Эффект безмолвия

УДАР

«Невозможно вернуться туда, откуда вышел»

Бессонной ночью, даже раскрыв форточку, Алик не мог надышаться. Тяжесть легла на сердце. Он вышел на улицу, морозный воздух отвлек его мысли, а ели вдоль улицы Ленина стояли сказочно, словно вдоль московского Кремля. Их украшенные снегом ветви напоминали о прошедших новогодних праздниках…

Алик вернулся домой, онемение переместилось в левую руку и пальцы ощутили уколы незримыми иглами, как это бывает, когда отлежишь…

– Марина, мне кажется надо вызвать скорую? – полуспросил Алик.

Марина взглянула на него, как глядят на мнительных детей.

– Тогда я сам вызову. Меня тут бьют из всех стволов. Еще не хватало умереть. Медики подписались под дерьмом в газете, так пусть едут, – сказал Алик и набрал номер скорой.

Бригада приехала быстро. Сняли кардиограмму, поставили укол.

– Приступ стенокардии, – сказал врач. – Требуется госпитализация.

– Нет, в вашу больницу я не поеду, – ответил Алик. – Ваше руководство уже угрожает мне плохим обслуживанием. Вколите, что надо, и хватит. Дома полежу…

На следующий вечер Алик опять вызвал скорую помощь, боли были менее выражены, но Алику захотелось напомнить о себе пишущим гадости медикам.

– У вас предынфарктное состояние. Появился зубец. Кардиограмма стала хуже. Собирайтесь, – твердо предложила ему толстоватая докторша, а еще более толстоватый фельдшер утвердительно кивнул.

«Дуэт толстяков – образец неправильного питания», – успел мысленно пошутить Алик и тут обратил внимание на Марину, ставшую невероятно бледной.

– Алик, надо ехать, – как-то тихо и в то же время испуганно сказала она.

– Да брось, ты. Бог троицу любит, если станет хуже, еще раз вызову скорую и тогда принимай больница мученика, – ответил Алик.

– Вот вы смеетесь, – ответила докторша. – А через час, возможно, своими ногами вы уже и не спуститесь.

– Спущусь, куда денусь, – отмахнулся Алик. – Ставьте укол…

– Мы через час заедем, – предупредила врачиха. – Сделаем контрольную кардиограмму.

Бригада толстяков исчезла за входными дверьми.

– Они все верно говорят, смотри, – сказала Марина, проводя пальцем по странице медицинского справочника. – Собирайся, нечего дурить.

– Ладно, звони, – согласился Алик, прочитав предупреждение о возможных последствиях.

***

На посту приема больных в стационаре сидела врач ультразвуковой диагностики Козарева, подписавшаяся под коллективной кляузой на Алика второй после председателя профсоюзного комитета городской больницы. Ее обесцвеченные волосы спускались к щекам с тем гладким загибом, который характерен прическе с военным названием каре. Взгляд ее жгуче вонзился в Алика.

– Ну, с чем пожаловали, рассказывайте? – спросила она тоном, говорящим: «ну вот, очередной симулянт».

– У меня было две скорых, читайте выводы, – ответил Алик устало.

– Нет, сами спойте песенку про тяжкие боли, – попросила Козарева, не стесняясь медсестер.

– Не хотите лечить, пишите отказ. Поеду в другой город, – ответил Алик…

Козарева заткнулась, заполнила необходимые бумаги, и Алик попал в палату, соседнюю с той, в которой несколько лет назад написал свои «Байки с больничной койки».

И тут на него снизошел покой. Вокруг лежали обычные люди. Он поздоровался со всеми, глянул на них, на себя, лег на кровать, и с белого больничного потолка на него снизошла мысль:

«Тело – часть окружающего душу внешнего мира, возможно – наибольшая его часть. Прежде чем увидеть мир надо преодолеть себя, но преодолеть себя полностью не удастся никому живому. Мир – за гранью смерти. Но мне еще рано…»

Ему поставили капельницу, и он уснул под трепетным контролем тоже сердечника – бывшего работника СИЗО милиции маленького нефтяного города Анатолия, приятного такого мужичка, которому бы по внешнему виду его заниматься сбором меда или кулинарией, а не охранять преступников.

ИСТОЧНИК ИСТОРИИ

«Иногда заглядываешь в себя, а вокруг – пустота и возникает Страх. Где тот маленький чертенок, придумывавший истории?»

Полуразрушенный дом, стоявший на окраине города, формами и тенями напоминал, что подобных мест надо сторониться, поскольку в них могут обитать люди, которым наплевать на человеческую жизнь.

Прохожие быстро проходили мимо, так же поступила и Марина. Она ускорила шаги, глядя, как проплывают мимо кирпичные стены и пустые проемы окон, но едва слышный детский плач привлек ее внимание. Она остановилась. Это был плач потерявшегося ребенка.

«Заигрался, наверное», – подумала Марина и подошла к двери.

Дверь распахнулась лишь от прикосновения, словно соскучилась по человеческим рукам, и тусклые, как свечные огарки, краски окутали Марину. Она осмотрелась: обрывки бумаг и неразличимые запыленные вещи… – все говорило о покинутости и безжизненности. Плач звал. Марина быстро прошла по коридору к комнате, откуда он раздавался.

Черноволосый мальчик семи-восьми лет стоял посреди комнаты, зажав в правой руке истрепанную колоду игральных карт. Он был одет в светлую хлопчатобумажную кофту, поверх которой был натянут серый джемпер в белую полоску. Его лицо выражало крайнюю растерянность, будто он потерялся в этом небольшом доме, как в дремучем лесу.

Приход Марины рассеял серую мглу на лице мальчика, в его глазах появилась надежда.

– Пойдем со мной, – предложила Марина.

Тот мгновенно ухватил протянутую руку и пошел за ней к выходу из дома, но тут Марина почувствовала, что плач ребенка это не все, что притянуло ее в этот дом. Здесь

не было надежды на то, что ребенок мог заулыбаться. Отсюда надо было бежать, не оглядываясь, но дом обладал странным магнетизмом для некоторых, как, например, фильмы ужасов…

«Почему он здесь, один, без друзей и родителей, без кого бы то ни было? – подумала Марина, остановившись.

– Ты как здесь оказался? – спросила она у мальчика.

– Не помню, – ответил он и испуганно сжал сильнее маринину ладонь.

Мгновенный страх холодным осенним ветром пронзил легкий вязаный свитер Марины. В доме действительно было нечто необычное и ужасное, отчего по коже пробегает дрожь и приходится себя уговаривать:

– Ничего не происходит, успокойся, все как обычно…

Осознание всегда внезапно, правда, иногда, когда уже ничего не исправить.

«Здесь все не случайно: и дом, обстановка комнат, и свет со всеми его тенями и полутенями…, и этот ребенок. Здесь есть зло и оно уже запомнило меня и будет искать, поскольку я вмешалась в его промысел, – эти мысли проносились быстро. – Надо осмотреть дом и либо убедиться, что я расфантазировалась, либо будь, что будет»…

Двери в эту комнату не было, вдоль стены стояла деревянная односпальная больничная кровать, на ней лежал матрас, на полу обычный мусор, будто после спешного отъезда бывших владельцев.

Есть вещи, в которые лучше не всматриваться. Марина не сразу увидела лежавшую на кровати женщину. Вначале она показалась ей тенью, затем полупрозрачной рисованной на стекле фигурой, которая, чем больше Марина в нее всматривалась, тем больше обретала реальные очертания, пока не стала обычной женщиной лет примерно сорока. Обычной, если не считать серых клыков, торчащих из уголков рта, и длинных ногтей, которые словно узкие и грязные картофельные очистки торчали из кончиков пальцев. Рыжеватые короткие волосы, светлые глаза, скорее – зеленые, были направлены на Марину.

«Вампирша! – мысленно вскрикнула Марина. – Вот оно зло, а еще говорят, что их не бывает».

Она преодолела испуг, сняла с шеи крест, потому что крест первое оружие против вампиров, это же все знают, и уверенно пошла к вампирше, чтобы покончить с ней раз и навсегда. На ходу она принялась читать молитву:

«Отче наш, иже еси на небеси…».

Вампирша нисколько не испугалась, а с интересом за ней наблюдала и вдруг продолжила читать слова этой молитвы:

«Да славится имя твое, да придет царствие твое.».

Это надо было понимать как:

«Слышала я такие слова и знаю их наизусть, если ты думала доставить мне этим неприятности, то глубоко ошибаешься».

Нетрадиционное поведение разозлило Марину, она схватила вампиршу за ногу.

«Красивые ноги», – оценила она. Единственное что их портило – восковый цвет и неживая прохлада.

Марина приложила к ноге вампирши крестик, в надежде, что как в фильмах, из-под крестика раздастся шипение, взовьется дымок и вампирша, охваченная пламенем, сгорит. Но этого не произошло. Вампирша оттолкнула Марину ногами, оставив на ее руке царапину, быстро наполнявшуюся кровью. Пальцы на ногах вампирши имели такие же длинные острые ногти, как и ее пальцы рук.

Вой заполнил комнату, с лица вампирши исчезло веселье – его сменила ненависть, гнев и даже испуг. Она корчилась в попытках подняться с постели, но не могла.

«Крестик действует, хоть и не так, как пишут», – Марина принялась ловить ноги вампирши и тыкать в них крестом, одновременно увертываясь от ногтей…

Вампирша двигалась все медленнее, вскоре она перестала реагировать на прикосновения креста и замерла, словно труп, в котором светились злой жизнью только глаза, неподвижно устремленные в потолок.

«Кол в сердце, только кол в сердце пока она не пришла в себя», – Марина вспомнила киношные уроки борьбы с вампирами и стала оглядываться в поисках подходящей деревяшки.

Лежащий на полу обломок деревянной оконной рамы со следами старой облупившейся краски, словно специально заостренный на одном конце, привлек ее внимание. Она схватила его и застыла над вампишей, готовая нанести удар, но вампирша внимательно посмотрела на нее. Взгляд ее излучал не ужас, он не парализовывал, а взывал к состраданию перед убийством беззащитного.

«Стерва! Не так – так эдак» – мысленно вскрикнула Марина и с силой направила кусок заостренной оконной рамы в грудь вампирше. Кол вошел в нее, как в полурастаявшее сливочное масло. Не торопясь и хлюпая, потекла темная венозная кровь.

Тело лежало спокойно, без агонии, словно для него это была обычная процедура, вроде легкого укола в ягодицу. Марина посмотрела на нанесенную рану, оказалось, что она промахнулась и попала не в сердце, а в правое легкое.

Кол с хлюпаньем выскочил наружу, когда Марина его потянула назад, и он тут же устремился к сердцу и вошел в него так же легко, как и в легкое.

Марина отскочила от кровати. Вампирша лежала неподвижно. Ее не охватил огонь, она не распалась на мириады мельчайших пепельных частичек, не сжалась, как бывает с футбольным мячом, когда из него выпускают воздух. Ни единого признака умирающего вампира.

В окровавленной груди торчал кусок оконной рамы, но глаза вампирши, устремленные в потолок, были живы и равнодушны.

«Надо отрезать голову», – вспомнила Марина.

Окинув взглядом комнату, она заметила, что рядом с мальчиком, который так и не двинулся с места, лежит большой тесак с деревянной ручкой. Такими тесаками осенью обычно рубят капусту под корешок при уборке урожая.

«Повезло, или все предметы для борьбы с вампирами специально разложены рядом…», – эта мимолетная мысль опять пронеслась в голове Марины…

Ей хватило нескольких ударов, чтобы перерубить вампирше шею. Опять потекла кровь. Марина подавила рвотный рефлекс и, схватив голову за волосы, собралась выйти из комнаты, как ее плечо пронзил ледяной холод. Она оглянулась и увидела на своем плече руку вампирши. Обезглавленное тело приподнялось на кровати и рукой дотронулось до ее плеча, будто говоря, что вампирша прекрасно видит и без головы, что голова – не самая нужная часть.

– Не глупи, не глупи,… – хлюпало из перерезанной глотки.

«Эту голову надо сжечь, сейчас же сжечь, иначе она никогда не умрет», – поняла Марина и, схватив мальчика за руку, выбежала в коридор.

– Подожди меня здесь! – крикнула она мальчику и побежала вдоль коридора в поисках кухни или кладовки, где могли быть спички. На ее пути возникла распахнутая дверь, где среди вещей и скарба виднелась канистра, в каких обычно держат бензин. Марина с надеждой устремилась к ней, дернула за ручку. Почти полная! Рядом с канистрой лежала тонкая полоска зажигалки. Живой огонек пламени вспыхнул, как только она крутанула колесико, высекающее искру…

Голова вампирши сгорела быстро, как горела бы вата, оставив на полу кучку невесомого пепла.

На сердце стало легко и спокойно, Марина взяла мальчика за руку и по коридору пошла к выходу из дома, напоследок она оглянулась назад и увидела у входа в комнату вампирши молодую девушку с черными волосами, красивыми выразительными глазами и густыми темными бровями.

– Меня нельзя убить. Я бессмертная, – сказала девушка.

На мгновенье Марина словно бы потеряла зрение, а когда прозрела, то там, где стояла девушка, была уже маленькая девочка лет семи с черными вьющимися волосами, спадавшими на плечи. Она игриво приблизилась к Марине взяла ее за руки и, смеясь, стала подпрыгивать, приглашая составить танцевальную пару, как самая обычная живая веселая девчушка, от которой ее отличали лишь маленькие клыки, торчавшие из углов рта. Зло в теле ребенка, что может быть страшнее? Марина поняла, что убить это существо она не в силах.

– Мы будем к тебе приходить, прямо сюда, – пообещала она, предполагая и надеясь, что именно одиночество сделало из ребенка чудовище.

– Приходите, – согласилась вампирша.

– А ты нас кусать не будешь? – опасливо поинтересовалась Марина.

– Нет, не буду, – заверила вампирша.

Верить и родным-то сложно, а вампирам и вовсе нельзя. Чтобы выжить, надо стать полезным.

– Мы будем приносить тебе упаковки с кровью со станции переливания, – сказала она, стараясь умилостивить вампиршу. – А ты давно живешь?

– Очень давно, – сказала вампирша.

– А ты нам будешь рассказывать истории из прошлой жизни?

– Конечно, буду, – ответила она. – Только в следующий раз осиновый кол принесите. Ни разу не пробовала…

ГЛАВРЕД НАПАДАЕТ НА РЕДАКЦИЮ

«Если человек начал сыпаться, значит его перевернули, словно песочные часы».

Его опечатанный кабинет в телерадиокомпании чрезвычайно беспокоил Алика, находившегося на излечении в стационаре маленького нефтяного города. Он был наслышан о случаях, когда подбрасывают наркотики, могло пропасть оборудование, числившееся на нем…, а попасть в тюрьму ни за что он не хотел. И в одно прекрасное утро Алик решился на провокацию…

Такси, старая модель «Жигулей», довезло его до телевидения маленького нефтяного города, старательно медленно, поскольку водитель оказался поклонником его программ и даже сочувствующим.

– Здесь вы правды не найдете, – говорил он. – Вам надо выходить из города. Звоните в судебные программы, пусть они займутся вашим делом.

– Спасибо за совет, – поблагодарил Алик, понимая, что каждый в любом контакте ищет свой выигрыш, и высшие силы, а в данном случае Алик имел ввиду не столько Бога, сколько вышестоящие власти, займутся им лишь в том случае, если он им будет выгоден.

– Здесь все друг с другом связаны, – говорил этот пожилой, явно умудренный опытом таксист. – Я знаю людей, кому помогли…

– Спасибо, – еще раз сказал Алик и, рассчитавшись, вышел из такси.

Пенсионного возраста уборщица телерадиокомпании, как обычно по утрам сбивала лед с лестницы. Она окинула Алика удивленным взглядом, поздоровалась. Алик быстро ей ответил и прошел в фойе. Никого. Дверь в кабинет завхоза была открыта.

«Фазанова на месте. Лишь бы не выглянула», – думал Алик на ходу, стараясь изменить ритм и приглушить звуки шагов.

Он свободно миновал и ту полустеклянную дверь, сквозь которую увидел приближающуюся комиссию.

Короткий административный коридорчик пустовал, завершаясь открытой дверью бухгалтерии, а также открытой дверью секретаря. Дверь в его кабинет была перед ним, скрепленная с дверным косяком длинной полоской бумаги, на которой словно татуировка, темнели печать и какие-то надписи.

Алик резко сорвал ее, вызвав к своему неудовольствию заметный звук рвущейся бумаги, бросил опечатанный обрывок на пол, и когда его взгляд опускался за планирующей вниз охранной полоской, заметил еще одну полоску бумаги, приклеенную ниже. Она была короче, также татуирована, но приклеена только одним концом, другой закручивался, словно кора березы.

«Заходили в кабинет и переклеивали», – сообразил Алик.

Слева раздались громогласные шаги, напоминающие поступь железного короля из сказки о Нильсе: это подоспела завхоз Фазанова, и глаза ее горели решимостью отстоять все, неважно что, но во что бы то ни стало.

– Это что вы делаете? – с гневным удивлением спросила Фазанова.

– Так и было, – профессионально соврал Алик во спасение.

– Как это – так и было?! – прорычала Фазанова и встала напротив двери, заслоняя телом поврежденные печати.

– Вот так и было, – ответил Алик, фотографируя поврежденную печать вместе с Фазановой.

– Да, как это, так и было?! – повысила голос до возмущенных тонов Фазанова и после короткой паузы закричала, ослепленная фотовспышками: – Так не было!

Чтобы сфотографировать дверь полностью, Алик взял Фазанову за ее толстое, пухлое предплечье и с силой отодвинул в сторону.

– Вы что, ерундой занимаетесь? – обиделась Фазанова, потирая излишне сильно сдавленную руку.

– Да не было тут ничего, – повторил Алик и сделал еще пару снимков.

– Ну, так вызывай тогда это самое,… – растерянно недосказала Рыбий, вышедшая в коридор.

– Сейчас опять начнется. Вы нас подставляете, – вскрикнула Фазанова.

– Я вас не подставляю, – попытался успокоить очумевшего завхоза Алик, одновременно оглядывая место действия. Он заметил лежащую на полу сорванную им татуированную бумажку, схватил ее и положил себе в карман.

– Вы смотрите, что делаете! Эта бумага должна здесь висеть, – прокомментировала Фазанова.

– Я тоже об этом же, – иронично согласился Алик и, видя, что дело сделано, направился к выходу из телерадиокомпании.

Тут Фазанова не выдержала. Она кинулась к полустеклянной двери и своим объемным телом, перегородила выход. Алик оценил оставшиеся щели и принялся оттирать Фазанову от выхода.

– Жора, иди сюда! – крикнула Фазанова, чувствуя, что Алика не удержать.

Задрин пребывал на своем любимом рабочем месте, то есть в курилке, располагавшейся на один лестничный пролет ниже описываемых событий. Услышав истеричный призыв Фазановой, он бросился по ступеням наверх, стуча подошвами, словно мухобойками. Выскочив на поле боя, он мигом оценил картину во всей ее совокупности и яростно вскрикнул, обращаясь к Алику:

– Ты сорвал бумагу!

– Я ничего не срывал, – не согласился Алик, уже с головой погрузившийся в эту игру.

– Жора! – воскликнула Фазанова, и в этом крике слышался призыв к мужской силе Задрина.

Задрин изо всех сил схватился за крепкую куртку Алика, так что Фазанова оказалась зажатой между ним и Аликом. Троица зашаталась под воздействием хаотических сил. Задрин притянул к себе Алика, так что их лица оказались напротив друг друга. Фазанова, словно бы расплющилась, и уже не произносила ни слова.

– Отстань! – бросил Алик Задрину тоном, в который вложил всю ненависть, какую только мог в себе раскочегарить, а выражение лица сделал таким, что Задрин в последующем заявлении в милицию написал:

«Его глаза стали настолько ужасны и безумны…».

«Солдат Питкин, сделайте зверскую рожу», – эту фразу Алик подслушал в старом комедийном кинофильме о войне и взял на вооружение. Манера Питкина часто помогала Алику избавиться от проблемных ситуаций.

Хватка Задрина ослабла.

– Жора, отстань! – прорычал Алик уже настолько убедительно, что Задрин отпустил его.

Алик, почувствовав свободу, удалился под бессильное восклицание Фазановой:

– Вы посмотрите только!..

Только вернувшись в стационар и уже сидя на больничной койке, Алик достал татуированную печатями и надписями бумагу и прочитал:

«Вскрыть по истечению ДОО «Скорпион». Опечатано УУМ ОВД, лейтенант милиции…»

Данную надпись удостоверяла печать общества с ограниченной ответственностью «Скорпион» и подписи сотрудников телерадиокомпании Задрина и Шакалкова, принятого по совместительству.

«И Шакалков на них работает. Мало того, что официальный сайт маленького нефтяного города завалил дерьмом на меня, так еще и пособничает, – оценил Алик. – Чем я ему-то навредил, вовсе не пойму? Работу дал легкую, жена его у меня работала без проблем…»

Тут Алик вгляделся в дату установки печати.

«Поставлена на два дня позднее, чем я ушел из кабинета, – продолжил анализ Алик. – Два дня кабинет пребывал на совести работников телерадиокомпании. Их можно обвинить в краже чего угодно».

– К вам посетители, – обвиняющее сказала Алику медсестра, заглянув в больничную палату.

Предположений относительно посетителей у Алика не было. Сотрудники телерадиокомпании его не навещали. Родные ждали его дома. Это могла быть только милиция. И действительно в больничную палату прошли два боеспособных мужика, явно не кабинетного сложения…

Алик прочитал обвинение: «Учинил скандал, размахивал руками, оскорблял…». Обычный теперь набор. Он написал объяснение и собирался уйти, как заведующая кардиологическим отделением Яконец пригласила его в свой кабинет, в котором сидел в ожидании начмед Блексеев.

Из стационара Алик несколько дней назад уже написал главному врачу Прислужкову жалобу на Яконец, что та не объясняет ни порядок лечения, ни то, как прописанные препараты воздействуют на него, и даже не говорит, что это за препараты. Блексеев же попал под критику интервью с Дороженко о подъеме младенческой смертности. От них ничего хорошего ждать не приходилось.

– Вы нарушили больничный режим, – начала Яконец. – Дневной стационар у вас отменяется.

– Может, вас психиатру показать, осмотрим, пропишем лечение? – мягко произнес Блексеев.

Но об этом коварном предложении Алик был предупрежден.

***

– Прислужков тебе точно предложит добровольно пройти психиатрическое обследование, – предупредила Марина, перед тем, как Алик отправился в больницу. – Затем тебя признают психом. Наколют препаратами так, что и после окончания лечения будешь ходить как зомби. Тебе, вообще, надо уходить из больницы, потому что, если тебя признают социально опасным, то психиатрическое обследование проведут принудительно…

***

– Нет, спасибо, – ответил Алик Блексееву с понимающей улыбкой. – Мне не требуется консультация психиатра.

– А то, смотрите, мы быстро, – еще раз предложил Блексеев.

– Нет, – повторил Алик и обратился к Яконец. – Но мне нужен дневной стационар.

– Вы сами его отменили, – ответила Яконец. – Есть обращение из милиции. Зачем нам неприятности?

– Но отпустите меня, хотя бы, в милицию и прокуратуру, меня туда вызывают, – попросил Алик. – Сами видите, какое дело.

– Ладно, но с двух дня до семи вечера, – ответила Яконец.

***

В милиции его появление приняли сухо и неприветливо. По тону и поведению было ясно, что все сотрудники милицейского аквариума извещены, как поступать с Аликом. Также приехал участковый, но на этот раз молодой парень с честными неопытными глазами. Он опросил Алика и предупредил:

– На вас уже оформлено административное дело, и оно будет направлено в мировой суд.

– А по моему заявлению на сотрудников телерадиокомпании не будет сделано то же самое: они тоже применяли ко мне силу? – спросил Алик.

Молодой милиционер пожал плечами.

– Единственное, что я могу для вас сделать – это приложить ваше объяснение к административному делу, да и то не уверен, что это получится, – сказал он. – Если хотите, пишите…

– Давайте, – согласился Алик.

***

Система власти – всего лишь монтажная схема, по которой собран действующий механизм управления людьми маленького нефтяного города, входящий в механизм управления всего государства российского, но эта схема начинена притертыми друг к другу исполнителями. Система выстраивалась против него. Система – это множество людей. И хотя любое множество распадается на единицы, но каждая из этих единиц проходит типичную обработку и потому обладает типичными качествами.

Жители маленького нефтяного города продолжали благодарить Алика за программы с критикой городской больницы маленького нефтяного города и его судебной системы. Такого количества положительных отзывов Алик не слышал, как ему казалось, никогда, или много лет назад в период распространения его газеты «Дробинка». Его благодарили и по телефону, и в такси, и на улицах, и на городских рынках, его благодарили даже сотрудники милиции. Но все эти благодарности разлетались, словно пыль по ветру, они сгорали, исчезали, только покидая гортани благодарящих, превращались в мелкий пепел и уносились в неизвестную сторону. Это были краткие вздохи оживших и очеловечевшихся на мгновенье элементов системы.