Шелковый путь. Записки военного разведчика
- -
- 100%
- +
Но самым удивительным было то, что в больном я узнал себя. Это было так странно! Словно я одновременно оказался в двух разных местах. Человек, который лежал на кровати, был мною. Но сам я находился сверху, в самом дальнем углу палаты. Я прекрасно слышал, о чем говорили врачи. Они были очень реальны. Но остальные появлялись и исчезали, словно во сне. Их я не слышал. Точнее, не слышал их голосов. Но зато отчетливо слышал их мысли. И кажется, мысли жили какой-то своей, отдельной от людей жизнью. Мне было интересно. То мое «Я», которое могло думать, совершенно ничего не чувствовало. Оно было Ничем. Ни воздухом, ни облаком, ни сгустком энергии. Оно было просто местом, которое могло мыслить и видеть то, что происходило вокруг. Это было так здорово! И так удивительно!
Мне нравилось это состояние. Но что-то начало происходить с посетителями комнаты. Их образы стали размываться и исчезать. Один за другим. Постепенно стало исчезать и то удивительное сияние, которое создавало необыкновенно радостное чувство праздника. Потом все исчезло.
Через двое суток я пришел в себя. Ощущения праздника больше не было. Не было и моего второго «Я». Мое единственное «Я» лежало на кровати и рассматривало потолок. Рядом стояла капельница. Кроме капельницы и потолка, я больше ничего не видел. Но откуда-то издалека донесся голос:
– Кажется, вернулся. Позовите врача.
И снова рядом со мною что-то двигалось, говорило и беспокоилось. Беспокойство чувствовалось в чьем-то голосе. Что-то было не так. Тем временем я сделал маленькое открытие. Даже два. Во-первых, я не мог повернуть голову. А во-вторых, я не мог говорить. Через два дня меня перевели в палату для больных с фактором риска. Все так же каждые полтора часа мне кололи уколы. Ставили капельницы. Все так же по ночам мою палату посещали близкие мне люди. Мы разговаривали с ними. Почти каждую ночь рядом со мною была моя любимая девушка, которой в жизни у меня еще не было. Иногда рядом оказывались мои друзья. Сан Саныч. Шафи. Лейла. Но мои родители и сестра почему-то были в черном. А утром мне говорили, что я снова бредил. И я понимал, что разговаривал с призраками. Это было очень странно, ведь наяву я говорить еще не мог.
Зато очень разговорчивым оказался мой сосед по палате Валера Балясников, начальник штаба дивизионного разведбата. Нет, конечно же, он не был болтуном. Просто он мог говорить, в отличие от меня. Он постоянно подшучивал над медсестрой Мариной, которая ухаживала за мной. Говорил, что она слишком много времени проводит около моей кровати.
– Я не ревную. И не угрожаю. Я предупреждаю. Эти лейтенанты того не стоят. Не случайно же в песне поется: «Зачем вы, девушки, красивых любите? Одни страдания от той любви». Марина, любить надо не красивых, а умных. Таких как я. И вообще, хватит за ним ухаживать! Это уже неприлично. Лучше ухаживай за мной.
Сегодня у Валеры гости. Пришли ребята из разведбата. Рассказывают, что на операции под Кабулом погиб заместитель командира третьей разведывательно-десантной роты Игорь Гук. Множественное осколочное ранение в голову и спину. Не сразу доходит, что это наш Игорь. Учились с ним в училище на первом курсе в одном взводе. В этом году он женился и с гордостью рассказывал всем, что в его семье ожидается пополнение. Оказывается, служили с Игорем совсем рядом. А так и не встретились. И больше уже не встретимся.
За стеной нашей палаты в холле установлен телевизор. Постоянно идут какие-то передачи. Хочется их посмотреть, но пока получается только послушать. По телевизору сообщают о революции в Никарагуа. О добровольцах из разных стран мира, приезжающих в страну. И очень интересная передача с участием преподавателя физики и математики из Донецка Виктора Федоровича Шаталова. Занятная у него система преподавания. Правда, урок он ведет не по физике или математике, а по истории. Рассказывает о Дмитрии Донском и Куликовской битве. О том, как Дмитрий выходил к Куликову полю. И как выиграл сражение еще до его начала. Виктор Федорович рисует на доске какие-то схемы. К сожалению, я их не вижу. Но в этот вечер я начинаю говорить.
Ночью ко мне в палату приходят Шафи с Виктором Федоровичем Шаталовым. Они что-то обсуждают между собой. И соглашаются. Это последняя ночь, когда меня посещают призраки. А утром я уже знаю, как должен выглядеть мой боевой нож. Наконец-то я знаю, что хотел от меня Шафи.
Через два дня я начинаю ходить. В холле лежит свежая газета «Красная звезда». На первой странице внизу небольшая статья: «В Афганистане при артиллерийском обстреле погиб главарь одной из крупнейших банд Карим. Осколочное ранение в голову». Странно, Шафи просил об авианалете. Но, с другой стороны, наши могли подстраховаться и артиллерией. Похоже, Карим действительно был большим человеком, раз о его гибели написали в нашей центральной газете.
На выходе из отделения сталкиваюсь лицом к лицу с нашим новым ротным. С Володей Стародумовым. Пришел проведать? Почему тогда в голубой пижаме? Ах вот в чем дело! Желтые глаза. Явный признак гепатита. Желтухи. По его просьбе мне приходится выписываться досрочно. На заставе остался только Олег Артюхов. Одному ему приходится нелегко. Командовать ротой и заставой одновременно. Но решение выписываться и выписка – вещи совершенно разные. Врачи что-то говорят о плохих анализах. О том, что предыдущий курс лечения положительных результатов не дал, а новый только начинается. Приходится договариваться с Мариной, чтобы она достала мне какую-нибудь форму.
На следующее утро я сбегаю из госпиталя. Неподалеку на стоянке – несколько бронетранспортеров. Из бронетранспортера пытаюсь выйти на связь с ротой. Увы, ничего не получается – до ближайшего радиосеанса почти полтора часа. Но зато встречаю у одного из бронетранспортеров нашего замполита батальона.
Он догадался, что я сбежал из госпиталя, но ничего не сказал. И лишь подвез меня до командного пункта батальона. От комбата сразу же вводная – взять водовозку, заправиться водой в Баграме и отвезти ее на заставу. Комбат смотрит на меня как на приведение. Да, вид у меня сейчас никудышный – кожа да кости. Хорошо, что не задает глупых вопросов. Он и сам понимает, что офицеров в нашей роте не осталось. Да, ходить у меня пока получается не очень, но прокатиться на водовозке мне по силам.
Иду забирать водовозку. К счастью, идти недалеко – она стоит у самого входа в нашу крепость. Водитель вырезает ножом из виноградной лозы небольшие чопики, вставляет их в отверстия в бочке. Похоже, сегодня нашу водовозку где-то снова обстреляли. Вот и приходится водителю заделывать новые дырки. Едем к баграмскому аэродрому на пункт очистки воды заправляться. Оттуда на заставу. Обычно водовозку сопровождает одна из ротных БМП. Сегодня едем без прикрытия, а я и без оружия. Хорошо, хоть у водителя есть автомат. А я взял у разведчиков парочку гранат Ф-1. С ними как-то повеселее.
В батальоне меня дожидается несколько писем. От Вероники Белоцерковской, от Антонины Артемовны Пименовой – мамы моего школьного друга Андрея, от Галины Ивановны Милокостовой – моей школьной учительницы, научившей меня не только читать и писать, но и любить поэзию. Так что пока катаемся на водовозке, читаю их. И первое – от Лены Ульяновой, моей одноклассницы и соседки по парте.
Сережа, здравствуй! Что случилось, почему ты не пишешь?! Я как-то не обращала внимания. Все думала: вот завтра или послезавтра придет письмо. Ну, в крайнем случае в конце недели приеду из общежития, а оно меня дома дожидается. А потом думала, что у тебя времени не хватает, ведь работа у вас не с восьми до пяти. И письма ты пишешь не мне одной. Все ждала, тем более что сентябрь пролетел для меня очень быстро. А тут и октябрь уже подходит к концу, а от тебя ни звука… Я вдруг обнаружила, что получила твое последнее письмо ровно полтора месяца назад.
Сережа, может, тебе правда некогда? Так ты не пиши много. А может, мои письма до тебя не дошли и ты обиделся? Либо я чего-нибудь не так написала? Так ты не обращай внимания, прости меня. Только напиши, пожалуйста. Я буду ждать. О других, более серьезных и веских причинах твоего молчания я просто боюсь думать. Ведь их не может быть, правда?! Не должно. Я почему-то в этом уверена, уверена в твоем везении. Ты только не разуверяй меня своим молчанием. Пиши. Не пропадай. Обязательно напиши! Пожалуйста, напиши! Лена.
Вероника делится информацией о Толе Кузьменко. Он служит в Афганистане. Стоит ли удивляться, что новости о нем я получаю из Москвы? Антонина Артемовна пишет об Андрее, который попал служить на Северный флот. И о том, что мой отец мечтает приехать ко мне в гости в Ашхабад. Хорошо, что предупредила. Молодец, тетя Тонечка! Надо будет написать домой, что я уехал из Ашхабада в командировку на несколько месяцев. На Кушку, к примеру. Год назад уже был там. Приезжали с группой офицеров разведуправления округа на итоговую проверку в разведбат.
Видимо, пора раскрываться. Если родители узнают о моем жульничестве – обидятся. Пора официально переезжать в Афганистан. И отправить им адрес моей полевой почты.
Через две недели я получил первое письмо от родителей, пересланное Сережей Андреевым. Двадцать четвертого сентября, когда меня привезли в госпиталь, в автомобильную аварию попал муж моей сестры Виктор. Мы лежали с ним в одно и то же время в разных реанимациях. Витя умер, не приходя в сознание. Оставив жену и двух ребятишек: шестилетнего Сережу и трехлетнюю Иришку. Оказывается, для того чтобы погибнуть, не обязательно ездить в Афганистан.
Не приговор, а задача
Пока я лежал в госпитале, успел соскучиться по своей заставе. Дел в мое отсутствие накопилось много, а сил нет совсем. Прокатиться на водовозке их хватило, а вот ходить пока получается с большим трудом. Шатает от слабости. И голова постоянно кружится. Понимаю, что в реальном бою пользы от меня будет мало. А кроме меня, офицеров на заставе нет. Олег уехал на девятую. Значит, в случае нападения душманов на заставу будут потери. Большие.
В детстве отец часто говорил мне: «Делай то, что тебе по силам, чтобы со временем сделать то, что пока не по силам». По силам мне пока лишь немного ходить и много думать. Почему-то вспомнился Василий Прокофьевич Балашов, наш преподаватель высшей математики. В годы Великой Отечественной войны он командовал полковой разведротой. И всегда говорил нам, что побеждает на войне не тот, кто перевоюет противника, а тот, кто его передумает. Тот, кто сможет использовать для выполнения поставленных боевых задач и сохранения жизней своих подчиненных все, что его окружает.
Я пытался мысленно провести ревизию того, что может мне помочь в управлении заставой во время боя. И особенно ночного. Почему-то думалось, что душманы, скорее всего, нападут на нашу заставу ночью, перед рассветом. Просто днем подобная попытка обошлась бы им слишком дорого. Да и обстреливают они нас в последнее время больше по ночам.
На БМП и танке стоят ночные прицелы, но в горах при стрельбе на большие дальности от них пользы ноль. И под горку вести наблюдение из них мы не можем. С батарейками для ночного прицела НСПУ проблемы – они уже старые, быстро разряжаются. А для зарядки приходится возить их на командный пункт батальона. Такая же проблема и с переносной станцией наземной разведки. Так что к ночному бою мы подготовлены довольно слабо.
В комплекте к нашей радиостанции Р-148 два аккумулятора. Когда один разряжался, его отвозили в батальон на замену, меняли на заряженный во взводе связи. Иногда на замену попадались югославские батареи, которые запрещено было разбирать, но приходилось. И в комплекте с БПД (блоком питания дублирующим) запитывать ночной прицел от двух из десяти возможных «банок» по 1,2 В. По мере разрядки подключать следующую «банку». После подобных «усовершенствований» батарея от радиостанции приходила в негодность, за что я не раз получал по шапке от начальника связи батальона. Но зато благодаря этим «усовершенствованиям» у меня были действующие ночные прицелы, не раз выручавшие меня и моих разведчиков. Но делать это я буду позднее, а пока лишь продумываю и пробую различные варианты.
На случай ночного боя я держу в неприкосновенном запасе несколько осветительных мин к миномету и 50-миллиметровые осветительные ракеты. Я вспоминаю о своих архитектурных открытиях, сделанных в Калининградской области и Литве, и с первых дней моего пребывания на заставе мы усовершенствуем стрелково-пулеметные сооружения. И зауживаем стрелковые бойницы так, чтобы у каждого стрелка основной сектор стрельбы был фиксированный по вертикали и горизонтали. Запасной сектор стрельбы делаем более «свободным». В каждом СПС в ящики из-под гранат к старому боезапасу добавили две упаковки патронов по сто двадцать штук, две гранаты Ф-1 и четыре РГО.
На одном из скрытых подступов к заставе я установил сигнальные мины. Вскоре их, почти все, сорвали местные дикобразы. А вот пустые банки из-под консервов и тушенки, которые наш повар стал туда выбрасывать, оказались на удивление эффективными. Даже проползти ночью без шума там стало невозможно. И несколько дикобразов, которые пытались полакомиться содержимым этих банок, вскоре стали приятным дополнением к нашему рациону питания.
На минометной позиции я установил выносную точку прицеливания – обычный цинк из-под патронов, в днище которого ножом сделана прорезь (при стрельбе ночью в цинк вставлялся фонарик или свечка), на которую наводился прицел. Другими словами, это была обычная вертикальная линия, хорошо видимая в прицел днем и ночью. В училище миномет мы проходили только ознакомительно, но на автоматическом гранатомете АГС-17, который мы изучали основательно, был такой же прицел. Так что основы стрельбы с закрытой огневой позиции по выносной точке прицеливания я знал. В общем, кое-что для ведения ночного боя мы сделали. Теперь нужно было проводить слаживание взвода и тренировки.
Теоретически картинка ночного боя начинала складываться. Но на первый пост, где установлена труба зенитная командирская ТЗК-20 и откуда лучше всего управлять боем, сил забраться у меня не было. И вся надежда оставалась только на часовых, стоявших на этом посту. И тут возникла настоящая проблема. Дело в том, что не все бойцы моего многонационального мотострелкового взвода хорошо говорили по-русски. И вместо точного целеуказания могли лишь примерно указать общее и довольно абстрактное направление на цель. Но для этого мне все равно необходимо было подняться к ним на первый пост.
Разбираясь с зенитной трубой, установленной на первом посту, я обнаружил на ней азимутальный целеуказатель! Это открытие стало ответом на мучивший меня вопрос об управлении огнем заставы не только днем, но и ночью. Ведь, по сути, азимутальные указатели стояли на танке, на моих БМП и миномете. Нужно было просто объединить все эти «инструменты», углы и угломеры в единую систему!
А дальше все было просто. Я немного усовершенствовал свою «рабочую» карточку огня восьмой сторожевой заставы – свел воедино азимутальные углы ТЗК, танка, БМП и миномета. Чтобы не путаться с поправками для разных образцов оружия, за основу я взял «ноль» на азимутальном указателе танка. Ведь танк в окопе повернуть проблематичнее, чем немного развернуть треногу ТЗК-20 или перенести выносную точку прицеливания миномета. Теперь целеуказание часовой с первого поста вел на языке цифр – передавал данные с азимутального указателя. Это было гораздо проще (цифры на русском языке знали все), понятнее и точнее.
Затем я определял координаты цели по своей «рабочей» карточке огня, на которой были указаны угловые величины и дальности не только до ориентиров, но и до всех кишлаков, крепостей, перекрестков и т. д. Определить дальность до цели днем не представляло особого труда, а ночью ее приходилось «угадывать», исходя из рельефа местности и предполагаемых действий душманов. Затем я выбирал наиболее подходящий вид оружия и боеприпасов. И в зависимости от этого передавал исходные данные для стрельбы экипажу танка или наводчикам-операторам БМП с помощью радиостанции Р-148, а минометчикам – голосом.
При необходимости мог запросить через батальон огневую поддержку дивизионной артиллерии и авиации. Но им координаты передавал уже традиционным способом – с указанием квадрата по своей рабочей карте-сотке. Более точное указание координат цели, по «улитке», для них, как правило, не требовалось.
Единственное, нужно было поскорее разобраться с дальностью стрельбы из миномета с помощью различных зарядов. Но на основном заряде мы накрывали практически любые цели вокруг заставы в радиусе до двухсот метров первой же миной. Даже без прицела.
Тем временем душманы продолжали запускать реактивные снаряды по Баграму и обстреливать наши заставы. Как обычно, пуски реактивных снарядов они производили в сумерках, в непосредственной близости от мирных кишлаков. И я никак не мог придумать, что с этим сделать. Но в голове у меня звучали слова моей любимой песенки из фильма «Айболит-66»:
Ходы кривые роет подземный умный крот,Нормальные герои всегда идут в обход.На занятиях по политэкономии в училище нам часто говорили, что экономика определяет политику. И что война есть продолжение политики иными средствами. Думаю, что не случайно нам это говорили. Решение пришло само собой. Постепенно я начинал собирать информацию о различных объектах, принадлежащих главарям местных банд. И в случае обстрела наша застава открывала огонь не по местам пусков реактивных снарядов, где никого уже не было, а по этим самым объектам. Прошло буквально несколько дней, как обстрелы нашей заставы, баграмского аэродрома и штаба дивизии из нашей зоны ответственности практически прекратились. Местные душманы начали активно поддерживать политику национально примирения. Стремительно превращаясь из непримиримых врагов в добрых, мягких и пушистых дехкан.
А все почему? Все потому, что на их прежние, по сути, безнаказанные обстрелы, особенно в темное время суток, раньше мы могли работать только «по площадям» – не нанося им серьезного урона. Теперь же любая их попытка провести обстрел получала жесткий, своевременный и довольно болезненный ответ – непосредственно по их главарям. Да и эксперимент со старейшинами тоже увенчался успехом. Дорогу между Тотаханом и девятой сторожевой заставой минировать перестали. Это сразу же сказалось на потерях личного состава. И не только нашей роты, но и других подразделений, которые пользовались этой дорогой. И больше у нас не было ни одного погибшего.
Хотя с дорогой нужно еще поработать. Ведь нет ничего более неблагодарного, чем человеческая память. Время накладывает на события пелену забвения. Старейшины кишлака Калашахи могли забыть о нашем договоре. И то, что дорогу не минировали, могло говорить только об одном. Скоро начнут.
А пока нужно ехать на партсобрание в батальон. В прошлом месяце меня избрали секретарем ротной партийной организации. На партсобрании за успешную работу по снижению боевых потерь и обстрелов штаба дивизии из нашей зоны ответственности меня награждают двумя рулонами рубероида.
Да, война войной, но нужно завершать строительство хозблока. Пока я валялся в госпитале, строительство было заморожено. И хотя баня практически построена (осталось только установить лавки и обшить досками парилку), со столовой и кухней еще работы много. И крышу нужно доделывать. Возникла проблема с гвоздями. Пока мы не нашли настоящий клад. Оказалось, что для изготовления одного ящика на два танковых снаряда идет порядка восьмидесяти гвоздей. Еще больше их в минометных ящиках. Это открытие нас здорово выручило. И рубероид был очень кстати.
Но подкралась еще одна проблема. Приближение зимы. По ночам на Тотахане становится все прохладнее и прохладнее. Пора браться за отопление. Другими словами – выкладывать печь в казарме. В общих чертах я представляю, как класть печи. Не раз видел, как это делал отец у нас на даче. И даже помнил «порядовку». Печной кирпич укладывался на раствор из глины и песка. Соотношение глины и песка подбиралось опытным путем. Из раствора вы делаете шарики около пяти сантиметров в диаметре и даете им подсохнуть. Если после того, как шарики подсохнут, они начнут рассыпаться, значит, в раствор необходимо добавить немного глины. Если начнут растрескиваться – значит, песка. После нескольких проб вы получите оптимальное соотношение составляющих раствора. При таком соотношении коэффициенты теплового расширения кирпича и раствора окажутся примерно равными. А значит, печь прослужит долго.
Все это в теории. Я действительно представляю в общих чертах, как ее делать. Из печного кирпича. Вот только совсем не представляю, как делать из глинобитного кирпича и камня. Колосник мы сделали из «пальцев», которыми соединяются танковые траки. Дверок и задвижек у нас не было. Я провозился с этой печью несколько дней. Печь получилась большой, теплоемкой, со множеством воздуховодов, а главное, не такой прожорливой, как обычная чугунная печь. Это было важно, ведь дров у нас не было, да и угля было не слишком много – его приходилось экономить.
Но с еще большим удовольствием я делал свое домашнее задание – нож, который привиделся мне, когда я был в коме. Я не рисовал эскизов, не думал над его формой. Я вообще ни о чем не думал. Складывалось впечатление, что руки делали его сами собой. На ощупь. Под управлением каких-то потусторонних, неведомых мне сил. И он действительно получился немного необычным. Небольшая рукоятка и широкое пятисантиметровое обоюдоострое лезвие длиной около десяти сантиметров, чем-то отдаленно напоминающее коготь тигра.
А вот отнести его Шафи не получается. Ждем осеннюю проверку из Москвы. Приходится подбивать документацию заставы, наводить порядок. Проводить дополнительные занятия с личным составом по боевой готовности и огневой подготовке. Обучаю солдат метанию ручных гранат. Объясняю, что наступательные гранаты предназначены для того, чтобы вызвать контузию у солдат противника, сидящих в окопах. И дать возможность приблизиться к ним на расстояние удара штыком. Осколочное действие их незначительно. Для подтверждения своих слов метаю пару гранат РГД-5 с открытой позиции. А после обеда выковыриваю ножом осколок из своего плеча. Наступательные гранаты – действительно безобидные игрушки, но, к сожалению, не всегда. Боек запала даже у наступательной гранаты летит метров на сто. И горе тому, кто попадется на его пути! Но это исключение из правила. А правило гласит: «Наступательные гранаты – всего лишь детские игрушки». И меры безопасности соблюдать все равно нужно – они написаны кровью.
Деталь одной из таких игрушек я и выковыриваю. Хорошо еще, что мои бойцы не видят меня в этот момент. Вот бы посмеялись. Проблема в том, что после тифа у меня ужасная слабость. За несколько дней сбросил более двадцати килограммов. Сейчас вешу менее пятидесяти. Любые движения даются с большим трудом, вот и гранаты нормально бросить не получилось. И даже осколок вытащить получается не с первого раза.
А вечером занимаемся с Олегом Артюховым английским языком. Он сегодня вернулся с девятой заставы. Я захватил из Союза самоучитель английского языка. Олег привез самоучитель по стенографии. Да, учиться можно и на войне. Учиться можно везде. Нужно учиться! Как же иначе? Олегу проще, он окончил английскую спецшколу. Зато мне есть к кому тянуться.
В воскресенье в восемь часов утра с «Пахаря» (это позывной командного пункта батальона) поступила команда: «До четырнадцати часов вести беспокоящий огонь из “слона” по населенным пунктам Лангар, Калайи-Кази, Постиндоз». Оказывается, начался первый этап вывода наших войск. Сегодня выходит кабульский зенитно-ракетный полк. А мы его прикрываем. Перечисленные кишлаки – зона ответственности Карима. Точнее, после его гибели это зона ответственности его младшего брата Рахматулло. Название «населенные пункты» совершенно условно. Они давно уже не населенные. Это укрепленные районы, в которых не осталось мирных жителей. Только душманы. Беспокоящая стрельба из танка позволит немного отвлечь их от дороги и обеспечит безопасный выход полка. Другими словами, мы вызываем огонь на себя.
Пришла информация, что на перевале Саланг тяжело ранен начштаба нашего полка Руслан Султанович Аушев. Его отправили в Союз. Около пятнадцати часов на заставу приехал комбат с каким-то майором из штаба армии, проверяющим. А говорили, что проверка будет из Москвы. У нас все в порядке. В канцелярии роты новая документация, в ленинской комнате – стенная газета, посвященная предстоящей проверке. Комбат поднимает заставу в ружье. Ребята не подвели, сработали на славу. Комбат с проверяющим довольны. Быстренько перекусывают и уезжают на двадцать вторую, а затем на девятую заставу. По итогам проверки наш взвод занимает первое место в батальоне. Хотя заслуги моей в том практически нет – просто ребята хорошо поработали. Но все равно приятно.
К вечеру на заставу приходит Хасан. Просит пропустить кочевников через нашу зону ответственности. Идут в Джелалабад. Не совсем представляю, что это за кочевники, но в паре километров южнее двадцать второй заставы уже несколько дней стоит с десяток их юрт. Пуштуны. Хасан говорит, что это только малая часть племени. Остальные подойдут завтра. Связываюсь с КП батальона. Разрешение получено.