Тайна cредневековых текстов. Библиотека Дон Кихота

Когда ему пришлось проходить через металлодетектор, как в аэропорту, новая деталь эпохи террора, то бедный детектор буквально захлебнулся от звона.

Постовой заставил модника несколько раз пройти сквозь воротца. Результат неизменно был прежним. Пришлось смириться и пропустить великовозрастного металлиста.

Итак, человек в малиновом пуловере пристроился поудобнее в самом углу читального зала и принялся вполголоса бубнить какую-то молитву. Правда, никакого бутерброда он при этом доставать не стал.

Одна из служительниц решила выяснить, в чем дело. В этом царстве тишины допускался только один шум – шелест страниц, но не звуки молитв и человеческого голоса.

Служительница знала всех психов-читателей, что называется, в лицо. Ленинка напрямую была связана с психиатрической службой города, и люди в белых халатах были частыми посетителями зала с зелеными настольными лампами на больших дубовых столах, но привлекали парамедиков сюда не столько книги, сколько те, кто эти книги читал.

У всех психов, обитающих в Ленинке, была одна исключительная особенность: они любили, штудируя какой-нибудь немыслимый справочник, который нормальному человеку и в голову не придет снять с полки, с характерным целлофановым шумом разворачивать свой вонючий бутерброд и со смаком, громко чавкая, жевать его, соря на пол хлебными крошками. Почти все как один психи Ленинки были гурманами, и бессмысленное чтение только подогревало их аппетит. Феномен, над которым безрезультатно ломало голову не одно поколение психиатров.

Новенький же бутерброда доставать не стал, а лишь продолжал бубнить молитву, ритмично раскачиваясь из стороны в сторону.

«Шахид!» – зажглась красная лампочка в голове служительницы, и холодный пот крупными каплями выступил у нее на лбу.

Какой-то завсегдатай в очках с такими толстыми линзами, что зрачки сквозь эти диоптрии смотрели на мир, словно две глубоководные рыбы из бездны подсознания, воспользовавшись моментом (служительница оказалась в дальнем углу зала рядом с человеком в малиновом пуловере), быстро достал свой целлофановый пакет и, безбожно шурша, начал извлекать оттуда необычайно вонючий бутерброд. На столе перед ним лежал старый медицинский справочник, открытый на статье «Преждевременные роды».

Это был условный сигнал. Сигнал предводителя. Все находящиеся в зале психи как по команде начали делать то же самое. Читальный зал буквально взорвался от посторонних целлофановых шумов.

Служительница поняла, что ситуация вышла из-под контроля.

Москва, события того же дня. Продолжение разговора в автомобиле

– В нашем обществе мы читаем исключительно во время еды, – начал свои пояснения доцент Сторожев.

И здесь Воронов вновь невольно вспомнил своего друга, для которого даже самая обыкновенная трапеза была священна. Как-то раз после долгой размолвки они зашли в обычную чебуречную, грязную и вонючую, расположенную почти сразу за бывшим кинотеатром «Россия». Теперь от этого злачного места и следа не осталось. Его стерли с лица Москвы, стерли, как стирают жирное пятно в гостиной, оставленное каким-нибудь неряшливым гостем.

Из чего уж делали эти самые чебуреки, оставалось только догадываться, благо бездомных собак в Москве всегда было много, а вот мяса в самом конце восьмидесятых как раз и не хватало. Но с каким удовольствием, с какой детской радостью Шульц, а точнее – папаша Шульц, притащил на тарелке эти самые чебуреки. И началась, что называется, началась трапеза примирения. Они ели и наслаждались, наслаждались молчаливой чавкающей роскошью человеческого общения. Они с жадностью съели все без остатка. Съели молча. Потому что говорить было не о чем, потому что они на пару делили порции, по-братски отдавая друг другу лучший кусок, проявляя в этом заботу и даже нежность. Так едят перед боем, перед атакой, перед казнью, сидя в одной камере смертников, в одном окопе, зная, что после этой порции, этого куска довольно сомнительного чебурека у тебя уже ничего, ничего не будет в этой жизни. И больше ни с кем и никогда ты уже не сможешь разделить этой общей и понятной всякому нормальному человеку радости.

Папаша Шульц жил согласно правилу: горя нет, горе люди придумали. И эта неземная божественная радость проявлялась в том, как он обожал застолье, любое, пусть даже самое скромное. «Ты колбаску-то режь, режь», – любил повторять папаша Шульц какому-нибудь прижимистому хозяину, у которого случайно оказывался в гостях и с которым ему так хотелось поделиться постоянно переполнявшим его чувством радости, радости совместной бесхитростной трапезы.

Вспомнил Воронов и то, как умирал его отец, умирал от страшной болезни, умирал от голода…

Да ты меня, Женька, совсем не слушаешь, – ворвался в его мысли Сторожев.

Нет, нет, продолжай, – одобрил своего собеседника Воронов, бессмысленно улыбаясь чему-то.

Вспомни, в детстве родители тебе запрещали читать за завтраком, обедом и ужином. Так?

Так.

Частенько они били тебя по затылку, вырывали из рук любимую книжку и говорили, что чтение вредит пищеварению.

Было дело, – охотно согласился профессор, а сам еще раз подумал о своем отце, лишенном под конец жизни такой очень важной радости, радости общения с миром через естество, через пуповину, соединяющую тебя с самим солнцем, чьей энергией и наполняется все то, что идет на стол и в пищу людям.

Но, как известно, устами младенца глаголет истина, – неожиданно продолжил Сторожев.

Это ты к чему? – попытался вернуться из своей задумчивости профессор.

А к тому, что в детском чтении за столом она, истина, как раз и дает о себе знать.

«Пожалуй, он прав, – подумал Воронов. – Я сам замечал, как самозабвенно «жракают» младенцы, как вытягиваются у них губы, как собираются глазки в кучку, как вылезает наружу язычок, стоит им увидеть перед собой мороженое».

Воронов любил подглядывать за маленькими детьми, когда родители покупали им какие-нибудь сладости. Какое выражение блаженства появлялось тогда на маленьких мордочках, украшенных веснушками, косичками, нелепыми чубчиками и ямочками. А если вдруг мамаша забирала назад лакомство, чтобы самой слизнуть замороженный крем со сливками, то малец или девчонка начинали прыгать на месте от досады, поднимать ручонки вверх, беспрерывно кричать: «Дай! Дай!» – и пытаться вернуть назад украденное родителями счастье.

Профессора всегда удивлял тот факт, что из рук своих детей чаще всего сладости отбирали мамаши при полном равнодушии папаш. Что это? Случайность или закономерность? Подглядывая за мамочками, ученый пришел к выводу, что, скорее, это объясняется тем, что женщины способны дольше сохранять память детства, его вкусовые качества, и, забирая у дитяти лакомство, они просто делают слабую попытку хотя бы на миг вернуться в прошлое: им страсть как хочется оказаться в одном и том же состоянии со своим ребенком, как это было уже во время беременности, когда мать и дитя связывала пуповина.

Поясни. Не понял, – вновь вернулся к разговору Воронов. Со своего места ему видно было, как напряглась почему-то шея водителя. Казалось, он также ждал разъяснений.

Я вот тоже своему по шее трескал, когда он за столом комикс листал, – признался неожиданно водитель.

Само представление о рае связано с вечными актами еды и питья, а вы – по затылку, – буркнул недовольно Сторожев. – Шоколадка «Баунти» не случайно зовется еще «райским наслаждением».

Препоганое, прямо скажем, наслаждение, – отпарировал водила, а потом добавил: – Плющиху мы уже всю проехали. Теперь куда?

Прямо. Потом – направо. Потом – Садовое кольцо и мимо МИДа.

То есть на противоположную сторону вырулить, да?

Да. И остановиться у магазина «Седьмой континент». Мы на Старый Арбат пойдем, ко мне, – пояснил Сторожев, вполоборота повернувшись к Воронову.

Понял, – сказал водила, и «девятка» надежно увязла в пробке при выезде на Садовое кольцо.

Разговор незамедлительно продолжился.

Если говорить о религиозной еде, – пустился в пространные рассуждения доцент, время от времени поигрывая вязаной детской варежкой на резинке, – то прежде всего нужно вспомнить греческие теоксении и римские пульвинарии. Я уж не говорю о лекцистерниях.

А чего о них говорить, Арсений, если про эти лекцистернии все равно никто ничего не знает, кроме тебя да Господа Бога.

Согласен, заумно. Заумно вышло, но верно, Женька. Сам же просил ввести в курс дела.

Продолжай. Не обращай внимания. Это я так – к слову.

Так вот, у древних стол, обыкновенный стол для еды осмыслялся не иначе как в образах высоты неба. Более того, именно стол сделался местопребыванием божества.

В этот момент Воронов выглянул в окно и увидел огромный рекламный щит. Маргарин Rama оказался в руках какого-то ангелочка с искусственными крылышками за спиной.

У евреев, – продолжил свои пояснения Сторожев, – в канун Пасхи ритуальная трапеза сопровождается диалогами, чтением священных текстов, символическими действиями. Библия показывает, как во время священнодействия в храме совершается варка мяса, и священник опускает вилку в «котел, или кастрюлю, или на сковородку, или в горшок». Все это показывает, что представление о божестве сопутствовало и представлению о еде.

Отсюда следует вывод: образ человеческой еды не отличается от образа еды божеской.

Трапезу Тайной вечери Игнатий Антиохийский называет «лекарством для бессмертия» и «средством против умирания». Это гарантия воскресения.

Я больше того скажу: еда – центральный акт в жизни общества, на подсознательном уровне он осмысляется космогонически. В акте еды космос исчезает и появляется вновь.

Воронов вспомнил, как от голода истончилось, иссушилось тело отца. От 110 килограмм остались жалкие 46. Его носили на руках в туалет, к столу. Даже голова не держалась, и отец постоянно клал ее на подушку. Некогда сильный, энергичный мужчина за какие-то полгода превратился в слабого куренка, у которого не осталось сил даже на то, чтобы нажать на кнопку радиотелефона.

А Сторожев между тем все продолжал и продолжал рассуждать о священном значении трапезы.

– Ну а теперь перейдем к книге, – сакцентировал неутомимый доцент.

Москва. События того же дня. Ленинская библиотека

Смотрительница приблизилась к молящемуся чудаку в малиновом пуловере как раз в тот момент, когда он шептал заученные наизусть строки из Евангелия от Матфея, глава 5, стих 29 и 30: «Если же правый глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя; ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело твое было ввержено в геенну.

И если правая твоя рука соблазняет тебя, отсеки ее и брось от себя; ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело твое было ввержено в геенну».

Под эти слова психи начали с азартом разворачивать свои целлофановые пакеты и доставать оттуда вонючие бутерброды. Наступало время священной трапезы. И книги в этом месте присутствовали повсюду. Одну из них даже цитировали. Цитировали как молитву.

– Молодой человек, – обратилась к странному мужчине смотрительница. – Перестаньте бормотать ваши заклинания. Библиотека – не церковь. А я – старая и убежденная атеистка. Я имею право лишить вас читательского билета…

Психи за спиной у атеистки принялись активно и нарочито громко чавкать.

Человек в малиновом пуловере встал, внезапно вытащил спрятанный за поясом топорик для рубки мяса (такой в качестве сувениров делают зэки на зонах) и левой рукой отсек себе правую кисть.

Кровь хлынула фонтаном.

Побледнев как полотно, парень отбросил отрубленную кисть куда-то в сторону. Затем он вынул ремень из брюк и туго перетянул артерии на образовавшейся правой культе, после чего поднял изуродованную длань свою высоко над головой, истошно прокричав при этом на всю библиотеку: «Свидетельствую!»

Отрубленная кисть угодила прямо на стол одному из психов, который как раз в этот момент с неподдельным аппетитом жевал приготовленный заранее бутерброд. Псих принялся внимательно разглядывать подарочек, упавший прямо с неба. Как-никак, а мясо, да еще свежее…

Служительница упала в обморок, громко ударившись затылком об пол.

Человека в малиновом пуловере, только что отрубившего себе руку, начал бить озноб. Он потерял слишком много крови. Пришлось вновь сесть на стул. Держать руку все время вверх уже не хватало сил. Сидя за столом, он напоминал сейчас школьника-инвалида, который поднял свою окровавленную культю, словно желая дать единственно правильный ответ и получить пятерку у учителя. Но его, кажется, и не собирались ни о чем спрашивать. Учитель проигнорировал своего талантливого ученика.

Казалось, что в читальном зале резко упала температура и ртуть застряла на отметке ниже нуля, будто вылетели все стекла из окон, и зимний морозный воздух проник вовнутрь знаменитого на весь мир книгохранилища.

Культя продолжала еще торчать вверх над самой головой несчастного, а учитель продолжал, в свою очередь, игнорировать эту настойчивость отчаяния.

Несчастный принес в жертву свою руку лишь для того, чтобы вырваться из мира химер в мир реальный. Ему казалось, что подобной жертвы и веры будет достаточно. Но на беду свою, оказался в мире еще больших химер. Запутанный лабиринт закончился тупиком.

А холод между тем все усиливался и усиливался, сковывая сознание и провоцируя бред. Химеры не отпускали. Человек в малиновом пуловере почувствовал себя Каем из сказки Андерсена о Снежной королеве. Пуловер не согревал. Бога в его бредовом сознании сменил какой-то образ Вечной Женственности из манихейской ереси. Химеры праздновали полную победу.

Между тем псих с бутербродом поднял окровавленную кисть со стола, деловито поднес ее к носу, принюхался.

Несчастный в малиновом пуловере начал терять сознание. С его уст стали слетать богохульства.

Небеса оказались пустыми и холодными для него. Там не было никого, кроме Снежной королевы.

Москва, события того же дня. Продолжение разговора в автомобиле

– В том-то вся и штука, Женька. В том-то вся и штука. Еда, трапеза, понимаешь, накладывают свой отпечаток. Не все книги выдерживают этот ритм, который создает позвякивание столовых приборов, ритмичное движение челюстей и постоянная необходимость отрываться от текста и бросать взор на тарелку. В нашем обществе есть даже свой штатный психолог, который делает соответствующие замеры и потом беседует с каждым отдельно о полученных впечатлениях. Он собирается защищать докторскую. По его мнению, чтение во время еды имеет прямое отношение к явлению трансперсональной психики.

Да у вас там действительно все очень серьезно.

Конечно. Среди нас даже есть один биолог, который говорит, что чтение – это воплощение жизни и что ДНК человека – это так называемая читающая структура.

Tout aboutit en un livre – Книга вмещает все, – решил уточнить Воронов.

Кто это сказал?

Малларме, кажется.

Вот-вот, и мы о том же.

Так вы различаете, какие книги можно читать во время еды, или трапезы, а какие – нет. Я правильно понял?

Это все индивидуально. Я, например, не могу во время трапезы воспринимать художественную литературу. Положим, герой объясняется в любви, а ты голову вниз и вилкой что-нибудь подцепляешь. Сам понимаешь – все сразу начинает казаться фальшивым. Жуя и прихлебывая из бокала, я с трудом могу уловить и логику какого-нибудь философского трактата.

Что же остается тогда, Арсений? Легкое чтиво, да?

Разговор прервался. По Кольцу с сиреной, лавируя между автомобилями, плотно стоящими в пробке, из Склифа пыталась прорваться куда-то в центр карета «Скорой помощи».

Москва. События того же дня. Ленинская библиотека

Паника началась не сразу.

До читателей, среди которых в этот час мало было абсолютно нормальных, не сразу дошел смысл произошедшего. Но когда наконец дошел, то все как один повскакали с мест, и стулья, падая спинками вниз, принялись отбивать дробь наподобие африканских ритуальных барабанов.

Кто-то закричал, и женский визг стал невыносим.

Толпа бросилась к выходу. Началась давка.

Сообщили, что из-за пробки на Садовом кольце карета «Скорой помощи» задерживается. Ждали реанимобиля, причем для двоих – и для самого членовредителя, и для служительницы-атеистки, у которой, судя по всему, случился сердечный приступ.

Носилки нельзя было пронести сквозь двери и по узкой лестнице. Когда пострадавшего выносили в желтой и вонючей клеенке, то он, как школьник, продолжал упорно тянуть свою изуродованную культю вверх, к холодному зимнему небу, откуда, как с рекламного щита, ему улыбалась лишь Снежная королева, словно предлагая выбрать самый лучший в мире холодильник.

Выносили пострадавшего из здания библиотеки четверо случайно подвернувшихся аспирантов. Персонала в службе «Скорой помощи» не хватало. Прислали двух молоденьких девушек-практиканток да водителя, который не выносил ни запаха, ни вида крови. Он нервно курил одну сигарету за другой, заметно бледнея с каждой минутой.

Аспиранты тоже старались не смотреть на изуродованную руку, которая так и вылезала из клеенки.

Невесть откуда в холле библиотеки появились и ребята с телевидения из передачи «Дорожный патруль».

Летопись дня писалась на камеру по горячим следам.

Москва, события того же дня. Продолжение разговора в автомобиле

– Я лично предпочитаю историческую литературу. Лучше всего – какие-нибудь популярные биографии знаменитых людей прошлого.

– А почему именно такой выбор?

– Сам не знаю. Карлейль как-то заметил, что вся мировая история – это бесконечная божественная книга, которую все люди пишут и читают одновременно. И в эту книгу кто-то уже успел вписать и их самих.

По-моему, вся наша так называемая история на кухню похожа. Во-первых, шеф-повар. Он единственный знает заранее, что должно получиться из этого обилия ингредиентов, то есть рецепт. Это и есть цель, которой подчинен весь процесс, весь кухонный хаос. История без цели – уже не история, а одна сплошная бессмыслица, нонсенс.

Во-вторых, ты обязательно встретишь на кухне мясо и кровь. Там везде висят острые ножи и топоры, чтобы перерубать хрящи и кости. Есть здесь и дьявольские сковородки, и печи. Чем тебе не метафора войн и социальных потрясений.

История – вещь кровожадная.

Но, как известно, катаклизмы неизбежно сменяются эпохой процветания, благополучия и спокойствия. Пожалуйста: вот тебе зелень, овощи и фрукты, что называется, основные составляющие любого рога изобилия.

И наконец, сладкий десерт вроде современного Совета Европы. Пирожные, воздушный крем, торты всех размеров и на любой вкус. Все рады, наслаждаются, а диабет в конце концов обеспечен. Вот он, двойной стандарт любого превосходного кондитера.

– Постой, дай продолжу, – перебил Воронов. – А после обеда мы обязательно спешим в туалет. И то, что из нас выходит, похоже на тлен и разрушение.

– Правильно, – подтвердил Сторожев, – апокалипсис. У каждой истории есть свое завершение, свой финал, поэтому у нас, у читающих гурманов, есть свои филиалы.

– Это какие же?

– Их составляют те, кто может читать только в туалете.

– Это мне знакомо, – не выдержал водила и нажал на газ. Впереди образовался небольшой просвет, в который и юркнула наглая «девятка», чуть не столкнувшись с рейсовым автобусом.

Почитать в туалете я и сам не прочь, – продолжил разглагольствовать шофер, как сумасшедший накручивая руль. – Особые, надо сказать, ощущения в душе испытываешь.

Но это, господин хороший, не к нам, – перебил лирическое отступление извозчика Сторожев. – В нашем обществе мы читаем только во время еды. Те, кто книгу мусолит исключительно в нужнике, нам антипатичны. Вот так, любезный. Мы, так сказать, ратуем за чистоту, за светлый аспект, за сохранение самой сакральности процесса чтения.

А они что, они тоже книжки читать любят. По мне – неважно где, только читай, – пытался оправдаться частник, подкатывая к «Седьмому континенту».

А они, любезный, – с иронией отпарировал не на шутку распалившийся доцент, – книгу, по сути дела, в толчок спускают. Вот что они делают. Они нарочно ускоряют апокалипсис, лишая мир оставшейся еще перипетии. И таких сейчас много развелось. У некоторых все основные книги постепенно в туалет перекочевали. Говорят, сам поэт Бродский, лауреат Нобелевской премии, в туалете в основном и читал.

Они, экскрементисты то есть, наподобие нас в тайное общество объединились. И количество их с каждым годом неизменно растет. Это нас пугает. Черная дыра какая-то. Вы, мил человек, часом, не из их числа? – обратился к водителю доцент.

Водитель промолчал, а Воронову было хорошо видно, как у частника покраснели уши и напряглась бычья шея.

Машина уже несколько минут стояла у магазина. Надо было выходить. Но разговор увлек всех настолько, что расставаться собеседники, кажется, и не собирались.

Произошла сшибка интересов: где лучше читать – в туалете или за столом во время еды? В воздухе почувствовалось напряжение, мол, ты за кого: за «Спартак» или за «Локомотив», за Сталина или против?

Ну а какие еще общества книгочеев тебе известны, Арсений? – решил сбить напряжение профессор.

Некрофилов.

Чего?!

Чего слышал. Некрофилов.

Это как? – вновь оживился водитель.

Ты знаешь, Женька, – по-барски игнорируя извозчика, пустился в рассуждения Сторожев, – что мы в университете задаем студентам огромные списки в течение семестра.

И они их не читают, – не выдержал и посетовал профессор.

Так было до недавнего времени.

Да брось ты, Арсений. Я сегодня сам зачет принимал.

Тебе не та группа попалась, может быть, не тот курс. Ситуация начала резко меняться. Поверь мне.

Ну-ну. И что же произошло?

В институте появились книгочеи-некрофилы. И они действительно, черти, читают, но лучше бы этого не делали. Лучше бы они бездельничали, ей-богу!

Ну что ты, Арсений. Студенты за книгу взялись. Другой бы порадовался, в самом-то деле.

А ты заметил, профессор, что у деканата за последние полгода уже два или три некролога появилось и с фотографий не старперы какие-нибудь заслуженные с тоской на праздник жизни смотрят, а все люди молодые, но далеко не веселые, а?

Да. Помню.

Это все члены общества книгочеев-некрофилов, которые читают исключительно в морге. Мне студенты по секрету сами об этом рассказали.