Хуже есть куда…

Следующие светофоры повели себя не менее дружелюбно, с готовностью открыв нужное направление и перекрыв поперечное,

но сам перекресток, помимо послушных воле Антона фонарей, имел еще и будку с инспекторами, которым всенаплевательский аллюр нахально сигналящей золотистой «Лады», пришелся явно не по вкусу.

Гневно пискнув в свой свисток, стоявший на обочине постовой некоторое время оторопело смотрел в след уносящимся в темноту красным огонькам стоп-сигналов. Осознав, наконец, что его требование презрето самым беспардонным образом, инспектор зло чертыхнулся и кивнув выскочившему из будки напарнику, бросился к спрятавшейся в кустах сирени, служебной «пятерке».

Красно-синие вспышки гонящейся за ними милицейской машины, Андрей увидел почти сразу. Сквозь пространство между передними сиденьями понаблюдав немного за преследователями он, помня новую установку «не суетиться», демонстративно вальяжно выпрямился и будто, между прочим, заметил:

– Хорошо идет. Я тебе, конечно, доверяю, но хотелось бы убедиться, что, когда они начнут стрелять, на траекторию пуль ты повлиять сможешь.

– Не смогу.

– Спасибо, именно это я и хотел услышать, – обреченно вздохнул Андрей, всей кожей отчетливо вдруг ощутив, на сколько мягка и ненадежна в качестве укрытия, спинка сиденья.

– Да не бойся ты, – напряженно прислушиваясь к чему-то еще, выдохнул Антон, – не будут они стрелять.

И вдруг, содрогнувшись, словно от удара он резко закрыл глаза рукой и сквозь зубы, с невыносимым страданием в голосе прошептал, почти простонал:

–Больно.

– Ты чего?

Антон отнял руку от лица, напряженно вглядываясь вперед, куда-то значительно дальше, чем позволял дальний свет галогенных фар, не замечая крупных, катящихся по щекам слез, зашевелил губами, торопливо, беззвучно.

– Чего?

Андрей наклонился к другу, пытаясь расслышать его невнятное бормотание, и с пробежавшим по спине холодом разобрал жаркие, полные мольбы и отчаянья слова, обращенные к кому-то третьему:

– Где?! Не молчи только родная! Скажи где! Я не бред… я… я твой ангел. Я уже иду! Да, да, прости я плохой ангел, я не уследил. Но я сейчас, я уже рядом, скажи где, только не молчи…

Глава 12

… уже почти не больно, почти не страшно и совсем больше не ужасает мысль, что ЭТО происходит именно со мной.

И все же, как блаженна эта передышка…

ОН, насытив какую-то часть своей жажды и что-то, до конца непонятное ему самому, доказав мне, уходит прочь, в освещенный одной единственной, мутной лампочкой, коридор. Такой близкий и недоступный для меня. Словно тот, злосчастный, проклятый всеми святыми миг, когда я, совсем еще счастливая в своем неведенье, переступила порог этой страшной, не по человечески мрачной, двухкомнатной норы.

Но скоро, очень скоро ОН вернется опять, потому что уходит ОН не для того чтобы оставить меня в покое, наоборот, в безграничной своей страсти к чужому страданию, хочет ОН, чтобы я понадеялась на избавление, и вот тогда-то ОН появится вновь.

Тонкий металлический звон донесшийся из коридора, словно медная тонкая струна бьет по исстонавшимся нервам, заставляя напрячься истерзанное, превращенное в сплошную кровоточащую рану тело, но нужно расслабиться… расслабиться и отдохнуть пока есть время, пусть еще немного, пусть несколько секунд. Может быть такой возможности больше не будет.

Не виню тебя, непутевый мой ангел-хранитель, чувствую я твою тоску и отчаяние, да видно не последняя ты инстанция во вселенной.

Есть наверно силы и выше и могущественнее тебя, решившие, что так будет мудрее.

Только за что?! Или была я в прошлой жизни Иродом, вздымала на копья и поджаривала над огнем невинных младенцев?

Нет? Ты говоришь, что такие как Ирод в последующих воплощениях превращаются в таких как ОН? Но, Господи!!! В чем же тогда справедливость?! Ты придешь и восстановишь… хочется плакать… но нельзя, слезы отнимают силы. Я лучше отдохну. Отдохну, пока есть время, его осталось совсем мало. Уже слышно шарканье коричневых, больничных шлепанцев, провонявших потом ЕГО босых и отвратительных ног. Все ближе и ближе…

Животный, дергающий страх забитого зверька требует открыть глаза, чтобы оценить расстояние до надвигающейся боли. Но веки тяжелы и жестки от подсыхающей крови, что стекает теплыми, непрерывными ручейками по горлу, подбородку, по некогда, ухоженным, пепельным волосам, ниспадающим теперь на пол скомканной, грязно бурой тряпкой.

Ты хочешь взять часть моей боли на себя? Тогда приготовься, сейчас будет много боли. Слишком много, даже для нас двоих.

Этот ужасный металлический звон повторяется снова, но уже рядом. Возле самого, раздавленного плоскогубцами левого соска. Возле самого сердца…

Следующий перекресток проблем только добавил.

Справа и слева, наперерез друзьям неслись сразу несколько, украшенных маячками машин, причем две из них оказались стовосьмидесятыми «Мерседесами», что уже сводило шансы бедной «пятнашки» к полному нулю, и это не говоря о развернутом, по всему городу, плане «Перехват».

Первый раз Андрея, как исправного налогоплательщика, такая оперативность родной милиции не радовала.

Если беглецам светофоры во всю подыгрывали, то спецавтомобилям на их запрещающие сигналы было попросту плевать.

Почти все, участвующие в гонке автомобили, с оголтелым сумасшествием стремились к одной общей, находящейся примерно в центре пересекающихся дорог точке и, судя по всему, достичь её намеревались в одно и то же решающее мгновение.

За секунду до, казалось бы, неминуемой катастрофы, Андрей сжался, обреченно закрыл глаза, и…

Как прокомментировал бы, наверно, эту ситуацию Юрий Владимирович Никулин, светлая ему память, не судьба.

Отчаянно сигналя друг другу, милицейские авто, на грани невозможного разъехались, как в каскадерском трюке «строй-сквозь-строй» и сердито завизжав по асфальту шинами, начали неловко, суетливо вклиниваться в нужный поворот.

«Если нас все-таки сегодня не пристрелят, – подумал Андрей, глядя на, уже через минуту выстроившийся за ними, воющий сиренами, предупреждающий, угрожающий и просто матерящийся в мегафоны эскорт, – завтра же утром пойду в церковь и поставлю Николаю Чудотворцу, самую дорогую свечку!».

– Таврическая! – закричал вдруг Антон.

Андрей понял, что его друга , творящаяся за их спинами коррида, волнует гораздо меньше чем… чем что-то ТО – ДРУГОЕ!!!

– Где эта долбанная Таврическая?!

– Ну там, впереди, мы правильно едем.

– Я знаю что правильно! Точнее! Как быстрее?!

– Пока прямо, перед следующим светофором направо. А какой дом?

– Дом? Не знаю, – и обращаясь уже к тому третьему, – какой дом, милая, ну не молчи.

… Таврическая, какое неприятное, омерзительное слово: Та-ври-ческая. Я его не любила давно. Может чувствовала что-то роковое, зловещее для себя? И кто его придумал? Таврический был князь Потемкин. Григорий Потемкин, любовник Екатерины Великой. А почему Таврический?

Ах, да, была такая область Таврида, где-то возле Черного моря, и императрица назначила Гришу туда своим наместником. Вот и стал он Потемкин-Таврический. Наверно произносил свой титул по слогам, наслаждаясь и смакуя: Потемкин-Та-ври-ческий. Неужели ему не резало слух такое отвратительное, похабное сочетание звуков?

А этот жалкий уродливый червь копошится своей мелодичной железкой где-то там, наверху, внизу моего живота. И копошение его, без всякой боли, доходит до сознания каким-то непонятным, чуть щекочущим ощущением, словно рвется непрочная, гнилая материя: хруп-хруп-хруп. Так деловито и размеренно…

С легким всхлипнувшим звуком, словно вытягивая из меня саму душу, потекло что-то вниз, по солнечному сплетению, по груди, задержалось на мгновение и растеклось по подбородку, мягко, тепло, прильнув к вискам. Наверно кровь. Но сколько её!

Страшно, дико, словно заживо терзаемый на куски зверь, Антон закричал вдруг, и неимоверным усилием воли загнав этот животный, полный страдания и боли крик назад, вовнутрь, сумев низвести его до судорожного, почти плачущего стона, упал головой на руль, сжимая руками живот.

Сразу обеими ногами, почти до пола, вдавил педаль тормоза. Истерично клюнув носом, «пятнашка», уже который раз за вечер, завизжала всеми своими измученными шинами.

Андрей инстинктивно схватился за руль. Совершенно автоматически удержал машину от заноса и только когда движение прекратилось полностью, понял, что именно такая реакция и была единственно верной.

Справившись с собой, Антон поднял голову, с каким-то волчьим оскалом оглядел окружающую их, наперебой мигающую карусель, и голосом, ледяным, спокойным, совершенно не гармонирующим с бешеным выражением глаз, посоветовал:

– Ехали бы вы ребята. Без вас тошно.

Выскочившие было милиционеры, все как один, вдруг как-то обмякли, попрятали назад свои пистолеты, поставили на предохранители автоматы, беззаботно переговариваясь между собой о чем-то постороннем, начали не торопясь рассаживаться по машинам.

Смиренно замершая на обочине «Лада» их, почему-то, больше не интересовала.

– Антон, что?!

– Сука, кромсать начал. Сядешь сейчас за руль. Да не сейчас, подожди, отъедут. Сядешь за руль и жми на Таврическую. Таврическая 23… а-а, черт!

Новый приступ боли согнул его пополам.

С трудом, дождавшись, когда отъедет последний экипаж, Андрей выскочил из легковушки и, обежав её кругом, впрыгнул за руль.

Антон, не смотря на жуткие мучения, уже успел перелезть на пассажирское сиденье…

Глава 13

Чего же медлит эта гнида? Чего ковыряется там, звеня своими адскими инструментами, все оттягивая и оттягивая момент наступления новой боли? Действует по принципу: ожидание всегда хуже? Ну что-ж, пусть. На самом деле секунда без боли, почти вечность блаженства для меня.

Это ЧТО-ТО, противное, скользкое и тягучее продолжает сползать вниз, словно огромный слизняк, пульсируя и чавкая, облепив живот, давя на горло, перехватывая дыхание, заставляя прилагать последние, уходящие куда-то силы, на каждый, такой необходимый живительный вздох. ОНО уже на лице. Подожди ангел, сейчас я задержу, на миг дыхание, сэкономлю крупицы сил, для того, чтобы разлепить одеревеневшие веки и посмотреть.

Красная, почти непроницаемая пелена застилает глаза, но я начинаю видеть ЭТО: розовое, мокрое и… живое!

Я знаю что это. Я точно знаю, но не могу вспомнить…

Что-то ужасное…

НО ведь это…

О ГОСПОДИ!!!

Внезапно притихший было Антон, захрипел смертельно и страшно. Заметался, разбрызгивая кровавую пену, конвульсивным ударом колена разнес вдребезги панель магнитолы. Бешено и безумно забился головой о подголовник, стойку двери, боковое стекло…

Сжавшись в сплошной комок нервов Андрей пригнулся к рулю, стараясь не смотреть на друга, еще больше притопил педаль газа.

Где же этот, трижды проклятый дом?!

Семнадцатый, девятнадцатый, двадцать первый, двадцать… двадцать пятый! Стоп, а где же двадцать третий? Да будь проклят тот архитектор…

– Там, – сквозь невыносимые страдания прохрипел Антон, – в двадцать третьем арка, за ним.

Хрустом ломающихся костей откликнулась коробка передач на резкое включение задней скорости.

– Быстрей! – до по беления ногтей вцепившись в панель, чтобы удержать себя от следующих приступов эпилепсии, взмолился Антон. – Быстрей друг, пожалуйста, быстрей, не успеваем.

Спугнув целующуюся в темноте арки парочку, автомобиль влетел в следующий двор и скрипнув, обессилено, тормозами, замер напротив ступенек среднего подъезда, того самого, искомого и злосчастного строения под номером 23.

Открыв дверцу Антон буквально выпал из машины. Опираясь на порог салона с трудом поднялся. Безумным, диким взглядом окинул вздымающийся на девять этажей, оживленный почти всеми светящимися окнами фасад, нервно кивнул:

– Здесь. Андрей помоги, быстрей, быстрей, туда.

Подхватив друга под руку, Андрей с удесятерившимися от моря адреналина силами, потащил его в сторону начальных подъездов.

– Второй, – прошептал Антон, с трудом перебирая ногами, – Андрюха, брат, не успеваем…

Когда до нужного подъезда оставалось совсем немного, с Антоном опять, который раз за текущий вечер произошла разительная перемена. Внезапно окрепнув, он оттолкнул Андрея, кинулся вперед, в зияющий темнотой подъезд, перепрыгивая через несколько ступенек, понесся по этажам наверх.

Едва успевающий следом Андрей, уже не имел никаких сомнений к кому обращен этот жуткий, яростный полукрик, полустон, полупричитание:

– Сейчас, сейчас, уже рядом. Я здесь, я сейчас, я уже…

Но тут все кончилось. Андрей сразу понял – все!

Уже почти достигнув пятого этажа, Антон остановился вдруг, прямо посреди лестничного пролета, присел на корточки, обхватил и сжал голову руками, словно пытаясь защититься от чьего-то невыносимого, душераздирающего, предсмертного крика…

Притягательно алая, цвета спелой вишни, капля, скатившись по запястью, упала на желтоватую, плавно вогнутую фаянсовую поверхность, тут же разрисовав её в мельчайшие, беспорядочно рассыпанные крапинки.

А по сложенным в лодочку пальцам другой руки, бежит уже точно такая же, чарующая своей краснотой полусферка, торопящаяся скорее внести и свою художественную лепту в этот грустный, ограниченный грязно-синими стенами, откровенно унылый мир.

Ну разве они не прекрасны?

И разве они могут не быть прекрасными эти маленькие, почти живые капельки, являющиеся совсем еще недавно неотъемлемыми, составными частичками идеально божественного, налитого спелыми жизненными соками женского тела, упруго и гармонично реагирующего на каждое, даже самое осторожное прикосновение.

Женщина! Красивая женщина, какой была и та, находящаяся сейчас в соседней комнате, это райский, сотворенный богом плод, наполненный неземным блаженством сосуд, который нужно выпивать до дна, благодаря Творца за мудрость его и щедрость…

Какое еще наслаждение может быть более восхитительно, более волшебно, чем полное обладание женщиной…

Какой химический наркотик :никотин, алкоголь, героин сравнится с этим?

Как глупо, бездарно, греховно, наконец, пытаться заменить естественную, подаренную самим Богом радость на какие-то мерзкие, галлюциногенные отравы, придуманные жалкими никчемными людишками для усиления собственной, и без того непроходимой, тупости.

До чего же тупы, злы и бездарны люди, в своей подавляющей массе!

Да, конечно, то, что еще два часа назад было олицетворением высшей милости, посланной Богом, висит теперь мертво, бесформенно и грязно, но это уже просто нужно принимать как данность. Ведь и от райского яблока в результате остается огрызок. А чтобы насладиться нежным молоком кокоса, его нужно разбить…

Глава 14

Опустошенно уронив руки, Антон поднялся. Тяжелым, неровным шагом преодолел последние ступеньки, замер посреди лестничной площадки, беспомощно опустив плечи и голову.

Почему-то стараясь ступать неслышно, Андрей обошел друга и встал перед ним:

– Что?

Тот поднял лицо. Неожиданно спокойное, обманчиво улыбчивое. Беспечным… Наигранно беспечным жестом смахнул почти высохшие на щеках слезинки и не глядя, с отрешенной уверенностью ткнул в правую от себя квартиру:

– Здесь.

Андрей с ненавистью посмотрел на обшарпанную, по старушечьи обитую цветастой клеенкой дверь.

– Точно?

Не дожидаясь ответа, подошел к ней, потрогал пальцами, словно пробуя на прочность.

– Не надо, – мягко, по леденящему мягко возразил Антон, прочитав его намерения. – Шум будет. Соседи выскочат. Или не выскочат, но милицию вызовут. Зачем нам лишние зрители при таком интимном свидании?

Положив ладонь на отверстие врезного замка, он заставил старый примитивный механизм испугано щелкнуть, после чего деликатным толчком раскрыл полностью обезоруженную, не по-современному хлипкую сосновую дверь.

– Ух, как разволновался! Даже засов не задвинул и цепочку не надел. Не забыть, потом сказать спасибо.

Переступив порог, друзья оказались в длинном узком коридоре с древним, местами вздыбившимся линолеумом, слабо освещенном единственной, уляпанной засохшей краской, лампочкой.

Зловещую тишину квартиры нарушало лишь сонное тиканье больших, механических часов, ни к месту висевших тут же на покрашенной в кошмарно зеленый цвет стене, да тихое журчание бегущей из крана воды, что доносилось из-за приоткрытой двери ванной.

Прислушавшись к последнему звуку, Антон удовлетворенно кивнул:

– Ручки моем. Это хорошо, чистые руки, как говорится, чистая совесть. Закройся, я пока пойду, познакомлюсь. И еще. В конце коридора, направо, находится зал. Послушай моего доброго совета – не ходи туда.

Легонько, одним пальцем приоткрыв обитую ДВП дверь, Антон бесшумно ступил в ванную комнату. Остановился за спиной маленького, лысоватого, в больничных шлепанцах, на босу ногу, человечка, любовно и нежно ополаскивающего под мутной от хлорки, струей воды, свои белые, по-детски тонкие ладошки.

Вдоволь налюбовавшись этой безмятежной картиной, Антон, прикрыв кулаком губы издал деликатное:

– Кхе.

Словно получив хороший разряд электричества, мужчина болезненно дернулся, развернулся и увидев перед собой небрежно улыбающегося парня, в черном кожаном плаще, едва не теряя сознание от испуга, привалился спиной к продолжающей мирно журчать раковине.

– Э-э, ты мне только господину Кондратию тут не отдайся, – обеспокоено попросил молодой человек, чей благополучный вид, по представлению Эммануила Валериановича, с одинаковой вероятностью определял в нем как рэкетира-бандита, так и не менее страшного «нового русского».

И тех и других Эммануил боялся одинаково: зло и тоскливо.

– Не отдашься?

С трудом сглотнув неожиданно возникший в горле шершавый ком, мужчина мотнул головой.

– Вот и замечательно, – облегченно кивнул гость.

Искренность этого жеста вселила, почему-то, в сердце Эммануила некоторую смутную надежду.

– В таком случае, выпрямись, пожалуйста, и сделай пол шага вперед. Ты знаешь, на самом деле у меня не хватает слов, чтобы выразить радость от нашей встречи. Поэтому попробую так…

От страшного удара ногой в живот, усиленного во много раз, выплеснувшейся, наконец, яростью, Эммануил Валерианович подлетел примерно на полметра, снеся тощим задом обиженно загремевшую раковину и расплющив свой остренький, с легкой горбинкой нос, растелился на гладком, в мелких щербинках, кафельном полу ванной.

Андрея в прихожей не оказалось. Словно большую поломанную куклу таща за собой слабо перебирающего ногами Валерианыча, Антон прошел в конец коридора, повернул направо.

Андрей стоял там, посреди залитого кровью зала, прямо возле приспособленного под живодерню крючка, что изначально создан был для поддержания огромной, возможно антикварной люстры, и отрешенным взглядом, мимо ТОГО, исполосованного, вспоротого и безжизненного, что висело на несчастном крюке сейчас, смотрел в дальний конец комнаты, покрытый равнодушным, молчаливым полумраком.