Последняя точка судьбы

Чёрный пёс

Тяжела ты, шоферская жизнь! Серой лентой вьётся шоссейная дорога по равнинам да перевалам, через неизвестные посёлки и города, в которых живут совсем незнакомые доселе люди, то соединяя, то перемалывая в жерновах страстей человеческие судьбы!

Митька достал сигарету, прикурил, придерживая одной рукой баранку, мимоходом скользнул взглядом по боковому зеркалу. Чисто! Оно и правильно, в эти ранние часы редко встретишь на трассе хоть какой-нибудь автомобиль: дальнобойщики отсыпаются после своих ночных «гонок», а частники ещё и не проснулись, поди!

Только тебя, Митьку Самохвалова, мотает жизнь по России-матушке, и нет твоей дороге ни конца, ни края! А всё потому, что не знал ты другой жизни, кроме этой, где ночёвки в кабине и обеды в придорожных закусочных навсегда определили твою дальнейшую дорогу, вроде вот этого шоссе, которое тянется бесконечной лентой к самому горизонту.

Митька достал ещё одну сигарету, чиркнул зажигалкой и углубился в свои совсем нерадостные мысли.

Надо же, странно получилось сегодня ночью! Вчера, уже ближе к вечеру, тормознула его у дороги одна девица. Думал так, «плечевая», распахнул ей дверцу, как джентльмен. Оказалось по-другому! Из Сердобска добиралась в свою деревню, на автобус, говорит, опоздала. Молчаливая девчонка, на первый взгляд лет двадцати, только взгляд какой-то тяжёлый, потухший. Митьке даже показалось, что совсем древняя старушенция рядом сидит, аж не по себе стало!

Возле Дальнего Хутора на крайний дом указала. Он удивился сначала: молодая девушка, а живёт одна на самой окраине, до ближайшего строения метров двести. Дом вполне приличный, огород ухоженный, забор сносный, и калитка не скрипит. Почему-то особо запомнилась калитка.

А дальше, как во сне. Помнил только накрытый стол, невесть откуда взявшаяся поллитровка, его хвастливые речи о шоферской доле. То ли разжалобить хотел, то ли действительно накатило! Да и девчонка впервые заулыбалась, за занавеску потянула. А он что, мужик холостой, хваткий!

Вот только ночью проснулся в холодном поту, надавило на сердце ледяное предчувствие. Глянул, а рядом старуха лежит, морщинистая вся, и волосы седые раскинутые на подушке! То ли спит, то ли притворяется, а ему уже всё-равно: соскочил с кровати, второпях одеваться начал, а потом полураздетый и выскочил на крыльцо!

Из будки вылез чёрный пёс, зарычал, пригнул к земле голову, словно, к прыжку приготовился. Пасть оскалил. Надо же, сам весь чёрный, а пятно белое под глазом огнём горит, как звезда тёмной ночью!

Только Митька это потом вспомнил, а тогда рванул к машине, со всего маху захлопнул дверцу. Взревел движок, и потянулась его фура к трассе, подальше от всяких наваждений. И не видел Самохвалов, как на то же крыльцо, с которого он недавно сбежал, вышла молодая девушка в накинутом на плечи платке, чуть слышно прошептала какие-то слова, и чёрный пёс рванул вперёд, в одном прыжке перемахнул через ограду и помчался через поле навстречу наступающему утру.

Впереди показалась кафешка, и Митька свернул на стоянку к приютившимся в сторонке грузовикам.

– Митяй! – услышал Самохвалов, – Ты что, всю ночь в догонялки играл?!

Из «Мана» вылез Валерка Чернов. Растрёпанный, с заспанными глазами, он походил на пойманного на каком-то проступке подростка, и Митька невольно улыбнулся:

– Завтракать пойдёшь?

– Умоюсь только!

Они ели яичницу, запивая кофе, и Самохвалов всё порывался рассказать Валерке о своём ночном происшествии, но не мог никак начать, а потом и вовсе решил приберечь свой рассказ на более удобный случай.

До развилки ехали один за другим, потом фура Чернова свернула направо и, поморгав поворотами, направилась в сторону Вологды.

– Давай, брат! – по привычке напутствовал его Митька.

Он гнал автомобиль, зная, что уже опаздывает на разгрузку, поэтому торопился и курил одну сигарету за другой. «Бросать надо…» – промелькнула мысль и тут же пропала, едва Самохвалов увидел в зеркале обгоняющий его грузовик.

– Ты что, дебил?! – выругался Митька, – Куда летишь, придурок?

«Камаз» шёл на всех парусах. Обдав Митькину фуру чёрным дымом, он вырвался вперёд. Но что такое «Камаз» по сравнению с «Вольво»? Едва придавив газ, Самохвалов догнал наглеца и вдруг оторопел: прямо по курсу, на шоссе сидел чёрный пёс.

Вжав до полика педаль тормоза, Митька почувствовал, как зашлось сердце. Завизжали тормоза, все двенадцать колёс вцепились своими протекторами в пористую гладь асфальта. Впереди перекрёсток, как он мог забыть?!

Митька видел, как «Камаз» на всей скорости врезался в трубовоз, как отлетевшая часть кабины, словно в замедленной съёмке старого кино, пролетела над дорогой и упала в кювет, навсегда разрешив спор своего хозяина между жизнью и смертью.

Пёс сидел неподвижно, глядя на Митьку. А тот трясущимися руками никак не мог открыть дверцу, а потом, открыв, неуверенно опустился с подножки на одеревенелые ноги.

– Пёс, – шептал Самохвалов, – ты спасал меня, да? Ты меня спасал?

Митька протянул руку, хотел погладить животное, но пёс отошёл в сторону, почему-то зевнул, а потом засеменил прочь от трассы в близлежащие кусты….

Существует шоферское поверье: если на трассе появляется чёрный пёс – быть беде.

Квартиранты

Мне этот дом сразу не понравился: какой-то осунувшийся, с облупившейся краской на наличниках, с «дореволюционными» ручками на двери.

– Ты что, предлагаешь нам здесь жить? – удивлённо спросил я у Терёхина.

– А чего тут такого – дом как дом! Главное, что от института недалеко. Никаких тебе трамваев, беготни по улице. Главное ведь другое, мужики! – Андрюха повернулся к парням, стоявшими за нашими спинами, – Серёга, Ганс, не об этом ли мы мечтали? Никаких комендантш, никаких проверок вечерами, ну!

Серёга Зубцов и Виталик Цейс, по прозвищу «Ганс», пожали плечами. Я понял, что им абсолютно всё-равно.

 Мы, четверо третьекурсников, решили снять временное жильё на время учёбы. В общаге бесплатно, но там действительно жёсткие правила: отсутствие до 23.00, никаких гостей ночами, а днём только по разрешению коменданта.

Здесь как раз Генку Терёхина выгнали из общежития. Комендантша унюхала запах спиртного, потом второй раз, третий, ну и с помощью декана решила эту проблему, заодно лишив нашего товарища стипендии. На учёбе его оставили, а вот жильё порекомендовали подыскать. Мы же, верные дружбе, потянулись за Генкой вслед.

– Всё решено, пацаны! – жестикулировал Терёхин, помогая то одному, то другому из нас упаковывать чемоданы, – Я с жильём быстро определился, дом нашёл в двух шагах отсюда! Случайно дедка одного на остановке встретил. Разговорились, он и предложил свой дом для проживания. Мешать нам не будет, потому что у дочки живёт. Как, говорит, старуха моя померла, так и не могу один находиться, надо чтоб кто-то рядом был!

Дом действительно находился в километре от института. Здесь как раз частный сектор начинался, одна улица из домишек осталась, только тянулась она далеко и заканчивалась где-то на самой городской окраине.

– Ну, что, – ещё раз спросил я, – берём для проживания?

– Сойдёт! – буркнул Ганс.

– Можно! – махнул рукой Серёга.

 Если б мы знали, что ждёт нас впереди, никогда бы не переступили за калитку этого жилища на тихой улице, с поросшими сладкой малиной заборами….

Так и потекла наша жизнь, не ограниченная всевозможными приказами. Комнаты были с мебелью, поэтому и покупать-то ничего не пришлось. Кое-как навели порядок, обои переклеили – вот и всё обустройство. Вечерами гуляли по городу, знакомились с девчонками и через несколько встреч расставались. Тогда ведь, в семидесятые, ещё не было компьютеров и сотовых телефонов, поэтому развлекались, как могли. Вечерами сидели над заданиями, спорили, проверяли друг у друга правильные ответы. Двое из нас получали стипендию, а двум другим предки иногда переводами помогали.

Соседей вокруг не было, поскольку близлежащие дома давно стояли пустыми, и только там, вдали, вечерами светились огоньки. И это радовало: пусть далеко, но всё-таки живут люди!

А дом пропах: то ли плесенью, то ли гнильём воняло от стен. Но мы привыкли и старались не обращать на это внимания.

Хозяина видели всего один раз. Он поздоровался с Генкой, а на нас посмотрел подозрительно, но головой кивнул. Мне даже показалось, что силой себя заставил. Неприятный дедок!

– Об оплате договорились! – потирал руки Терёхин, – Сказал ему, что раз в квартал платить будем. Согласился!

Всё началось месяца через два, аккурат, в канун Нового года. Поскольку друзья мои жили в соседних областях, то на выходные каждый отправился в  родительские пенаты, чтоб привезти на самый любимый наш праздник какие-нибудь деликатесы, что-то вроде сала или квашеной капусты.

Я остался. Мама у меня жила далеко за Уралом, поэтому при всём желании два дня ничего не решали. Может, и к лучшему, думал я, отосплюсь, книжки почитаю!

Когда вечером, проводив друзей на вокзал, подходил к дому, заметил возле калитки какую-то старушку. Стоя по колено в снегу, она всё пыталась заглянуть за забор, но у неё никак не получалось.

– Вы не меня высматриваете? – пытаясь пошутить, крикнул издалека. Старушка вздрогнула и, как мне показалось, пригнулась, словно от страха. Но всмотревшись, перекрестилась.

Она оглянулась и подошла ко мне. Ненормальная что ли, подумал я.

– Это вы, студенты, здесь проживаете? – прошептала бабулька.

– Мы. А чего шёпотом-то?

Она ещё раз посмотрела по сторонам и взяла меня за рукав:

– Давай отойдём-ка, милок, в сторонку.

Я удивился, но следом за ней пошёл – очень уж было интересно, какую такую тайна хотелось ей мне рассказать.

– Вон мой дом с зелёными наличниками, видишь? – старушка махнула рукой и указала куда-то на конец улицы.

– Вижу, – ещё ничего не понимая, буркнул я.

– Так вот, скажи мне для начала, как вы в этот домишко заехали?

– То есть как? Друг деда какого-то нашёл, он и заселил, – мне показалось, что при упоминании нашего хозяина она попыталась, было, прикрыть рукой рот.

– Его не Михалычем зовут? – после небольшого замешательства спросила она, – Вижу его иногда возле дома, только подойти боюсь.

А ведь действительно, я даже не удосужился спросить у Андрюхи имя нашего благодетеля.

– Может и Михалыч, а что?

– А то, – старушка как-будто вздрогнула и поманила рукой, что б я нагнулся, – Михалыч ваш уж лет пятнадцать, как в могиле лежит!

Она выдохнула и расслабленно опустила руки, словно выдала свой самый главный секрет жизни.

– Ну, Вы даёте! – мне захотелось смеяться, – Такого быть не может, бабушка!

– Марья Ивановна….

– Что? Ах, да, Марья Ивановна….

– Вот что, дорогой мой, пошли-ка ко мне! Я тебя и чаем напою и много чего расскажу, а там уж сами решайте, что правда, а что нет! – старушка взяла мою руку и потянула прочь от ставшего вдруг ненавистным мне дома.

А послушать было чего!

Много лет назад в доме по Маяковского, двадцать пять, умерла хозяйка. А муж её, Степан Михайлович, до того горевал, что сутками на улицу не выходил. Как рассказывали тогдашние соседи, сидел на табуретке, онемевший от постигшей беды, и молчал. Через неделю после похорон и окна в доме перестали гореть. Это показалось странным соседу и он, перемахнув через забор, увидел в окно мёртвого хозяина. Михалыч висел под потолком, высунув безобразно длинный язык, а рядом валялась его любимая табуретка.

Испугавшись, сосед побежал в милицию. Приехавший наряд вскрыл входную дверь, но трупа в комнате не обнаружил. Сосед божился, что лично видел висевшего покойника. Странно было другое: двери были закрыты изнутри на крючок, а окна ещё с зимы заклеены по щелям. Так, что уйти, чтобы никто не заметил, не получилось бы.

Михалыч исчез. Детей у него не было, поэтому в розыск никто не подавал. Потом как-то забылось всё, и дело в милиции закинули на полку. Стоял, ветшая, заброшенный дом, и покосившийся угол напоминал бывшим соседям о своём одиночестве. Постепенно город наступал. Жители уезжали: кто к родственникам, кто в другие города, оставляя свои дома в надежде приобрести квартиру, как только их собственность пойдёт под снос.

– Во, дела здесь у вас! – я поблагодарил Марью Ивановну за рассказ, – Только мы ничего странного не наблюдали. Ребята приедут через два дня, будем искать новое жильё.

– Тебе эти два дня ещё прожить надо… – словно обречённо, промолвила старушка.

– Да, ладно Вам, Марья Ивановна, двадцатый век на дворе, да и я атеист. Как говорится: ни в бога, ни в чёрта!

– Глупый ты, потому как молодой, – она ушла на кухню и вернулась, неся в руках бутылочку с водой. Из кармана фартука достала два небольших кухонных ножа и сунула мне в руки, – Бери, бери!

– Зачем? – всё ещё не понимая, пытался отказаться я.

– Может, и незачем, да только, как придёшь сейчас домой, закопай-ка эти два ножа возле крыльца. Да только крест-накрест закопай, понял? И не в снег, а землицей присыпь.

Я начинал догадываться, о чём идёт речь.

– Я в палисаднике яблоньку видела, когда возле дома стояла.

– Растёт. Старая уже.

– Не в этом дело. Ты из бутылочки, что сейчас тебе дам, воду солёную из неё под дерево вылей, а посуду выбрось. Выбрось, как можно дальше от дома!

А потом Марья Ивановна сунула мне в руку ещё какую-то бумажку:

– Здесь молитва, хотя ты, как сам говоришь, безбожник. Сорок раз прочитать надо, именно сорок! Иди, сынок, и дай бог, чтобы ничего не случилось!

Случилось. И яблоню полил, и ножи закопал, но…. До сих пор ту страшную ночь вспоминаю. Уже к полуночи вдруг забарабанила дверь! Я выскочил из-под одеяла, понимая, что начинается то, о чём говорила старушка. Казалось, неведомый мне налётчик сорвёт дверь. Она трещала, но не поддавалась. Потом невидимая рука ударила в окно, и оно задребезжало, готовое разлететься на десятки осколков. Вдруг посыпалось с потолка, как будто тяжёлый зверь метался по чердаку, словно граната,рванула висевшая на потолке лампочка, и погас свет.

Вот тут меня действительно обуял ужас! С улицы рвалась в дом поднявшаяся метель, ходуном ходили стены. Обезумевший от страха, я снова нырнул в кровать, забыв про молитву, что дала мне Марья Ивановна. Отвратительно воняло, и всё время казалось, что кто-то холодный и страшный схватит меня вместе с одеялом и утащит туда, в чёрную дыру, из которой нет на вечные времена никакого возврата. Со звоном упал, висевшийся на кухне, ковшик, и звук этот влился в общий поток воплей разбушевавшейся нечисти.

Сколько этот хаос продолжался, не знаю. Думаю, часа полтора. Когда перестал дрожать потолок, и стихло дрожание окон, я осторожно вытянул из кармана брюк бумажку с молитвой. Мне понадобилось всего три спички, чтобы выучить её наизусть!

 Вот она:

«Место мертвецкое в земле, за порогом, там, куда не ведут людские дороги. Покойнику здесь не жить, со мной воды одной не пить, еды моей не есть. Мертвяку с дома сойти, в даль мертвецкую уйти, где мертвые спят, где мертвые кости свои сторожат. Как вода солона, так и к покойнику она зла, от меня гонит-прогоняет, из дома моего изгоняет. Слово мое остро, крестом в землю легло, мертвяка прогнало, до земли мертвецкой прижало»

… Вторую ночь я ночевал у Марьи Ивановны.

 Из дома мы, конечно, съехали. После нашего ходатайства перед деканом и обязательства взять товарища «на поруки», Терёхина вернули в общагу.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.