Шелковый путь. Записки военного разведчика

Не приговор, а задача

Пока я лежал в госпитале, успел соскучиться по своей заставе. Дел в мое отсутствие накопилось много, а сил нет совсем. Прокатиться на водовозке их хватило, а вот ходить пока получается с большим трудом. Шатает от слабости. И голова постоянно кружится. Понимаю, что в реальном бою пользы от меня будет мало. А кроме меня, офицеров на заставе нет. Олег уехал на девятую. Значит, в случае нападения душманов на заставу будут потери. Большие.

В детстве отец часто говорил мне: «Делай то, что тебе по силам, чтобы со временем сделать то, что пока не по силам». По силам мне пока лишь немного ходить и много думать. Почему-то вспомнился Василий Прокофьевич Балашов, наш преподаватель высшей математики. В годы Великой Отечественной войны он командовал полковой разведротой. И всегда говорил нам, что побеждает на войне не тот, кто перевоюет противника, а тот, кто его передумает. Тот, кто сможет использовать для выполнения поставленных боевых задач и сохранения жизней своих подчиненных все, что его окружает.

Я пытался мысленно провести ревизию того, что может мне помочь в управлении заставой во время боя. И особенно ночного. Почему-то думалось, что душманы, скорее всего, нападут на нашу заставу ночью, перед рассветом. Просто днем подобная попытка обошлась бы им слишком дорого. Да и обстреливают они нас в последнее время больше по ночам.

На БМП и танке стоят ночные прицелы, но в горах при стрельбе на большие дальности от них пользы ноль. И под горку вести наблюдение из них мы не можем. С батарейками для ночного прицела НСПУ проблемы – они уже старые, быстро разряжаются. А для зарядки приходится возить их на командный пункт батальона. Такая же проблема и с переносной станцией наземной разведки. Так что к ночному бою мы подготовлены довольно слабо.

В комплекте к нашей радиостанции Р-148 два аккумулятора. Когда один разряжался, его отвозили в батальон на замену, меняли на заряженный во взводе связи. Иногда на замену попадались югославские батареи, которые запрещено было разбирать, но приходилось. И в комплекте с БПД (блоком питания дублирующим) запитывать ночной прицел от двух из десяти возможных «банок» по 1,2 В. По мере разрядки подключать следующую «банку». После подобных «усовершенствований» батарея от радиостанции приходила в негодность, за что я не раз получал по шапке от начальника связи батальона. Но зато благодаря этим «усовершенствованиям» у меня были действующие ночные прицелы, не раз выручавшие меня и моих разведчиков. Но делать это я буду позднее, а пока лишь продумываю и пробую различные варианты.

На случай ночного боя я держу в неприкосновенном запасе несколько осветительных мин к миномету и 50-миллиметровые осветительные ракеты. Я вспоминаю о своих архитектурных открытиях, сделанных в Калининградской области и Литве, и с первых дней моего пребывания на заставе мы усовершенствуем стрелково-пулеметные сооружения. И зауживаем стрелковые бойницы так, чтобы у каждого стрелка основной сектор стрельбы был фиксированный по вертикали и горизонтали. Запасной сектор стрельбы делаем более «свободным». В каждом СПС в ящики из-под гранат к старому боезапасу добавили две упаковки патронов по сто двадцать штук, две гранаты Ф-1 и четыре РГО.

На одном из скрытых подступов к заставе я установил сигнальные мины. Вскоре их, почти все, сорвали местные дикобразы. А вот пустые банки из-под консервов и тушенки, которые наш повар стал туда выбрасывать, оказались на удивление эффективными. Даже проползти ночью без шума там стало невозможно. И несколько дикобразов, которые пытались полакомиться содержимым этих банок, вскоре стали приятным дополнением к нашему рациону питания.

На минометной позиции я установил выносную точку прицеливания – обычный цинк из-под патронов, в днище которого ножом сделана прорезь (при стрельбе ночью в цинк вставлялся фонарик или свечка), на которую наводился прицел. Другими словами, это была обычная вертикальная линия, хорошо видимая в прицел днем и ночью. В училище миномет мы проходили только ознакомительно, но на автоматическом гранатомете АГС-17, который мы изучали основательно, был такой же прицел. Так что основы стрельбы с закрытой огневой позиции по выносной точке прицеливания я знал. В общем, кое-что для ведения ночного боя мы сделали. Теперь нужно было проводить слаживание взвода и тренировки.

Теоретически картинка ночного боя начинала складываться. Но на первый пост, где установлена труба зенитная командирская ТЗК-20 и откуда лучше всего управлять боем, сил забраться у меня не было. И вся надежда оставалась только на часовых, стоявших на этом посту. И тут возникла настоящая проблема. Дело в том, что не все бойцы моего многонационального мотострелкового взвода хорошо говорили по-русски. И вместо точного целеуказания могли лишь примерно указать общее и довольно абстрактное направление на цель. Но для этого мне все равно необходимо было подняться к ним на первый пост.

Разбираясь с зенитной трубой, установленной на первом посту, я обнаружил на ней азимутальный целеуказатель! Это открытие стало ответом на мучивший меня вопрос об управлении огнем заставы не только днем, но и ночью. Ведь, по сути, азимутальные указатели стояли на танке, на моих БМП и миномете. Нужно было просто объединить все эти «инструменты», углы и угломеры в единую систему!

А дальше все было просто. Я немного усовершенствовал свою «рабочую» карточку огня восьмой сторожевой заставы – свел воедино азимутальные углы ТЗК, танка, БМП и миномета. Чтобы не путаться с поправками для разных образцов оружия, за основу я взял «ноль» на азимутальном указателе танка. Ведь танк в окопе повернуть проблематичнее, чем немного развернуть треногу ТЗК-20 или перенести выносную точку прицеливания миномета. Теперь целеуказание часовой с первого поста вел на языке цифр – передавал данные с азимутального указателя. Это было гораздо проще (цифры на русском языке знали все), понятнее и точнее.

Затем я определял координаты цели по своей «рабочей» карточке огня, на которой были указаны угловые величины и дальности не только до ориентиров, но и до всех кишлаков, крепостей, перекрестков и т. д. Определить дальность до цели днем не представляло особого труда, а ночью ее приходилось «угадывать», исходя из рельефа местности и предполагаемых действий душманов. Затем я выбирал наиболее подходящий вид оружия и боеприпасов. И в зависимости от этого передавал исходные данные для стрельбы экипажу танка или наводчикам-операторам БМП с помощью радиостанции Р-148, а минометчикам – голосом.

При необходимости мог запросить через батальон огневую поддержку дивизионной артиллерии и авиации. Но им координаты передавал уже традиционным способом – с указанием квадрата по своей рабочей карте-сотке. Более точное указание координат цели, по «улитке», для них, как правило, не требовалось.

Единственное, нужно было поскорее разобраться с дальностью стрельбы из миномета с помощью различных зарядов. Но на основном заряде мы накрывали практически любые цели вокруг заставы в радиусе до двухсот метров первой же миной. Даже без прицела.

Тем временем душманы продолжали запускать реактивные снаряды по Баграму и обстреливать наши заставы. Как обычно, пуски реактивных снарядов они производили в сумерках, в непосредственной близости от мирных кишлаков. И я никак не мог придумать, что с этим сделать. Но в голове у меня звучали слова моей любимой песенки из фильма «Айболит-66»:

На занятиях по политэкономии в училище нам часто говорили, что экономика определяет политику. И что война есть продолжение политики иными средствами. Думаю, что не случайно нам это говорили. Решение пришло само собой. Постепенно я начинал собирать информацию о различных объектах, принадлежащих главарям местных банд. И в случае обстрела наша застава открывала огонь не по местам пусков реактивных снарядов, где никого уже не было, а по этим самым объектам. Прошло буквально несколько дней, как обстрелы нашей заставы, баграмского аэродрома и штаба дивизии из нашей зоны ответственности практически прекратились. Местные душманы начали активно поддерживать политику национально примирения. Стремительно превращаясь из непримиримых врагов в добрых, мягких и пушистых дехкан.

А все почему? Все потому, что на их прежние, по сути, безнаказанные обстрелы, особенно в темное время суток, раньше мы могли работать только «по площадям» – не нанося им серьезного урона. Теперь же любая их попытка провести обстрел получала жесткий, своевременный и довольно болезненный ответ – непосредственно по их главарям. Да и эксперимент со старейшинами тоже увенчался успехом. Дорогу между Тотаханом и девятой сторожевой заставой минировать перестали. Это сразу же сказалось на потерях личного состава. И не только нашей роты, но и других подразделений, которые пользовались этой дорогой. И больше у нас не было ни одного погибшего.

Хотя с дорогой нужно еще поработать. Ведь нет ничего более неблагодарного, чем человеческая память. Время накладывает на события пелену забвения. Старейшины кишлака Калашахи могли забыть о нашем договоре. И то, что дорогу не минировали, могло говорить только об одном. Скоро начнут.

А пока нужно ехать на партсобрание в батальон. В прошлом месяце меня избрали секретарем ротной партийной организации. На партсобрании за успешную работу по снижению боевых потерь и обстрелов штаба дивизии из нашей зоны ответственности меня награждают двумя рулонами рубероида.

Да, война войной, но нужно завершать строительство хозблока. Пока я валялся в госпитале, строительство было заморожено. И хотя баня практически построена (осталось только установить лавки и обшить досками парилку), со столовой и кухней еще работы много. И крышу нужно доделывать. Возникла проблема с гвоздями. Пока мы не нашли настоящий клад. Оказалось, что для изготовления одного ящика на два танковых снаряда идет порядка восьмидесяти гвоздей. Еще больше их в минометных ящиках. Это открытие нас здорово выручило. И рубероид был очень кстати.

Но подкралась еще одна проблема. Приближение зимы. По ночам на Тотахане становится все прохладнее и прохладнее. Пора браться за отопление. Другими словами – выкладывать печь в казарме. В общих чертах я представляю, как класть печи. Не раз видел, как это делал отец у нас на даче. И даже помнил «порядовку». Печной кирпич укладывался на раствор из глины и песка. Соотношение глины и песка подбиралось опытным путем. Из раствора вы делаете шарики около пяти сантиметров в диаметре и даете им подсохнуть. Если после того, как шарики подсохнут, они начнут рассыпаться, значит, в раствор необходимо добавить немного глины. Если начнут растрескиваться – значит, песка. После нескольких проб вы получите оптимальное соотношение составляющих раствора. При таком соотношении коэффициенты теплового расширения кирпича и раствора окажутся примерно равными. А значит, печь прослужит долго.

Все это в теории. Я действительно представляю в общих чертах, как ее делать. Из печного кирпича. Вот только совсем не представляю, как делать из глинобитного кирпича и камня. Колосник мы сделали из «пальцев», которыми соединяются танковые траки. Дверок и задвижек у нас не было. Я провозился с этой печью несколько дней. Печь получилась большой, теплоемкой, со множеством воздуховодов, а главное, не такой прожорливой, как обычная чугунная печь. Это было важно, ведь дров у нас не было, да и угля было не слишком много – его приходилось экономить.

Но с еще большим удовольствием я делал свое домашнее задание – нож, который привиделся мне, когда я был в коме. Я не рисовал эскизов, не думал над его формой. Я вообще ни о чем не думал. Складывалось впечатление, что руки делали его сами собой. На ощупь. Под управлением каких-то потусторонних, неведомых мне сил. И он действительно получился немного необычным. Небольшая рукоятка и широкое пятисантиметровое обоюдоострое лезвие длиной около десяти сантиметров, чем-то отдаленно напоминающее коготь тигра.

А вот отнести его Шафи не получается. Ждем осеннюю проверку из Москвы. Приходится подбивать документацию заставы, наводить порядок. Проводить дополнительные занятия с личным составом по боевой готовности и огневой подготовке. Обучаю солдат метанию ручных гранат. Объясняю, что наступательные гранаты предназначены для того, чтобы вызвать контузию у солдат противника, сидящих в окопах. И дать возможность приблизиться к ним на расстояние удара штыком. Осколочное действие их незначительно. Для подтверждения своих слов метаю пару гранат РГД-5 с открытой позиции. А после обеда выковыриваю ножом осколок из своего плеча. Наступательные гранаты – действительно безобидные игрушки, но, к сожалению, не всегда. Боек запала даже у наступательной гранаты летит метров на сто. И горе тому, кто попадется на его пути! Но это исключение из правила. А правило гласит: «Наступательные гранаты – всего лишь детские игрушки». И меры безопасности соблюдать все равно нужно – они написаны кровью.

Деталь одной из таких игрушек я и выковыриваю. Хорошо еще, что мои бойцы не видят меня в этот момент. Вот бы посмеялись. Проблема в том, что после тифа у меня ужасная слабость. За несколько дней сбросил более двадцати килограммов. Сейчас вешу менее пятидесяти. Любые движения даются с большим трудом, вот и гранаты нормально бросить не получилось. И даже осколок вытащить получается не с первого раза.

А вечером занимаемся с Олегом Артюховым английским языком. Он сегодня вернулся с девятой заставы. Я захватил из Союза самоучитель английского языка. Олег привез самоучитель по стенографии. Да, учиться можно и на войне. Учиться можно везде. Нужно учиться! Как же иначе? Олегу проще, он окончил английскую спецшколу. Зато мне есть к кому тянуться.

В воскресенье в восемь часов утра с «Пахаря» (это позывной командного пункта батальона) поступила команда: «До четырнадцати часов вести беспокоящий огонь из “слона” по населенным пунктам Лангар, Калайи-Кази, Постиндоз». Оказывается, начался первый этап вывода наших войск. Сегодня выходит кабульский зенитно-ракетный полк. А мы его прикрываем. Перечисленные кишлаки – зона ответственности Карима. Точнее, после его гибели это зона ответственности его младшего брата Рахматулло. Название «населенные пункты» совершенно условно. Они давно уже не населенные. Это укрепленные районы, в которых не осталось мирных жителей. Только душманы. Беспокоящая стрельба из танка позволит немного отвлечь их от дороги и обеспечит безопасный выход полка. Другими словами, мы вызываем огонь на себя.

Пришла информация, что на перевале Саланг тяжело ранен начштаба нашего полка Руслан Султанович Аушев. Его отправили в Союз. Около пятнадцати часов на заставу приехал комбат с каким-то майором из штаба армии, проверяющим. А говорили, что проверка будет из Москвы. У нас все в порядке. В канцелярии роты новая документация, в ленинской комнате – стенная газета, посвященная предстоящей проверке. Комбат поднимает заставу в ружье. Ребята не подвели, сработали на славу. Комбат с проверяющим довольны. Быстренько перекусывают и уезжают на двадцать вторую, а затем на девятую заставу. По итогам проверки наш взвод занимает первое место в батальоне. Хотя заслуги моей в том практически нет – просто ребята хорошо поработали. Но все равно приятно.

К вечеру на заставу приходит Хасан. Просит пропустить кочевников через нашу зону ответственности. Идут в Джелалабад. Не совсем представляю, что это за кочевники, но в паре километров южнее двадцать второй заставы уже несколько дней стоит с десяток их юрт. Пуштуны. Хасан говорит, что это только малая часть племени. Остальные подойдут завтра. Связываюсь с КП батальона. Разрешение получено.