От Александровского централа до исправительных учреждений. История тюремной системы России

Глава вторая

Приближается очередное 8 марта. В Главке решили объединить его с другим праздником – Днем уголовно-исполнительной системы России. Профессиональный праздник отмечается, правда, 12 марта. Но решили собраться по двум поводам в один день – 7 марта. Торжественное заседание пройдет в конференц-зале ГУИН в 15.00. За день до мероприятия обзваниваю городские телестудии – приглашаю в гости. На вопросы своих коллег-журналистов о том, что будет интересного, отвечаю честно:

– Соберутся в зале, посидят, выступят с трибуны, поздравят друг друга и разойдутся.

Представители СМИ, особенно ТВ-каналов, обычно неохотно приезжают на такие мероприятия. Несмотря на явную событийность – празднование по конкретному поводу – такие заседания имеют серьезный, с точки зрения телевизионщиков, минус: отсутствие динамизма действия. На сленге профессиональных тележурналистов подобные сюжеты называются «говорящими головами». Так именуют тех, кто сидит в президиуме и выступает с трибуны. Одного покажут, другого, третьего… Слушать, возможно, интересно, но смотреть – скучно. И если новостная программа заполнит эфир такими сюжетами, то ее рейтинг у зрителей резко упадет.

Звоню редактору программы «Курьер» областного телевидения Ольге Куклиной.

– Седьмого марта? Интересно, конечно, однако это всего лишь обычное заседание… тем более накануне женского праздника. А у нас уже столько приглашений – из учреждений и организаций – и все хотят, чтобы показали по телевидению именно их женщин. Впрочем, можно сделать и так: все празднуют восьмое марта, а женщины исправительных органов – на службе. Тут же упомянуть и про ваш профессиональный праздник – День уголовно-исполнительной системы. И показать этот сюжет в программе седьмого марта.

Остановились на таком компромиссе. Теперь нужно решить организационный момент: куда, в какое подразделение, повезти журналистов. Больше всего женщин работает в следственном изоляторе. Штат контролеров – почти весь женский.

Я вспомнил, как однажды заместитель начальника иркутского СИЗО Александр Григорьевич Самойлов обмолвился:

– Вот бы о ком следовало писать в прессе – о наших женщинах-сотрудниках. Мужчины не идут к нам работать, а вот женщины – пожалуйста. По двенадцать часов в сутки стоят на ногах!

Связываюсь с ним по телефону.

– Александр Григорьевич, в продолжение нашего давнего разговора: собираюсь приехать к вам с журналистами «Курьера».

Объясняю суть предстоящего посещения. Самойлов охотно соглашается.

– Хорошо, приезжайте. Поговорю с нашими женщинами, узнаю, кто из них захочет дать интервью. Да вот, кстати, я уже знаю, кто может согласиться. И вы тоже ее хорошо знаете, это…

Назвав фамилию, он продолжил:

– Она – начальник корпусного отделения. Очень грамотная, инициативная, разговорчивая. Да что я агитирую – вы ее, конечно, должны помнить.

Тогда я готовил для одной из областных газет очерк о сотруднице следственного изолятора. Она попросила называть ее в статье просто Валентиной.

– Понимаете, у нас, работающих здесь сотрудников, есть ранимое место – это наши дети. Я когда иду домой, моя дочь, случалось, выбегала мне навстречу. Так я потом дома говорила ей: «Никогда не встречай меня!» Ну как вам сказать: я ведь работаю в СИЗО, как говорят в народе, в тюрьме работаю. А здесь ведь за день столько понаслушаешься – в том числе и в свой адрес. Угрожают! Конечно, это эмоции, люди не понимают, что ведь это не я их посадила, а следователь, а я только охраняю их. Но они думают, что раз я здесь нахожусь, и поскольку я запираю их, то это я их первый враг на свете. А ведь потом не всех из них садят, кого-то выпускают. И мне, конечно, страшно бывает, но не за себя, конечно, а в первую очередь за детей.

Валентина прикрывает лицо руками, машинально проводя-разглаживая ладонями бледную кожу. Копна волос спадает на худые плечи. В гражданской одежде она совсем не похожа на грозную начальницу корпусного отделения.

– Вы знаете, наверное, человек ко всему может привыкнуть. Вот и я привыкла работать здесь. Ведь кому-то здесь все равно надо работать, и если так сложились обстоятельства, то я буду честно трудиться и на этом месте. Хотя, знаете, от своей женской природы я, наверное, не смогла уйти. Ну, вы понимаете, что у каждого человека большая часть жизни проходит именно на работе. А я работаю в СИЗО. И мне просто как женщине хочется обращать на себя внимание, кому-то нравиться. А кругом – зэки! Представляете!? Вот на каких мыслях я себя иногда ловлю. Они все бритые, похожие друг на друга, ну словно на одно лицо. И вдруг – среди этой общей массы – та-а-акой пристальный взгляд! Даже не пристальный, а пронзительный какой-то. Ну так он посмотрит на тебя, словно обожжет глазами. Таких взглядов я никогда в жизни на воле не встречала. Это к слову говорю. Посмотрит, как пригвоздит к стене. А я думаю: господи, да ведь я даже волосы не накрутила! Вот так бывает в нашей работе. Потом вспомню, улыбнусь: какая все-таки дура! Работать надо, а не ловить взгляды. Но вообще отношение к заключенным у меня такое: это сидят люди. Я даже сотрудниц своих учу, говорю им: «Когда открываешь камеру, говори всем «Здравствуйте!» Однако здесь важно всегда знать и чувствовать грань-черту: что ты можешь себе позволить, а чего нельзя делать ни при каких обстоятельствах. Ведь подследственному только того и надо, чтобы обратили на него внимание. А начинаешь с ним вежливо разговаривать, так он будет думать, что это ты только с ним так вежливо обращаешься. Конечно, тут уже появляются вопросы типа: «А как вас звать, гражданин надзиратель?» И я всегда отшучиваюсь: «Нас не нужно звать, мы сами приходим». И еще я всегда наставляю своих сотрудников-подчиненных: «Никогда не лезьте в связи с заключенными. Они же вас потом и сдадут кому следует». Психология заключенного такая: он всегда ищет возможность обратить на себя внимание, а это уже повод к более тесным контактам – о чем-то попросить. Если заключенный обращается к сотруднику изолятора, то он всегда ищет для себя какую-то выгоду.

– Какую?

– Передать записку, достать водку, привести женщину в камеру.

– А так бывает?

– Бывает. За деньги передают записки, проносят водку…

– А женщин – в мужскую камеру?

– У меня был такой случай. На этаже уборщица-осужденная подметала полы. Подошла к какой-то камере, а там, видать, специалисты по замкам сидели. Они попросили ее запор открыть, а замок сами вскрыли. И она зашла к ним. Получилось так, что никто из контролеров – сотрудников изолятора, этого не видел. Я иду по этажу, гляжу, что возле двери в камеру – совок и веник, прислоненные к стене. И тут я сразу все поняла. У меня даже сердце в пятки пошло – ведь это ЧП! Захожу в камеру, глазами ищу женщину. И не нахожу ее! Они в камере загородили ее своими телами, вот и не вижу ее. И только в дальнем углу, когда я протиснулась туда, увидела: сидит на корточках, прижавшись спиной к стене. Говорю ей: «Ну, дорогая, что делать будем?» Молча встает и направляется к выходу.

– А еще что запомнилось?

– Да много чего было. У нас есть этаж, где сидят психически ненормальные. Они дураки – в прямом смысле. И что у них на уме – никто не знает. Один из таких дураков на воле убил девять человек. Сдавал свою квартиру в наем, получал деньги вперед, а потом убивал арендующих… ножом, молотком, топором – всем, что попадало под руку. И вот мне нужно перевести несколько таких придурков с этажа на этаж. Повела их – и в этот момент свет погас. В коридорах нет окон, поэтому ничего не видно. Кромешная тьма. Вот, думаю, сейчас кинутся на меня. Страху натерпелась. Но ничего, свет дали, они как стояли, так и стоят.

– Неужели бывает, что кидаются на сотрудников?

– Конечно, бывает. Один раз из камеры стали выводить всех, кто в ней находился. И кто-то из сотрудников изолятора ударил подследственного дубинкой по рукам. Зачем ударил – не знаю. Только после этого все и началось… Сначала тот, побитый, кинулся на этого сотрудника, потом – другой подследственный, за ним – третий. И так вся камера замахала кулаками. А я протискиваюсь в эту гущу, кричу что есть сил: «Только не надо крови! Я вас умоляю!»

– Послушались?

– Послушались. Драка прекратилась. И зэки сказали этому сотруднику – а у него там большие звезды на погонах были, больше моих в несколько раз – так вот: они сказали ему: «Тебе повезло, что за тебя вступилась женщина». И все сразу затихли.

– А что еще запомнилось?

– Пожар, который произошел в изоляторе в ноябре 1999 года. Это как раз моя смена была. Я находилась в дежурной комнате, когда услышала, как кричала дежурная Оля: «Валя, пожар!» Было начало шестого часа. Я схватила ключи и побежала открывать горевшую камеру. Это какой-то ужас был: они все лезут на тебя, кто-то падает под ноги, кто-то обожжен, шум, крик, стоны, визг… В соседних камерах все стучат: откройте! И в этот момент в изоляторе гаснет свет. Я с керосиновой лампой в руке выводила всех из камер… На полу в коридоре стояли бачки с пищей – собирались кормить. А тут – пожар. Все бегут, об эти бачки запинаются. Вдруг чувствую, кто-то хватает меня за руку. А полутьма – видно плохо. И голос над моим ухом: «Ты кто?!» Откликаюсь: «Да контролер я!» – «Ой, спаси, дочка меня!» И руку мою не выпускает из своей. А на его руке, как сейчас помню, наколка была: «без тебя знаю».

– В СИЗО много женщин работает?

– Очень много. Я даже иногда думаю: что это за такая женская доля – неволя… Мы добровольно за решеткой проводим полжизни. Эта работа не женская, тяжелая работа. Я раньше даже дома, во сне, несла службу: все снилось, как вывожу-завожу зэков в камеры да из камер. Просыпалась уставшая как после смены. А после смены однажды уснула в трамвае – я раньше не знала, что можно уснуть стоя. Оказывается, можно. После такой работы.

Конечно, я вспомнил тот давний разговор с Валентиной. И вот теперь она согласилась выступить перед видеокамерой. С журналистами программы «Курьер» проходим по гулкому коридору следственного изолятора. Упираемся в изгиб коридора. В углу – дверь, за которой дежурная комната. Из нее выходит Валентина. Оператор успевает снимать рабочие моменты: вот она идет по коридору, кому-то что-то говорит, отдает распоряжения.

Где-то в недрах длинного коридора появляется привычная для изолятора процессия. Неровный строй подследственных сопровождают контролеры.

– А можно их снять? – спрашивает оператор.

– Только со спины! – откликается Валентина.

И командует строю:

– В камеру не смотреть!

Время от времени начальница корпусного отделения с интересом поглядывает на журналистов. Опыт общения с представителями средств массовой информации у нее уже был. Однажды в СИЗО пришла корреспондентка областной газеты Людмила Б. Пояснила, что хочет подготовить материал о жизни в изоляторе, для чего решила обратиться в СИЗО с необычной просьбой – разрешить ей поработать какое-то время в должности контролера.

О том случае Валя вспоминает с улыбкой.

– Самое занятное было в том, что раньше эта корреспондентка в своих статьях всегда обливала СИЗО грязью. Пользовалась сплетнями, слухами, писала примерно так, что все контролеры – изверги в униформе. И вдруг – почти метаморфоза: хочет прочувствовать все тяготы нашего труда. Впрочем, никакой метаморфозы, конечно, не было. Просто она хотела, мы это потом поняли, своими глазами увидеть, какие зверства здесь якобы творятся… Ну ладно, хочет так хочет поработать: покажем все, как есть. Приходит она, даем ей форму, она переодевается, идет на корпус. А там на этаже – двадцать шесть камер. Кого-то нужно завести-вывести, отправить на допрос. Корреспондентка пытается открыть дверь – не получается. Дверь тяжелая, металлическая. И вот она, бедная, висит на этой двери как безжизненное тело и не знает, что ей делать. Потом спрашивает: «Скоро обед?» Устала, руки опустила. Из-за двери, из-за решетки, зэки ее матом кроют… Они не знают, что она журналистка, видят, что стоит в униформе, чего-то мнется, мямлит, не может справиться с дверью. Мне так смешно стало: вот сейчас, думаю, она возьмет свой журналистский блокнот, и начнет записывать, как ее матерят – ей ведь впечатлений надо было, правду жизни хотела узнать. А где еще она могла бы узнать о себе столько, как ни в следственном изоляторе.

Немного помолчав, Валентина добавила:

– Вообще мне жалко тех девчонок, которые здесь работают. Тяжелая работа. Я сама однажды от такой работы сон потеряла. Прихожу домой – не могу уснуть. Иду на смену уставшая, прихожу обратно – еще более вымотанная. И опять не могу уснуть. Пошла к психиатру, он говорит: «Тебе надо расслабиться». Посоветовал выпить стакан пива!

Подследственные строем удаляются. Оператор снимает сутулые спины.

Наступает очередь короткого интервью. В преддверии женского праздника.

– Работают в СИЗО в основном женщины, – Валя смотрит в телеоко, подбирая слова. – Мужчины ведь слабые, они сюда не идут – не справятся. А мы справляемся.

Еще вопрос и ответ.

– Да ну вас, хватит. Больше не буду отвечать, – вдруг произносит она. – Легче отстоять двенадцать часов, чем что-нибудь говорить в камеру.

Возвращаемся в кабинет воспитательной работы. Тележурналист обращается к полковнику Самойлову:

– Вы могли бы сказать пару слов для сюжета?

– О чем?

– Про женщин. Которые работают в СИЗО.

– Про женщин говорить не буду, а скажу про мужчин.

Пригладив усы, полковник пристально смотрит на видеокамеру.

– Уважаемые мужчины, приглашаю вас приходить работать в следственный изолятор, чтобы заменить здесь работающих женщин. Ну как? Снято? Вот и хорошо. А про женщин что сказать… про женщин я скажу сегодня на торжественном собрании, даже речь заготовил: «Сегодня мы отмечаем праздник, который больше нигде в мире не отмечают…»

Глава третья

Но вернемся в XVIII век. Следует заметить, что в российских тюрьмах в то время практически не было никаких попыток ввести какие-либо работы для арестантов. В значительной мере использование арестантского труда на местах происходило лишь по случаю вплоть до последней четверти XIX века. Только когда при МВД было организовано Главное Тюремное Управление, появились первые циркуляры, в которых предпринимались попытки как-то упорядочить весьма разрозненное применение арестантских умений в городах и весях большой империи. Один из таких циркуляров вышел 21 августа 1879 года. В нем обобщался опыт некоторых тюремных замков, где было «обращено внимание на разведение собственных огородов». Такие работы «в значительной мере служат к увеличению средств тюремных замков», решая проблему не только «получать собственные овощи на удовлетворение необходимых потребностей по продовольствию арестантов», но даже иметь избытки для продажи. Здесь же отмечалась не менее существенная польза от введения хлебопечения в тюремных замках, и не только с целью «получаемого припека» для пропитания обитателей тюрьмы, но и с умыслом «занять производительною, обоюдною для них и для тюремного хозяйства, работою». Однако особенно «видное место занимает занятие арестантов разного рода мастеровыми и ремесленными работами», служащими к развитию производительного арестантского труда в замках. Поскольку в некоторых тюрьмах одежда, белье, обувь производятся обыкновенно через арестантов. И не только для губернских, но и уездных тюрем. В связи с изложенным в циркуляре, предлагалось собрать по всем российским тюрьмам сведения, касающиеся работ, на которых задействуются их обитатели: с целью изучения опыта и его дальнейшей пропаганды во всех местах лишения свободы.

Когда соответствующее распоряжение поступило в Иркутск, местному тюремному начальству было явно чем похвалиться. Арестантский Рабочий дом существовал в городе еще с 1799 года. Тем самым иркутское тюремное начальство могло смело доложить о своей неусыпной заботе об арестантах. Получалось, что в этом смысле Иркутск опередил всю Россию, еще век назад озаботившись потребностью занимать колодников какой-либо работой. Причем, не только на «себе пропитание, но и во благо знатных мест города». В начале XIX века стремительно разраставшийся Иркутск испытывал потребность в хороших мастеровых. Их-то и стал готовить Рабочий дом. За счет умельцев из числа арестантов деревянный Иркутск приобрел ту самую изысканность, которую отмечали современники.

Однако обитатели тюрьмы не только строили Иркутск. В историю города им волей тогдашнего губернского начальства пришлось войти как первым… пожарным командам города. В начале XIX века распоряжением генерал-губернатора Н.И. Трескина предписывалось провести срочную перепланировку города с учетом пожарной безопасности. Специальные команды, состоявшие из арестантов местной тюрьмы, ломали дома, которые не вписывались в свод пожарных правил. А кроме того, отпиливали по линиям улиц те дома, что стояли в нарушение противопожарных разрывов между строениями. И хотя впоследствии избежать больших пожаров в городе не удалось, тем не менее польза от деятельности необычных пожарных команд была очевидной. Многие улицы в городе после того как бы «выпрямились», придав Иркутску более ухоженный вид.

С этой целью заключенных использовали и в последующие годы. Начиная с 1810 года высшее управление тюремным делом в России поручалось исполнительной полиции, состоявшей в министерстве полиции, а с 1819 года – в составе министерства внутренних дел. Одной из основных обязанностей полиции была организация борьбы с пожарами. Профессиональных пожарных команд не было, и квартальным надзирателям вменялось собирать на борьбу с огнем простых обывателей. Но это не всегда выполнялось – горожане нередко уклонялись. С организацией первых пожарных команд в рабочих пожарной артели состояли исключительно ссыльные поселенцы, отбывавшие в Иркутске наказание.

Труд заключенных иркутской тюрьмы использовался для самых разных нужд города. В 1900‑х годах, когда в Иркутске решили поставить памятник Александру III, арестантов привлекли к сооружению специальной защитной дамбы на пологом берегу Ангары, вершившем улицу Большую. Во время паводков берег заливался водой. Исправляя ландшафт, весь склон сходившей в реку улицы засыпали землей, значительно расширив общую площадь и подняв ее над водой на несколько метров.

На содержание заключенных государство отпускало весьма скромные средства. Из вещевого довольствия каждому арестанту иркутской тюрьмы полагались на полгода одна рубаха и на год один халат. В такой одежде заключенные находились целые сутки, не имея сменного белья.

В отчете медицинского департамента министерства внутренних дел за 1884 год иркутская тюрьма попала в число тех тюрем, помещения в которых «наименее отвечают гигиеническим требованиям… очень малы и не могут вместить наличного числа арестантов, лишены вентиляции и отхожих мест».

Назначенный в 1885 году в должность генерал-губернатора граф Игнатьев, посетив местный тюремный замок, нашел его «грязным и переполненным, воздух невыносимым, вообще все в самом непривлекательном виде». После этого посещения он первым делом распорядился предоставить городу 100 арестантов для ремонта иркутских мостовых. Часть доходов от арестантских работ должна была пойти в пользу тюрьмы, другая часть – в казну. Заключенным тоже должны были выдать часть средств – 4/10 от суммы доходов.

Еще в более худшем состоянии находилась в городе другая тюрьма – пересыльная. Один из современников писал: «С первого же взгляда было видно, что тюрьма содержится крайне скверно. Палисад, окружавший тюремный двор, стал разваливаться, в некоторых местах колья совсем сгнили; во многих окнах не доставало стекол, а отверстия были заткнуты тряпками и старыми рогожами». В камерах «голые нары, отсутствие постельного белья, одеял и подушек», иногда замечались «грязные ситцевые одеяла, сшитые из лоскутов».

Одним словом, хвалиться в иркутских тюрьмах было нечем. Однако на критику в свой адрес тюремное начальство держалось стойко, оставаясь при мнении, что здания содержатся в «хорошем состоянии». «Санитарные условия, в которых находятся иркутские тюрьмы, благоприятнее, чем во многих частных домах в Иркутске».

Тюремному начальству было отчего сохранять спокойствие. Иркутские тюрьмы были не хуже и не лучше других тюрем в стране. Это показала ревизия, проведенная шестью годами раньше инспекторами новоиспеченного Главного Тюремного Управления. Впрочем, масштабная проверка всех мест заключения в стране показала, что положение дел в Иркутске было все же лучше, чем в других городах. Что же вскрыла прошедшая ревизия?

Большинство мест заключения, как писали в последующих отчетах, представляли собой самую безотрадную картину. Один из документов свидетельствует: «В течение десятков лет, в ожидании тюремной реформы, правительство отпускало самые ничтожные средства на поддержание тюремных зданий и не производило почти никаких новых тюремных построек. Переполнение тюрем арестантами достигало ужасающих размеров, следствием чего была усиленная болезненность и смертность и во многих случаях совершенная невозможность разместить арестантов по категориям, сообразно требованиям закона. В одних и тех же камерах содержались: арестанты подследственные, отбывающие краткосрочное тюремное заключение, приговоренные к каторге и к ссылке и вместе с ними пересыльные разных видов, не исключая препровождаемых к месту приписки за просрочку паспорта и добровольно следовавших за ссыльными жен и детей их».

Открылись и другие факты, шокировавшие благонамеренную публику. По городам и весям пересказывался случай, приключившийся во время проверки в одной из уездных тюрем. Инспектор Главного Тюремного Управления, войдя в камеру и не найдя надзирателя, спросил арестантов, куда тот подевался. На что кто-то из последних громко крикнул: «Надзиратель!» С одной из лавок поднялся человек с небритой физиономией, всклокоченными волосами, одетый в арестантский халат с бубновым тузом на спине и вооруженный шашкою. На вопрос удивленного инспектора, сколько он получает содержания, надзиратель ответил: 8 рублей в месяц на своих харчах и одежде.

Реальным хозяином в местах заключения был союз «воровских людей». Такая арестантская община, по свидетельствам современников, вступала «то в молчаливый, то в открытый договор с тюремным начальством». Она ручалась за то, что «никто не бежит, что не будет крупных скандалов внутри тюрьмы, требующих вмешательства посторонней силы, что не будет жалоб при посещениях высшего начальства». В ответ администрация тюрьмы «гарантировала невмешательство в дела общины и обязывалась смотреть сквозь пальцы на такие явления, как пьянство, карточная игра, разного рода торговля, сношения с внешним миром». Все это было настолько распространено, что казалось нормальным явлением. И на вопросы ревизующих чиновников о том, почему все это допускается, тюремные смотрители отвечали: «Так желают арестанты».

Тюремная реформа 1879 года основательно встряхнула пенитенциарную систему. Должности тюремных смотрителей были упразднены. Вместо них учредили должности начальников тюрем. Отвечая за порядок в местах заключения, они облекались распорядительной и дисциплинарной властью. Им увеличили оклады и предоставляли казенные квартиры.