Несравненно больше

Удивительная история жизни мальчика, который вырос в советском детском доме.

Рассказ об отчаянных поисках смысла жизни ребенка-сироты и о Боге, который вышел ему навстречу.

«Отец мой и мать моя оставили меня, но Господь примет меня» (Псалом 26:10).

Когда мне было всего три дня, родная мать бросила меня в мусорный бак на одной из улиц Ленинграда, отрезав все шансы на выживание. Но у Бога были иные планы.

Я остался в живых и воспитывался в советском детском доме, где царила строгая система коллективного воспитания, а личный подход практически отсутствовал. Моя жизнь была полна отчаяния и не имела и проблеска надежды, пока я не познакомился с христианами и не встретился с Богом.

«Несравненно больше» – вдохновляющий рассказ о мужественном молодом человеке и о Боге, который неустанно искал путь к его сердцу. Иисус обещал: «Не оставлю вас сиротами, скоро приду к вам». Эта история о том, как Бог преобразил жизнь мальчика-сироты, и о надежде, которую Он дарит каждому из нас.

Александр Крутов – основатель Санкт-Петербургской благотворительной общественной организации «Пристань». Сфера деятельности организации: социальная адаптация воспитанников и выпускников детских домов. Выпускник Университета Франклин (штат Огайо, США). Живет в России и США.

Еще до того, как узнать, как и кому молиться, я просил Бога избавить меня от страданий. Я желал найти выход и всеми силами искал его, а милостивый Бог уже приготовил для моей жизни план.

«А Тому, Кто действующею в нас силою может сделать несравненно больше всего, чего мы просим, или о чем помышляем, Тому слава в Церкви во Христе Иисусе во все роды, от века до века»

(Послание ефесянам 3:20, 21).

Санкт-Петербург, Россия, 1997 г.

Прошло довольно много времени с тех пор, как я в последний раз ел, и еще больше с тех пор, как мне удавалось хоть что-то заработать. Не зная, чего ожидать, я с надеждой постучал в дверь дома Марка и Мелинды, христианских миссионеров из США.

Дверь открыла Мелинда. Я надеялся, что она помнит наше прошлогоднее знакомство и краткую встречу, но понял, что она не узнает меня, и растерялся. «Чем могу помочь?» – спросила она.

Я признался, что ищу работу, и сказал, что мог бы готовить еду для ее семьи. «Извини, но повар нам не требуется», – ответила она.

Тут к нам присоединился Марк. Мы очень хорошо и вежливо пообщались, но ушел я удрученным и разочарованным. Напоследок я оставил свой номер телефона и еще раз предложил свои услуги: «Я могу провести для вас экскурсию по городу, помочь вам с уборкой или быть вашим переводчиком…»

Когда через несколько дней супруги позвонили и пригласили меня на обед, я обрадовался. По всей видимости, русский гость не выходил у них из головы.

Увидев меня на пороге, Мелинда спросила: «Алекс, а где твое пальто?» Я сказал, что отдал его одному сироте.

За ужином Марк поинтересовался, когда я в последний раз ел мясо. Я ответил, что не помню. Мой рацион состоял преимущественно из картофеля и макарон.

Я немного рассказал о своей жизни и работе в детских домах. Сейчас для меня совершенно очевидно, что наша встреча входила в Божьи планы. Но тогда едва ли мы понимали, что дружба, начавшаяся с того, что американские миссионеры открыли дверь 19-летнему незнакомому голодному пареньку, станет отправной точкой служения бесчисленным сиротам, живущим на территории бывшего Советского Союза, чтобы изменить их жизнь к лучшему.

Глава 1

Прежде нежели Я образовал тебя во чреве, Я познал тебя, и прежде нежели ты вышел из утробы, Я освятил тебя.

6 декабря 1977 года в один из ленинградских родильных домов пришла женщина. Несомненно, она была очень напугана и, скорее всего, одинока. У нее родился здоровый мальчик с темными волосами и карими глазами. Это был я. Из сохранившихся медицинских записей я узнал, что при рождении мой рост составлял 51 см, а вес 3450 граммов. Моя мать была совсем молодой – ей было всего восемнадцать или девятнадцать.

Один Бог знает истинные мотивы ее поступка и насколько легко она приняла решение оставить своего сына после трех дней, проведенных в роддоме.

Мне известно только то, что после выписки она бросила меня в ближайший мусорный бак и ушла.

Я часто ощущал Божью заботу, милость и благословение. В тот день Его забота проявилась наиболее очевидным образом, когда кто-то услышал мой плач и вытащил меня из груды мусора. На тоненьком запястье болталась бирка с моим именем и номером роддома – туда меня и вернули. Милиция и службы социальной защиты бросились на поиски моей матери, но когда ей предложили забрать меня, она отказалась. Она была молода и заявила, что у нее нет средств, чтобы заботиться обо мне. Решение, которое она приняла в тот темный, холодный декабрьский день, определило вектор моей дальнейшей жизни.

Моя мать отказалась от родительских прав и передала меня на попечение государства. Дом малютки № 9 стал первым из нескольких государственных учреждений, которым было суждено стать моим домом.

Я прожил в Доме малютки до апреля 1982 года. Когда мне исполнилось четыре года, меня перевели в детский дом № 6. К сожалению, в то время никто не трудился давать названия учреждениям для брошенных детей, поэтому у детских домов были только номера. У меня не сохранилось никаких воспоминаний о первом детском доме, окружающей обстановке и воспитателях. Записи в медицинской книжке – единственное сохранившееся свидетельство о первых годах моей жизни.

Записи путешествовали со мной из одного детского дома в другой – я до сих пор храню эти пожелтевшие потрепанные листки. Среди них есть копия свидетельства о моем рождении, в котором указаны имена моих отца и матери. Но поскольку оригинал свидетельства был утерян, я не придаю значения этим данным и ничего не знаю о своих родителях – ни их имен, ни рода их занятий, ни того, живы ли они сейчас.

Однако, несмотря на такой беспорядок в документах, в роддоме сохранилась запись о моем рождении: Александр Викторович Крутов, родился 6 декабря 1977 года. Согласно этим данным, моего отца звали Виктор.

Записи в медицинской книжке говорят о том, что первые четыре года своей жизни я много болел и провел больше времени в больнице, чем в самом Доме малютки. В возрасте одного месяца меня впервые положили в больницу с диагнозом «психоневрологические отклонения и вторая степень истощения». А в год я уже переболел ветрянкой и двухсторонним воспалением легких.

В моей медицинской книжке отмечены основные события ранних лет моей жизни. В десять месяцев я научился держать голову и переворачиваться. В год и три научился ходить, держась за окружающие предметы, а в год и девять мог ходить самостоятельно. В год и два у меня появился первый зуб, а свое первое слово я произнес, когда мне исполнилось два года. В год и восемь я мог самостоятельно одеваться, а к трем годам начал связно говорить. Я пережил несколько случаев сильной простуды или гриппа, когда меня увозили в больницу с высокой температурой.

Одна из самых неприятных записей свидетельствует о том, что мне не было и года, когда у меня образовался абсцесс на бедре. Спустя много лет я стал посещать детские дома и видеть, что в них происходит. Тогда и открылась возможная причина того, что со мной произошло. Детские дома переполнены, имеющегося персонала недостаточно, чтобы уделить внимание каждому ребенку, и целыми днями дети лежат в своих кроватках одни. Скорее всего, у меня образовались пролежни от того, что некому было подойти, взять меня на руки, перевернуть и покачать.

Многие сироты продолжают укачивать себя перед сном даже после того, как обретают заботливую и любящую семью. Мое сердце сжимается от мысли о детях, которые целыми днями лежат в кроватках, выстроенных в линию вдоль стены, и сами себя укачивают, чтобы заснуть. Нередко они, как и я, страдают от пролежней, потому что некому подойти к ним и позаботиться о них.

Глава 2

Он исцеляет сокрушенных сердцем и врачует скорби их.

В четыре года меня перевели в ленинградский детский дом № 6. В нем берут начало мои первые детские воспоминания, по большей части положительные. В этом учреждении я провел всего пару лет. У нас была еда и одежда, воспитатели, которые заботились о нас, врачи, которые лечили нас. Все наши детские нужды восполнялись.

В этом детском доме я познакомился с Эдиком, мальчиком, которого оставили родители. Мы стали лучшими друзьями. Там же я встретил и Мишу, с которым мы оба тоже подружились и сохранили эту дружбу на долгие годы. В отличие от первых лет своей жизни я редко болел. В моей медицинской книжке есть только одна запись о госпитализации.

Хотя у меня остались достаточно теплые воспоминания об этом детском доме, первое, что мне приходит на память – это крысы. Их было очень много, и все мы их очень боялись. Эдик, я и Миша часто видели, как они сидели на окне в нашей столовой.

Печально, что в этом детском доме я впервые столкнулся со смертью ребенка. Воспитатель наказал одного из мальчиков и запер его в помещении цокольного этажа, а потом забыл о нем. Малыш умер один взаперти, а когда его тело нашли, то обнаружили, что его доедали крысы.

В нашем детдоме находилось 200-300 детей – по меркам того времени, это было немного. Детский дом № 6 считался небольшим. На все три летних месяца нас вывозили на дачу, которая находилась в двух часах езды от города.

Время, проведенное на даче, запомнилось как исключительно приятное, но один ужасный эпизод омрачает общую картину. В тот раз мы впервые узнали, что такое убийство. В летних домиках, где мы жили, не было удобств и водопровода – все это находилось на улице. Большинство младших мальчиков боялись ночью выходить во двор, поэтому для нас ставили алюминиевое ведро, которым мы могли пользоваться в темное время суток. Однажды один мальчик из нашей группы решил продемонстрировать свою храбрость и выбраться во двор. Обратно он не вернулся, а утром нашли его тело с ножевыми ранениями. Вскоре поймали убийцу – сбежавшего из находившейся поблизости колонии мужчину.

Меня часто спрашивают, как поддержали нас воспитатели после того ужасного происшествия. Я отвечаю кратко: «Никак». Все воспринималось как само собой разумеющееся. Тем летом нас отправили в детский дом раньше обычного. Помню, какими важными мы себя чувствовали, когда наши двадцать с лишним автобусов проезжали через город колонной по пути «домой» в сопровождении машин автоинспекции.

В нашем детском доме не было отдельных классов для занятий. Я помню, как нас собирали в зале и учили различать цвета, формы предметов, разучивали с нами алфавит, – словом, проводили дошкольную подготовку. Но все эти премудрости пролетали мимо ушей, и в итоге к первому классу никто из нас толком не знал ни геометрических форм, ни цветов, ни букв алфавита.

Мы росли, не зная никакого индивидуального подхода. С нами обращались как с большой группой, мы носили одинаковую одежду. Когда нас выводили за пределы детдома, было совершенно очевидно, что мы – группа детдомовцев, и это только укрепляло позорный стереотип, что каждый из нас в отдельности был никем. Государство заботилось о нас, но совершенно одинаковым образом: раз в год мы получали три пары одежды, включая нижнее белье. Когда нам выдавали новые свитера, то все они были одинаковыми. Разумеется, никакой одежды, сшитой заботливыми руками мамы или бабушки. День, когда нам выдавали новую одежду, был лучшим в году. Я получал новую вещь, которая принадлежала только мне целых несколько дней! Потом все наши рубашки, трусы и носки перемешивались и становились общими.

Эдик, Миша и я плакали, когда узнали, что нас переводят в детский дом № 51. Нас страшила неизвестность. Мы покидали место, которое считали своим домом. Единственным нашим утешением была мысль, что мы переезжали вместе.

Глава 3

Ибо Я Господь, Бог твой; держу тебя за правую руку твою, говорю тебе: «Не бойся, Я помогаю тебе.

Детский дом № 51 был огромным – в нем жило около 400 детей. На первом этаже находилась огромная столовая. Но вскоре я понял, что и она недостаточно велика, чтобы вместить всех. Перед завтраком или обедом нас строили в длинный ряд, и мы парами, держась за руки, спускались в столовую. Обычно обед проходил в четыре этапа. Мы тихо стояли в ряду, ожидая своей очереди.

Помню тот день, когда мы только приехали в этот детский дом. Размеры фойе, порог которого мы только что переступили, произвели на меня неизгладимое впечатление. Я стоял и удивленно разглядывал огромную люстру. Вдруг один из огромных стеклянных шаров, висевших на ней, оторвался, упал прямо передо мной и разлетелся на множество маленьких осколков. В тот момент я и не догадывался, что случится со мной в этом учреждении. Разбившийся шар был символом того, что мне предстояло пережить.

Миша, Эдик и я впервые оказались в компании старших мальчиков – им было уже около 17 лет. Мы сразу стали их бояться, и этот страх преследовал нас повсюду. Старшие ребята постоянно обижали нас, малышей, заставляли пить, курить и ругаться. Если мальчик отказывался, его били до тех пор, пока он не  сдавался. Эдик и я никогда не соглашались делать то, что нас заставляли, и нас прозвали «аристократами». Старшие ребята думали, что мы считали себя лучше других, поэтому били нас чаще, чем остальных.

Мальчики жили на 4 этаже. В каждой спальне находилось по 20 детей, и кровати стояли так близко друг к другу, что между ними можно было протиснуться только боком. Никакой другой мебели в спальнях не было.

Каждый день после школы у нас было два часа свободного времени. И хотя нам не разрешалось покидать территорию детдома, все мы делали это. Рядом с детским домом находился хлебозавод. Несмотря на то, что его окружал бетонный забор с проволочным ограждением, дети часто проникали на его территорию и воровали хлеб. Зачастую младшие отдавали хлеб старшим, чтобы их не били.

Понятия благотворительности в то время просто не существовало – считалось, что государство заботилось о нуждах детей. Ни у кого из нас не было средств на карманные расходы, поэтому многие дети промышляли попрошайничеством. Иногда им удавалось выпросить на порцию мороженого. Я никогда не крал и не попрошайничал, но часто бродил по городу в надежде найти оброненные кем-то деньги. Иногда это удавалось, и я покупал себе мороженое. А еще я пользовался тем, что вход в кино для нас был бесплатным. Много раз я отправлялся на дневной сеанс и смотрел фильм, сидя в зале в полном одиночестве.

Раньше дети из нашего детского дома учились в школе с углубленным изучением английского языка – в то время она считалась элитной. Дети из благополучных семей получали в ней отличное образование. Учеба в этой школе могла бы стать для нас хорошей возможностью, но за полгода до нашего приезда ее закрыли. Однако нет худа без добра – старое школьное здание передали нашему детскому дому. В него и поселили всех первоклассников, в числе которых были Миша, Эдик и я.

Это здание представляло собой старинный дворец с огромными красивыми залами. Там были великолепные мраморные камины, люстры, украшенные изысканным орнаментом, большие зеркала и причудливая резьба.

Первоклассников было всего 40-50. Нас разместили в четырех больших комнатах – две из них отвели под спальни, одну выделили для игр и последнюю для занятий. Была, конечно, и уборная с умывальником. Помню множество запертых дверей в другие помещения, чтобы мы не бродили по ним. Хотя большая часть помещений нам была недоступна, мы были в восторге от того, что у нас появилось собственное пространство. Мы называли его своим «великим избавлением». Днем нам приходилось пересекаться со старшими ребятами, которые обижали нас, но ночью мы находились на своей территории и чувствовали себя в безопасности.

Ночь полностью принадлежала нам. Воспитатели уходили домой около 9 вечера, и на дежурстве оставался один ночной воспитатель на весь этаж. К тому времени нас уже переселили в другое здание, где мы жили все вместе. Всего в детском доме находилось около 400 детей, половина из которых занимала наш этаж. Дети есть дети, в семье или в детском доме, поэтому ночь всегда была любимым временем для наших игр. Мы стаскивали с кроватей покрывала и катали на них друг друга по скользкому паркету. Если мы попадались разгневанному воспитателю, обычно мне доставалось в первую очередь, потому что я смеялся громче всех. Женщина-воспитатель терпеть нас не могла, но меня она считала зачинщиком всех шалостей, потому просто ненавидела. Она пользовалась каждым удобным случаем, чтобы наказать меня всем в назидание.

Мы слышали, как она приближается, и бросались к своим кроватям, натягивая одеяла и притворяясь спящими. Она врывалась в комнату, и хотя все 20 детей хихикали под одеялами, направлялась прямо к моей кровати, срывала с меня одеяло и била туфлей по лицу.

В самом начале моего пребывания в этом детдоме меня отправили к врачу из-за проблем с глазом, не помню точно, каких именно. Один из немногочисленных воспитателей-мужчин вызвался сопровождать меня. Я приготовился к приключению – это была моя первая «официальная» поездка в город. Возможность впервые прокатиться на метро приводила меня в восторг!

На обратном пути из больницы воспитатель повел меня к себе домой, чтобы показать, где и как он живет. Дома он принялся избивать меня и попытался изнасиловать. Я пинался, кричал и толкался. Я был совсем маленьким и не мог защитить себя, поэтому он мог бы применить силу и добиться своего. Но, к счастью, моих отчаянных попыток сопротивляться оказалось достаточно, чтобы он сдался. Он схватил меня за руку и грубо потащил обратно в детский дом. При первой же возможности я пожаловался директору. С тех пор я редко видел мужчин в детском доме. И сейчас в детских домах нечасто можно встретить мужчину-воспитателя. На это есть много причин, одна из которых заключается в том, что к мужчинам относятся очень осторожно из-за частых случаев домогательств и насилия.

В нашем детском доме не было душа, горячую воду давали редко. Мы «мылись» по утрам, плеская на себя холодную воду. Шесть дней в неделю мы не меняли одежду, включая нижнее белье. Раз в неделю мы отдавали постельное белье и одежду в прачечную. Никто из нас не был уверен, что получит обратно именно свою одежду, тем более получит ее чистой и сухой. Эдик и я посреди недели частенько отправлялись постирать свои трусы и носки. Мы шли в уборную, раскладывали свою одежду на большой деревянной скамье, мочили ее водой и терли большим куском хозяйственного мыла. Затем мы несли ее к раковине, полоскали в холодной воде, развешивали на веревках, натянутых между двумя трубами, и оставляли сушиться. Остальные дети не особо заботились о дополнительных мерах гигиены, и от них исходил такой запах, что мы с трудом могли его переносить.

Раз в неделю нас водили в общественную баню. Нам, младшим мальчикам, всегда было там немного не по себе. Нам выдавали кусок мыла и таз с горячей водой, в котором мы и мылись. Никакого шампуня, никакого душа. Вот почему первое время после детского дома я так любил подолгу принимать горячий душ.

В начале своего пребывания в этом детском доме я часто болел, как и в первые годы моей жизни. Меня снова сразил приступ воспаления легких, у меня была грыжа и хронические проблемы с желудком. Четыре года подряд я проводил в больнице по месяцу. Врачи обследовали меня, пытались поставить диагноз и выявить причины недомогания. В медицинской книжке постоянно повторяется запись «хронический гастроэнтерит/ язва». Почти все время на протяжении этих лет я испытывал боль и очень сильно похудел. Во время учебы в первом классе я часто пропускал занятия по болезни, поэтому меня оставили на второй год.

Самое обескураживающее воспоминание о детстве, проведенном в детском доме, – это отсутствие индивидуального подхода. Нас кормили одним и тем же, одевали в одно и то же, одинаково с нами обращались, и мы подчинялись общему распорядку. Каждое утро начиналось с построения в фойе с октябрятскими и пионерскими речевками и девизами.

Помню, как я получил октябрятский значок – красную звездочку с портретом маленького Ленина в центре. Такие же значки были и у всех моих друзей. В этом тоже выражался коллективный подход – все это заставляло чувствовать себя никем.

Я был лишен всякой индивидуальности и был одним из многих тысяч детдомовцев, проживавших в Советском Союзе. У нас не было ни личного пространства, ни возможности ощутить свое человеческое достоинство. Не было абсолютно никакого личного внимания и ласки.

И все же, вспоминая эти годы, я вижу, что Бог отметил меня задолго до того, как я к Нему обратился. Для воспитателей я был зачинщиком неприятностей, для старших ребят, обижавших нас, – одним из «аристократов». Из своей гордости и упрямства, а может, потому что Бог хранил меня, я не сдавался и отказывался пить спиртное, курить и материться.

Я никогда не следовал примеру тех, кто воровал хлеб с хлебозавода, чтобы откупиться от обидчиков. Я не попрошайничал, предпочитая в одиночестве бродить по городу и искать потерянные деньги. И через некоторое время Бог подал мне знак Своей любви и заботы.

Глава 4

Возвожу очи мои к горам, откуда придет помощь моя. Помощь моя от Господа, сотворившего небо и землю.

В детском доме № 51 у нас было несколько воспитателей и одна учительница. Звали ее Ирина Гавриловна. Она вела у нас занятия с 1 по 5 класс. До этого она преподавала в школе-интернате с углубленным изучением английского, и мы были ее первыми учениками из детского дома.

Ирина Гавриловна совершенно ясно дала нам понять, какова ее роль. «Я не ваша мать, я ваш учитель, – предупредила нас она. – Не надо меня обнимать и целовать. Не ластитесь ко мне и не зовите меня мамой. Я здесь, потому что мне платят за то, чтобы я вас учила».

Неудивительно, что она оказалась очень строгой, и все мы ее боялись. Она была ярым сторонником правильной осанки, и все время заставляла нас сидеть прямо на стульчиках. Если она замечала, что кто-то сутулится, то шлепала его указкой. Также она шлепала нас по рукам за разговоры в классе.

Ирина Гавриловна водила нас в Дома культуры на разные классы и кружки: танцы, шитье, фото и спортивные секции. Знания, которые мы получали в школе при детском доме, были неглубокими, поэтому занятия в Доме культуры могли бы стать для нас замечательной возможностью научиться новому, если бы кто-то объяснил, как нам это пригодится в жизни. Чаще всего дети думали: «Зачем мне учиться фотографировать, если мне это не нужно?» Многие охотно предпочли бы отправиться на улицу и клянчить деньги у прохожих на очередную порцию мороженого.

В сентябре 1986 года, за несколько месяцев до того, как мне исполнилось 9 лет, в нашем детском доме появился новый сотрудник – Милана Николаевна Козеева. Она и стала воспитателем группы из 26-ти девочек и мальчиков, одним из которых был и я. Помню, как впервые увидел ее в тот день. Она показалась мне самой красивой женщиной среди всех, кого я когда-либо встречал. Мы ощущали любовь, которая исходила из ее сердца. Она говорила нам: «Если хотите, вы можете звать меня мамой, когда никого из взрослых нет рядом. Я буду любить вас, заботиться о вас и обещаю защищать вас от всего, что может вам навредить». Это были лучшие слова, которые я когда-либо слышал в своей жизни.

Вспоминая время своей работы в детском доме, Милана Николаевна говорит: «Мое сердце наполняла теплая волна радости и благодарности Богу за возможность работать со всеми этими драгоценными детьми». Меня она помнит как высокого худенького мальчика с темными вьющимися волосами. «Ты был очень живым и подвижным, – говорит она. – Когда я узнала тебя ближе, то поняла, что ты совершенно не контролируешь свои эмоции. Когда ты чувствовал себя счастливым, это легко можно было понять по твоей активности, радостным крикам и заразительному смеху. Если ты был зол или чем-то расстроен, это также было очень заметно. Было совершенно очевидно, что тебе нужен сильный наставник и человек, которому ты мог бы доверять».

Каждое утро в 7.30 Милана Николаевна будила нас и помогала подготовиться к началу учебного дня. Вместе с ней мы спускались в столовую на завтрак, а потом направлялись в класс. Наши занятия длились с 9.00 до 14.30, и каждый раз Милана Николаевна приходила, чтобы отвести нас обратно.

Конечно, старшие ребята продолжали нас обижать. Милана Николаевна не могла быть сразу в нескольких местах и уследить за всем происходящим, но если она замечала, что кто-то из старших обижает мальчиков из ее группы, она приходила на помощь и преследовала обидчика, размахивая палкой от швабры. Вскоре старшие ребята уяснили, что с ней лучше не связываться.