друг другу.

Она думала о том что этот человек всё-таки очень опасен, что он представляет угрозу для её положения, для её власти, для всего того мира, что она создавала последние одиннадцать лет. И так будет всегда. Даже если он уплывает в свой Новый Свет и по-настоящему искренне оставит в прошлом и её саму и то кем он был, он всё равно будет опасен. Другие люди могут найти его, узнать его. А потом у него еще могут появиться дети и они будут также опасны для неё как и он. Совершенно очевидно что самое мудрое было бы избавиться от него, сделать так чтобы он навсегда исчез и из Старого Света и из Нового. Но Мария-Анна знала что не решиться на это. Она не смогла сделать это одиннадцать лет назад и тем более не сможет сейчас, когда Роберт так болен. А если же её мальчик выздоровеет, то она уже и подавно ни за что не решиться причинить зло этому человеку. Старая Риша крепко напугала её своими россказнями про таинственный закон возмездия и расплаты. Но если Роберт умрёт… и она чувствовала как ледяная тьма затапливает всё её существо при мысли об этом, каким чужим и пустым становится окружающий мир, как теряет всякое значенье прошлое и любое будущее, как тускнеет небо и разверзается земля, безмерная тяжесть могильной плитой наваливается на неё и глаза влажнеют от слез. Но она заставила себя довести мысль до конца. Если её мальчик умрёт, то что тогда случится с этим человеком не знает никто. Да, она обещала ему что он будет свободен в любом случае. И возможно она даже сама верила в это, когда говорила ему. Но вот сейчас ей кажется что наверное она всё-таки поступит по-другому. Ибо если Роберт умрёт ей нечего будет больше страшиться, в том сумрачном безрадостном мире её мало что уже будет волновать и она начнет вершить свою королевскую волю как ей будет угодно, не взирая ни на что. Эта безраздельная головокружительная власть останется её последним ребёнком и она будет сражаться за неё зубами и ногтями. Возможно она не убьет этого человека, так же как не сделала этого одиннадцать лет назад, возможно он по-своему дорог ей, как некое глупое сентиментальное воспоминание из навсегда утраченной молодости, возможно она снова пощадит его и он проведет остаток своих дней в каком-то уединенном недоступном для прочих месте. Но всерьез раздумывать об этом сейчас она не хотела, она гнала прочь эти жуткие мысли о будущем где весь мир по-прежнему существует, а её сын нет.