- -
- 100%
- +
Забыв про отдых, все сгрудились возле комсорга.
– Не так что-то, – авторитетно сказал кто-то из ребят, – Это здесь не один год пролежало. Вон ветки совсем сгнили.
– Мальчики, домой надо! – засобирались девчата.
Город встретил ребят пышущей от асфальта жарой и шумом выезжающих на дачи автомобилей. Мысль о встреченных браконьерах не давала Крутову покоя. Он ходил из угла в угол по комнате общежития, которое опустело на летний период.
Остались лишь те, которым некуда было ехать, с разрешения деканата коротали летние дни, снуя по затихшим коридорам, заглядывая в комнаты то за солью, то за спичками, то просто перекинуться парой слов.
Заглянул Дементьев.
– Ты разве не уехал? – удивился комсорг.
– Мои предки на юге, так что я в твоём распоряжении! – оскалил белые зубы Юрка.
– Ты о чём?
– Знаю, знаю, что задумал. В Чиронгу вернуться хочешь? – хитро прищурился Дементьев, – Деньги-то есть?
– Найдём! – обнял друга Крутов.
В таёжных посёлках своё течение времени. Постоянной работы у жителей нет, поэтому весь день пылят по улицам в разные стороны допотопные мотоциклы, спешат на велосипедах по неотложным делам полураздетые загорелые ребятишки, да бабы изредка, выбивая пыль, стучат палками по длинным половикам, развешивая их на верёвки в своих дворах.
В местном магазине толстая продавщица подозрительно осмотрела вошедших. Дементьев примирительно направился к прилавку:
– Добрый день, хозяюшка!
– Городские что ли? – не ответив на приветствие, поинтересовалась она.
– Городские. Нам бы из охотников кого-нибудь. – Юрка предусмотрительно достал из кармана портмоне.
– Да у нас, почитай, все охотники! – завидев деньги, смягчилась продавщица, – Конкретно кого-то надо?
– Тех, кто на Агафьины болота ходил. – уточнил Крутов.
Продавщица удивилась:
– У нас туда никто не ходит – гиблое место. Это не вы ль недели две назад сюда приезжали? Вас ещё много было?!
– Может, ходил кто-то? – увёл разговор в сторону Дементьев.
– Кроме Гоши Силантьева никто туда не ходил, я это точно знаю. Да и он со своими дружками туда сдуру попал. Ушли четверо, вернулся один, так вот! Может, его надо?
– Значит, его! – мотнул головой Крутов.
– Тогда нам водочки пару бутылок, колбаски немного, ну и ещё чего-нибудь. Для закуски. – подмигнул толстухе Юрка.
Этого мужичка трудно было назвать Гошей. Скорее, Георгием, потому что лет ему было уже под пятьдесят, да и выглядел он неважно, но заметив бутылки в руках ребят, воспрянул духом, выпятив свою поросшую седыми волосами грудь:
– Гостям всегда рады! – он потёр ладони и старательно вытер их о давно не стираные брюки, – Все вопросы, братаны, потом! Вижу, что они у вас есть. С закуской напряг, а поскольку вы со своей, то все проблемы отпадают.
– На Агафьины болота ходил? – нетерпеливо спросил Крутов, дожидаясь пока Силантьев умилённо вздохнёт после выпитого стакана.
– Люська-продавщица что ли сказала?
– Были мы там, – Дементьев подсел к Гоше, – совсем недавно были.
– Ну, вы даёте! – удивился Силантьев.
Он замолчал, словно собираясь с мыслями. Потом молча налил себе ешё стакан и выпил, откусив ломтик нарезанной колбасы.
– Нас четверо корешей было, – начал рассказ Гоша, – Выросли вместе и всю жизнь здесь прожили. А потом, лет семь назад, дёрнул нас чёрт на Агафьины болота забрести. Знали, что туда нельзя, испокон веков предки наши туда ни ногой, а мы вот…. Короче, браконьерили мы тогда лихо: работы нет, жёны ругаются, дети, как оборванцы ходят. А так мясо сбывали шоферам, а те, наверно, дальше в город. Ещё шлёпнем? – глянул он на ребят.
– Давай, только в меру, а то и дорассказать не успеешь. – усмехнулся Юрка.
– Успею…. – Гоша выдохнул и опрокинул в рот наполненный стакан. Водка подействовала, и он уже мутнеющим взглядом осмотрел ребят, – Знаете, что дальше было? Место там есть, возле поворота ручья, излучина. В этом самом месте мы табор разбили. Темнеть уже начало, а тут он.
– Кто? – не выдержал Крутов.
– Кто-кто, сохатый! – обиженно взглянул на него Гоша, – Кто же ещё!
– А дальше?
– Федька Малюта ружьё схватил и за ним, только кусты затрещали. Колька Мохнатый с ножом следом! Он тихий, Колька, только нож пуще ружья бережёт. Берёг…. Так вот.
– Ну, и…? – не выдержал Юрка.
– Короче, мы вдвоём с Мишкой Лабудой у костра остались. Мишка хилый, он у нас вроде поддержки был. Только к утру мужики не вернулись. Мы так и прождали их всю ночь. Слышали, что где-то на болотах сохач ревел, да только темно было, куда пойдёшь? Всё надеялись мы, рассвет ждали. Иначе, как мясо донести по темноте-то? Я задремал. Очнулся, а Мишки нет. Кричал долго – бестолку. Страшно было, а пошёл к болотам. Может, думаю, меня ждут. Только ружьё на тропинке нашёл….
– Это? – спросил Крутов, вынимая из рюкзака двустволку с обломанным прикладом.
– Это… – ошарашено посмотрел на парней Гоша, – это где ж вы его нашли? Моё это, мы его всегда на охоту брали! Батькино ещё.
– На вашем таборе и нашли, возьми. – протянул ружьё Крутов.
– Я с ним тогда на табор вернулся, потом спрятал от греха подальше. Целые сутки ещё возле костра сидел, дрожа от страха. А когда понял, что конец, сюда вернулся. Может ещё?
Гоша жалостливо посмотрел на Дементьева.
– Наливай! Так что дальше-то было?
Силантьев помахал указательным пальцем: дай, мол, допью! Крякнул от удовольствия:
– Мужики потом рассказывали, что видели моих друзей на излучине, а близко подходить побоялись. Знали ведь, что погибшие они давно! А, кстати, – Гоша икнул, – вы меня почему расспрашиваете-то? Хотя…. Меня милиция целый год пытала, а раз нет трупов, то и дела никакого нет. Разве мог я друзей своих….
– Так, значит, на болота больше ни ногой?
– Ни-ни…. Какой я охотник? Семь лет, как пью её, горемычную! – он указал взглядом на опорожненную бутылку, – Жена в город подалась, дети разъехались…. Теперь у меня один путь – к друзьям…. А они почему-то за мной не приходят….
Гоша, насупившись, замолчал. Он прислонился головой к стенке, скрестил на груди руки и уснул.
Уже в автобусе Дементьев спросил Крутова:
– Как думаешь, это те мужики были, о которых Гоша рассказывал?
– Думаю, да, только заковыка одна есть – как же мы с ними разговаривали, если уже семь лет, как они умерли?
– Задача…. – согласился Юрка, – Не может же быть общего помешательства у десяти человек сразу. Да и ружьё Гоша признал.
– Призраки, наверно. – подытожил Крутов, – Я думаю так: спасали они нас от беды, недаром возле болот мне этот Фёдор померещился! И совет его тогда вспомнил.
– Может, просто болота такие, Володь? Сам же говорил – газ болотный, миражи….
– Только вот Гоша Силантьев настоящий, а, значит, было что-то на этих Агафьевых болотах. – и добавил, – Только мы этого никогда не узнаем…. Кстати, мясо того сохатого мы и ели на таборе тех браконьеров. Как думаешь, может такое быть?
Несколько лет спустя, уже будучи геологом, Володя Крутов ещё раз попал в эти места. Там он и услышал повторно рассказ о сгинувших когда-то на Агафьевых болотах мужиках. Мол, направляют они, эти пропавшие, по нужному маршруту редкие туристические группы, всячески оберегая тайну гиблых болот.
А местные жители, рассказывая посторонним о давнем происшествии, добавляют в эти рассказы всё новые и новые детали. Так и не разберёшь теперь где правда, а где вымысел.
Последний участник тех событий недавно скончался, перепившись бормотухи. Так вот!
ПОНЯГА – устройство для переноса утвари, трофеев и припасов у охотников. Представляет собой прообраз рюкзака. Прообразы рюкзаков и различных разгрузочных систем имеются в истории многих народностей.
Паук
Паук был огромный и лохматый. Он семенил своими волосатыми лапками и почему-то приостанавливал свой бег, то ускорял движение. Анна, едва увидев его, дико закричала, на что из кухни выскочил её муж Михаил:
– Чего ты?
– Паук… – показала пальцем Анна.
– О, господи! – помотал головой Михаил. Оторвав кусок от газеты, осторожно накрыл им паука и, зажав пальцами, выбросил в открытую форточку.
– Вот и всё! – прижав к себе жену, успокоил он.
Весь день прошёл в домашних заботах, и появление паука отошло на второй план, а к вечеру и вовсе забылось. До тех пор, пока стену их дома не потряс мощный удар, и где-то на окраине села не полыхнул сильный разряд молнии. Хлынул ливень, и Михаил бросился закрывать окна.
Анна испуганно посмотрела на мужа:
– Миш, чертовщина какая-то!
– Это ты о пауке? – Михаил усмехнулся, – Дурёха ты, Аня! Двадцать первый век на дворе, а ты в это мракобесие веришь!
Дождь хлестал всю ночь. В трубе метался невесть откуда взявшийся ветер, и дождевые капли со звоном ударялись в стёкла.
Кутаясь в одеяло и прижимаясь к мужу, она никак не могла уснуть, то и дело всматривалась в зановески, словно хотела увидеть то, что весь прошедший день не давало ей покоя.
Гроза стихла к утру. Опять светило солнцу, играя лучами на разлившихся лужах, опять пели птицы, прячась в ольховых ветках у излучины речки.
Анна упокоившись, стала забывать о ненавистном пауке. И вправду, что за чепуха! Она воодушевлённо мяла тесто на кухне, надеясь угостить мужа свежеиспечёнными пирогами, мурлыкала про себя какую-то незатейливую мелодию и радовалась, что наконец-то скоро приедет в гости сын со своей невестой, что Михаил поставил новый забор, что у соседки Поливанихи корова принесла телёнка!
В комнате звякнули ходики. Что-то Миша во дворе задержался, подумала она. Зашла в комнату, чтобы посмотреть на время и вскрикнула: на ковре, прямо посреди зала, замер паук. Взъерошенный, он, казалось, надулся и увеличился в размерах.
Закричав, Анна в ужасе бросилась из дома:
– Миша!
– Что? – подал голос муж, выглянув из сруба, который в скором времени должен был превратиться в столярную мастерскую.
– Господи, он опять там!
– Кто? – не понял Михаил.
– Да паук этот проклятый!
– О, бабы! – рассерженный муж быстро вошёл в дом. Выйдя через пару минут, он кивнул Анне, – Всё, выбросил!
Анна со страхом вошла в дом и ещё долго не могла успокоиться. Вот напасть, дался ей этот паук!
День прошёл в неприятном ожидании чего-то страшного, но по-прежнему светило солнышко, и Михаил наконец-то закончил внутреннюю отделку своей мастерской. Накормив мужа ужином, Анна как бы ненароком спросила:
– Как думаешь, Миш, откуда этот паук взялся?
– Ну, ты, мать, совсем уже! Да этих пауков в каждом доме по сотне живёт со своим семейством!
– А этот особенный какой-то: большой, страшный….
Михаил обнял жену и поцеловал в макушку:
– Паук как паук, забудь ты о нём!
– Может, Хозяин это?
– Ну, вот, на мистику потянуло! – Михаил улыбнулся, – Хозяин я, хозяйка ты, никого больше нет в нашем доме!
К ночи опять разразилась гроза! Прямо под окнами крупные капли дождя хлестали по завалке, и весь дом наполнялся монотонным гулом. Испуганная Анна всё плотнее прижималась к мужу и впервые в жизни читала придуманную ей молитву. Видя, что муж тоже чувствовал что-то неладное, ей хотелось заплакать.
За всю ночь они оба не сомкнули глаз. Утром снова светило солнце, но Михаил и Анна, невыспавшиеся, отчего-то не радовались наступившему дню.
– В магазин бы сходить надо, – нарушила долгое молчание Анна.
– Сходим.
Михаил вышел на кухню и услышал сдавленный вскрик жены. Поняв в чём дело, он метнулся в комнату. Анна стояла возле дивана, зажав ладошками рот, и глазами указывала мужу на ковёр.
Посреди ковра шевелился паук. Он был огромен, можно было различить ворсинки на его спине, и только тут Михаилу по-настоящему стало страшно. Пересилив себя, он буркнул жене:
– Выйди-ка!
Как только Анна вышла, услышав звук хлопнувшей входной двери, Михаил почувствовал неприятной покалывание на коже. Пересилив себя, он подошёл к пауку и с силой опустил на него обутую в тапочек ногу.
– Так тебе! Так тебе, зараза! – Михаил топтал и топтал неприятное насекомое. Пришёл в себя, когда вместо паука на ковре чернело тёмное пятно.
– Так тебе! – добавил он ещё раз и крикнул, – Ань, пошли в магазин!
Они долго шли молча, и Анна, взяв мужа под руку, никак не решалась начать разговор.
– Выбросил? – наконец спросила она.
– Выбросил, – Михаил поёжился, – Теперь его далеко выбросил, не приползёт!
«Потом расскажу, пятно-то всё-равно чистить надо!» – подумалось Михаилу, но его мысли отвлёк вскрик незнакомого мужика:
– Кажись, горит!
Они с Анной обернулись. Высокий столб чёрного дыма поднимался над крышами домов.
– В нашей стороне! – охнула Анна, а потом вдруг встрепенулась и побежала назад, завывая и причитывая, словно поняв, что эта беда обрушилась на их семью и на их дом. Михаил бежал вслед за женой и знал, что причиной всех бед и переживаний, обрушившихся в последние дни, был этот злосчастный паук, который появился в их доме.
Дом полыхал. Суетились люди, пожарные из приехавших машин, растягивали рукава, кто-то сочувственно хлопал Михаила по плечу. Анна, прижавшись к груди мужа, теперь только всхлипывала, обессиленная от внезапно пришедшей беды.
– Ты выбросил его? – услышал Михаил голос Анны.
– Выбросил, далеко выбросил.
– А, может, и не надо было….
Иван Ильич
Иван Ильич повернулся набок и вздохнул. Интересно всё же устроена жизнь! Вон рядом Анна лежит, закуталась в одеяло и спит. А как иначе? В доме всё ладно, спокойно. У детей, слава богу, всё хорошо! Егорка каким-то большим начальником работает, а Тонька, дочка, вообще за границей живёт! В Германии. Да и внуками бог не обидел, пятеро их у Ивана Ильича.
Почему-то вспомнилась прошедшая жизнь. И тут в памяти выплыл случай, после которого вся эта жизнь пошла совсем по другой колее. А ведь могло быть всё по-другому….
Иван Ильич крякнул, осторожно свесил с кровати ноги.
Проснулась Анна:
– Чего ты?
– Спи, я сейчас! – нежно поправил на жене одеяло, – Я сейчас….
Он вышел на крыльцо, сел и закурил папиросу. Утренняя прохлада стелилась полоской по едва проросшей траве, а роса притаилась на ещё неокрепших зелёных побегах. Где-то на окраине прокричал петух. Ишь ты, запаздываешь, браток! Иван Ильич улыбнулся. Он любил это время года, когда и весна, вроде бы, ушла, но и лето ещё не окрепло, только-только начинало свой путь.
… Когда началась война, его не взяли на фронт. Как передовому трактористу полагалась броня, да и молодая жена должна была вот-вот родить. Друзья уходили на войну, а он каждое утро ходил на МТС и возился с техникой, обучая азам пацанов да баб. Однажды не выдержал и пошёл в военкомат.
Тогда, в феврале сорок второго он пошёл в первую в своей жизни атаку. Он ещё не знал, что эта атака окажется рубежом, за которым его ждали годы мучений и боли, от которой стонало сердце, и перехватывало дыхание от безнадёги и бессилия.
Разорвавшийся рядом снаряд прервал громогласное «ура», враз отбросил в небытиё лязг гусеничных танковых траков. Он прервал все мысли, все чувства, все желания….
Очнулся Иван Ильич уже в госпитале. Рядом стоял пожилой врач, полковник, и что-то объяснял заплаканной медсестре. Его удивило отсутствие боли. Раз он в госпитале, значит, ранен! А если ранен, то должно что-то болеть!
Врач участливо посмотрел на Ивана Ильича, ещё раз что-то сказал сестричке и отправился дальше между рядами кроватей на свой утренний обход, то разговаривая с ранеными, то давая указания медицинскому персоналу.
Иван Ильич хотел подбодрить медсестру, но вдруг понял, что всё его лицо скрыто под бинтами, а главное, он совсем не чувствовал своих ног! Это потом он узнает, что жизнь его сделала такой зигзаг, от которого долгие годы будет веять холодом и страхом.
Повреждение позвоночника, чудом не ампутированные обездвиженные ноги, посечённое осколками лицо…. Это малая толика того, что узнал Иван Ильич при выписке из госпиталя.
Самым страшным было то, что ему было заказано самое необходимое для человека – ходить! Долгие годы он по памяти ощущал прикосновение травы своими омертвевшими ступнями.
Он бегал, ходил, сидел на берегу речки! Но потом память замирала, и он с ужасом понимал, что лежит на кровати возле натопленной печи, а за окном гуляла по улицам разыгравшаяся метель. Иван Ильич скрипел зубами, стонал и ждал смерти, которая никак не приходила.
– Ничего, Ваня, проживём! – Анна садилась возле мужа и гладила его холодные руки.
– Как жить-то, как?! – заходилось сердце, Иван Ильич опять погружался в бесконечный сон, в котором он снова бежал в атаку и видел этот артиллерийский взрыв, перевернувший всю его только начинающуюся жизнь. Четыре года на кровати, четыре года небытия. Вроде, живёшь, а, вроде бы, и нет….
Бабы советовали Анне: зачем тебе такая обуза? Есть ведь интернаты для инвалидов! И ты с дочкой спокойно заживёшь!
– Как это? – удивлялась жена, – Ведь муж он мне, разве можно так?!
А потом пришла та самая ночь, такая же тёплая, как сейчас, в которой перемешались уходящая весна и приходящее лето.
Иван Ильич почувствовал, как кто-то сел на кровать. Он удивился, поскольку если б это была Анна, он бы услышал. Они с дочкой спали в дальнем углу, а больше в доме никого не было.
Приоткрыв глаз, Иван Ильич увидел небольшого старичка. Тот смотрел прямо на него, и поглаживал его обездвиженные ноги.
– Не стыдно? – не открывая рта, спросил старик.
– Что? Ты кто такой? – прошептал Иван Ильич.
– Не стыдно, говорю? – спросил ещё раз незнакомец.
– Стыдно, да только инвалид я… – почему-то разоткровенничался Иван Ильич, и слёзы предательски выступили на глаза.
– Это в двадцать пять лет-то инвалид? – не унимался старик, – Дом вон запустил: крыльцо просело, правая ставенка покосилась. Инвалид….
Ивану Ильичу стало страшно. То ли сон, то ли явь….
– Ещё и не жил, а на себя уже рукой махнул. Стыд-то какой! – старичок погрозил пальцем и приподнял одну ногу Ивана Ильича, – Мы с тобой сейчас лечиться будем, лень твою выковыривать!
Иван Ильич впервые за последние годы почувствовал ломоту в ногах. Ох, чего только не делал с ними старик! Он то поднимал их вверх, то разводил в стороны, то сгибал в коленях. И такая сила чувствовалась в его маленьких ручонках, что Ивана Ильича охватил неописуемый ужас. Он вдруг закричал от жгучей боли, когда старичок схватил его за шею и согнул позвоночник.
Иван Ильич не видел, как рядом суетилась проснувшаяся жена, как плакала напуганная его криком дочка. Где-то в подсознании он видел уходящего старика и никак не мог проснуться.
Он спал. Впервые за эти годы спал спокойно, уже зная, что завтра принесёт новые впечатления и совсем другую жизнь, в которой он займёт своё место.
А утром Иван Ильич проснулся перед самым рассветом. Скоро встанет Анна, чтоб выгнать корову из хлева. Потом щёлкнет кнутом на улице пастух, сбивая в стадо коров, а где-то на околице запоёт самый ранний петух, который столько лет будит своим криком всю округу.
Это сейчас Ивану Ильичу смешно, а тогда…. Вспомнил, как превозмогая страх, сел на кровати, как впервые встал на ноги. Казалось бы, должны были они отвыкнуть от движений, ан нет! Как подошёл к жене, как вскрикнула она, увидев его рядом!
Всё было в жизни, всё! Трактористом опять он уже не стал, а вот на электрика выучился. Сорок лет отработал по этой специальности. Ещё и сына с Анной родили! И дом новый поставил!
… Иван Ильич передёрнул плечами – прохладно всё же! Выбросил потухшую папиросу. Все годы не даёт покоя мысль: кем же был этот нежданный старичок? Может, посланец бога, а, может, дух какой земной. Одним словом, спаситель! Авось, и встретимся когда ещё раз, только уж очень хочется, чтоб не в этой жизни….
Челюсть
Михаил Иванович умирал тяжело. Он то засыпал, то просыпался и смотрел помутневшими от боли глазами на дочь, на зятя, на ходики, что монотонно отстукивали последние часы его жизни. Диван, на котором лежал больной, поскрипывая, впитывал в себя проступающий холод умирающего тела.
– Папа, папа… – плакала Антонина, присев на табуретку. Он гладила шершавую руку отца и понимала, что однажды, совсем скоро, эта рука не ответит на её тепло и не вздрогнет от прикосновения.
– Ладно, Тоня, что ж поделать-то… – успокаивал жену Алексей, зять Михаила Ивановича.
Они уходили на кухню, плотно прикрыв дверь, оставляя умирающего наедине со своей болезнью.
Но иногда он просил есть, и Антонина с радостью бежала в комнату с маленькой мисочкой сваренного куриного бульона. Тогда казалось, что отец выкарабкается, победит свой недуг, и дом снова наполнится его бесконечными замечаниями, кряхтением и долгим кашлем от выкуренной сигареты.
Михаил Иванович умер ночью. Когда зять зашёл в комнату, чтобы поправить тестю вечно сползающую подушку, тот уже не дышал. «Отмучился» – то ли с облегчением, то ли с жалостью мелькнула мысль.
Похороны, поминки пролетели в едином кадре какой-то чужой, совершенно не относящейся к ним ленты. Антонина и Алексей слушали дежурные речи сожалений, высказанные соседями, воспоминания о молодости Михаила Ивановича, рассказанные его сверстниками. Только им очень хотелось, чтобы это всё закончилось, чтобы все разошлись и, оставшись вдвоём, наконец, осознали, что одним человеком в их семье стало меньше.
А недели через две Михаил Иванович пришёл к Антонине во сне. Она в ужасе проснулась и стала трясти Алексея за плечо.
– Понимаешь, – дрожащими губами рассказывала она ничего не понимающему мужу, – стоит и мычит! Показывает мне что-то и плачет!
– Ну, что ты, дурёха! – Алексей, как мог, уговаривал жену, – Это же просто сон! Ты ведь думаешь о нём, вспоминаешь, вот и мысли твои в сон превращаются!
– Как живой стоит и рукой куда-то показывает, – не могла успокоиться Антонина. Она прижималась к мужниной груди и ещё долго вздрагивала от всякого постороннего шороха.
Через неделю отец пришёл второй раз. Антонина проснулась в слезах, понимая, что в этот раз уснуть не придётся.
– Лёша, он голодный там! – в истерике, размазывая по лицу слёзы, бегала она по комнате, – Ему есть нечем!
– О чём ты? – Алексей недоумённо смотрел на жену.
– Челюсть…
– Что, челюсть? Объясни, наконец!
– Он челюсть забыл! – Антонина подбежала к мужу, – Ну, конечно! У него челюсть вставная была, ты не помнишь?!
– Точно… – опустился на кровать Алексей, – Как же это мы так….
Они сидели, обняв друг друга, и пытались найти решение этого необычного вопроса.
– Где её искать-то, эту челюсть?
– Может, положил куда? – Алексей нахмурил лоб, – Хотя, он и не вставал последнее время. Стоп!
Ну, конечно, челюсть должна была быть именно там, куда мог положить её умирающий хозяин – на спинке дивана. А потом, среди похоронной суеты, её просто случайно столкнули на пол. Она закатилась к стенке, и о ней никто не вспомнил.
Челюсть нашлась, и Антонина аккуратно завернула её в тряпочку.
– А теперь что? – спросила она мужа.
– Не знаю, никогда с таким не встречался…. Слушай, а, может, с утра увезём её на кладбище да закопаем на могилке, а?
На том и порешили. Утром Алексей завёл машину, и они поехали выполнять последнюю просьбу Михаила Ивановича. Аккуратно выкопали ямку прямо у изголовья, Антонина дрожащими от волнения руками положила в неё завёрнутую челюсть, а Алексей ладонями присыпал и сравнял землю.
– Михаил Иванович, так? – почему-то спросил он, обращаясь к фотографии на памятнике, с которой смотрел на них улыбающейся тесть.
– Ты заметила, как он улыбался? – спросил Алексей у жены, когда они ехали обратно.
– Да ладно тебе, – Антонина погладила мужа по плечу, – показалось просто….
Прошло несколько дней. Отец больше не приходил к дочери. Казалось бы, слава богу, темы такой больше нет, но с каждым днём они всё отчетливей понимали, что необходимо съездить на могилу, посмотреть, как там!
Наконец, однажды, не выдержав, Алексей снова завёл автомобиль. Пока ехали, испортилась погода. Закапал мелкий дождик, и небо затянули враз налетевшие серые тучи.
– Неуютно… – пожаловалась Антонина мужу.
– Что поделаешь, не возвращаться же! – вздохнул тот.
Подходя к оградке, Алексей попридержал жену. Он кивком головы показал на тёмный комок, что лежал возле креста. Комок вдруг поднялся и зарычал.
– Собака… – удивилась Антонина.
Пёс встряхнул свою чёрную шерсть, отчего брызги полетели в разные стороны, и замер, оскалив пасть. Страшные, налитые кровью глаза, озлобленно смотрели на невесть откуда взявшихся непрошенных гостей, и по белым клыкам сбегали тонкой струйкой холодные капли затянувшегося дождя. Пёс не замечал этого и продолжал угрожающе рычать, не оставляя дальнейших сомнений на свои действия.