- -
- 100%
- +
Поняв, что будить его бесполезно, так как внезапно в воздухе сильно почувствовался запах перегара, Молчун жестом предложил своей собеседнице выйти, и они вместе продефилировали в конец вагона.
Ресторан, соответственно, в такое раннее утреннее время был еще закрыт, а потому им пришлось расположиться в тамбуре, уже немного прокуренном пассажирами, то и дело шныряющими то туда, то сюда, как будто им не досталось места или чего-то другого в этой бурной по-своему жизни.
– Знаете, а давайте перейдем ко мне, – внезапно предложила она, пытаясь преодолеть тот грохот колес, который доносился снизу. – я как раз одна в своем купе. Не знаю, но почему-то других пассажиров не нашлось. Вот я и выбралась к вам, – как будто извиняясь за прерванный сон, сообщила ему дальше спутница.
– Эх, жаль будет по-настоящему, если такое прелестное создание окажется работающим на разведку, – мысленно пронеслось в голове у Молчуна, но силой своего голоса и при этом вполне естественно он сказал другое:
– Да, впрочем, можно. Вот только не знаю, как посмотрит на то проводник в вашем вагоне, или там тоже вагоновожатый?
– Нет, проводник. Вагон другого класса. А как вы оказались в своем? Что, не хватило денег на проезд? Но по вашему виду не скажешь? – отчего-то засмеялась девушка, шевельнув головой, отчего ее волосы немного разлетелись стороны, приоткрывая еще больше овал ее лица и очень милые его черты.
– Да, – снова почему-то взгрустнулось Молчуну про себя, – очень жаль будет прощаться с нею, если до этого действительно дойдет…
Но та, в свою очередь, как ни в чем не бывало, потянула его своей рукой за собой и почти приволокла обратно к месту, предоставляя время ему собраться, чтобы забрать с собой свои вещи.
У него и вправду был с собой небольшой чемодан, который он предусмотрительно перед отправкой к Сталину оставил на том же вокзале, и, судя по его внешнему виду, был не очень вместительным, и даже слегка подпорченным. Сбоку на нем четко красовалась яркая, дерущая кожу полоса, которая, казалось, навсегда запечатлела себя на том месте и не желала больше ничего другого.
– Ну, что же вы там, так долго, – внезапно снова тронула его за рукав девушка, отчего он также вздрогнул, как и в первый раз.
– Какой-то вы пугливый совсем, – внезапно расстроилась она, предаваясь на время какому приливу уныния, – уж, не напугали ли вас в детстве? – с некоторым сомнением в голосе спросила его тут же девушка.
– Да, да, именно так и было. Бабушка мне рассказывала. Матушку свою я ведь не знаю. Померла бедняжка при родах, а так вот только бабушка и осталась. Сейчас, правда, уже и ее нет, – сокрушительно помотал головой со стороны в сторону Молчун, надежно укутываясь в предложенную спутницей ему роль, в то же время зорко следя за ней и буквально исследуя каждое неуловимое движение.
Этому его приучила осторожность, добытая за годы такой тайной жизни, самую простую форму которой по-настоящему он и не знал, все время прячась за личиной то одного, то другого человека.
Но сейчас не время было рассуждать об этом, а потому, он быстро собрался и вместе с ней покинул тот самый вагон, где уже во всю раздавался самый мощный храп во всей Европе, так как сам поезд мчал всех именно туда, и уже не так уж и много оставалось времени до самой границы.
Спустя время непродолжительного перехода, они прибыли в нужный вагон и уселись друг против друга, в надежде снова возобновить тот самый разговор, который удалось весьма незатейливо поддерживать в самом начале их случайного знакомства.
Но почему-то того не получалось, и это заставляло несколько нервничать их обоих, отчего почти мгновенно захотелось спать и можно сказать, бросило во всю в зевоту.
К тому же во всем этом вагоне царила полнейшая тишина, отчего Молчун даже ненароком подумал, что это вполне очевидная ловушка, но вот только не понятно с какой целью.
Все эти мысли не давали возможности ему уснуть, когда они все же приняли об этом решение после непродолжительного молчания. К тому же его побеспокоил и проводник, который ко всему прочему был без своего форменного жилета и тому причитающейся фуражки.
После недолгих переговоров Молчун согласился отдать тому некоторую сумму, чтобы уже больше никуда не пересаживаться и, как говорится, ехать до конца.
– А ехайте, куда глаза поглядят, – так сказал ему на прощание проводник, запихивая деньги себе в карман и подмигивая обоими глазами поочередно.
Молчун в ответ также улыбнулся и подыграл тому в настроении, догадавшись, что тот немного навеселе, как и многие другие в поезде, не желающие особо предаваться всем тяготам переезда и гнетущих их со всех сторон мыслей.
Проводник благополучно покинул купе, и дверь с небольшим грохотом закрылась.
– Скоро Брест? – тихо послышался вопрос откуда-то снизу и тот же Молчун, едва не подпрыгнув на своем месте, больно ударился головой о верхнюю, очевидно разобранную самим проводником полку.
В ужасе спохватилась и Люся, быстро схватывая одеяло на себя и почти в прыжке перебираясь к Молчуну.
Где-то снизу из-под полки нижнего купейного места показалась кучерявая голова мальчишки, сонно трепещущего своими глазами, оборванного и грязного, словно сам черт.
– Господи, Иисусе, – нервно перекрестилась дамочка и еще ближе подобрала свои ноги, почти наваливаясь на Молчуна.
– Черт тебя возьми, – ругнулся и сам не свой Молчун и даже хотел было перекреститься, но вовремя сдержался, понимая, что он все же советский человек и всякие чертовщины ему ни по чем.
– Ты чего здесь улегся и как сюда попал, чертенок этакий, – вырвалось дальше у Молчуна.
– А меня дяденька пустил. Я ему немного денег дал за это. Мне, вот как, нужно до Бреста добраться, – и он показал рукой на свое довольно тощее горло, – там у меня тетка с дядькой. Они помогут работу найти и приютят на время. А сам я детдомовский, босота прикормленная. Своих родителей потерял в детстве. Говорят, расстреляли их. Меня дядька какой-то из дома вынес и в детдом тот упек. Так я вот здесь и очутился, – внезапно замолк он, тихим жестом утирая набежавшую слезу.
– Ладно, не плачь. Доедешь до своего Бреста, но дальше никуда. Ты понял?
– Понял дяденька, понял, – действительно порадовался малыш и даже сверкнул глазами.
– А теперь вот что. Здесь тебе не место, да и мы сами отдохнуть хотим. Пойдем–ка, я тебя провожу и уложу туда, где мое место было раньше. Там никого нет, и ты спокойно доедешь туда, куда тебе нужно.
– Ой, спасибо, дяденька. Все же правду говорят, что мир не без добрых людей, – и он, откидывая больше вверх полку, наконец, выбрался наружу.
– А теперь пошли, – сказал Молчун и, открыв дверь, направился к выходу из вагона.
Мальчик последовал за ним и вскоре был определен на новое место, за что был по-настоящему благодарен своему внезапному спасителю.
Молчун тихо с ним попрощался и возвратился обратно, следуя через несколько вагонов и порой пытаясь пробраться между целой череды болтающихся со всех сторон человеческих рук и ног, выходящих за пределы полок.
Люся к тому времени заняла уже свое место и тревожно ожидала возвращения своего спутника.
– И что вы об этом думаете? – сразу же спросила она у Молчуна, как только тот вошел в купе.
– Проводник – ворюга и пьяница, а мальчишка просто попался ему под руку, – грустно заключил ее спутник и с небольшим грохотом завалился на полку.
– Ого, вы так и полку сломаете, – улыбнулась попутчица и даже весело рассмеялась, очевидно, вспоминая и все еще переживая в душе случившееся.
– Ничего, выдержит, – улыбнулся в ответ Молчун и предложил немного поспать, так как времени оставалось немного, что бы по-настоящему отдохнуть.
Вопреки его ожиданиям, она все же согласилась, и на какое-то время в их купе воцарилась тишина, лишь изредка сквозь стук колес, донося до обоих их тихо сопящее дыхание, что наполняло помещение каким-то особенным спокойствием и давало возможность по-настоящему освободить организмы от обычной усталости.
Спустя какое-то время они проснулись, но, ни слова говоря, каждый начал думать о чем-то своем.
Под равномерный стук колес то особенно получалось и как бы убаюкивало опять, создавая все возможности для того, чтобы снова набраться сил и продолжать жить далее до вполне отмеренного самой жизнью конца, истинную картину которого не предполагал никто, и тем более в то, еще не совсем предвоенное время.
Хотя война сама по себе уже вовсю колесила по Европе, и ею были охвачены многие ее территории.
Но то ли не придавали всему этому нужного значения, то ли так просто было кому-то нужно, но в странах, где все это происходило, попросту менялась власть, а с ней как-то и вовсе незаметно приходило и то, что и по сей день именуется обыкновенным фашизмом.
Да, тогда точно так же, как и в любое другое время, люди не придавали значения тому, что вместе с меняющейся идеологией, изменяется и весь их жизненный уклад.
И сама жизнь начинает их обеспечивать по-новому, уволакивая за собой куда-то в прошлое, или, наоборот, сильно толкая вперед в будущее.
То, которое еще не построили, и которому вполне возможно и вовсе не суждено было сбыться, так как идейное перевоплощение верхов всецело несло на себе новые затраты времени, которые не учитывали интересов самих людей, всегда и по-настоящему всего лишь желавшими жить, и больше, по сути, ничего.
Так было с каждым, и так было тогда, в то самое предвоенное время, когда самой войной в так называемом СССР еще и не пахло, да мало кто и задумывался над этим вообще, предаваясь идее жизни и ее целенаправленного исполнения.
Так приказала партия и так нужно жить. Именно этот лозунг был применен во многих странах, и именно по той причине они все и сошлись в так называемой второй мировой войне.
Кто кому не давал жить – и по сей день не понятно. Везде все вроде бы как утраивало и во многом даже определялись линии общей заинтересованности.
Но так уж, к сожалению, устроен наш мир, что волею всего лишь нескольких негодяев, подчиненным по-своему силе властной толпы, как правило, накачанной какой-то идейной смутой, в настоящую жизнь приходит смерть, а вместе с ней и полнейшее опустошение.
Мир лишался звания души, что значит, терял свое мирное обличье и на какое-то время превращался в настоящий смрад выволоченного наружу адского пламени, в алых отблесках которого отражалась сама смерть.
Каждый видел и отображал ее по-своему, как мог, своей душой, своим личным восприятием.
И в то же время тот же каждый не понимал, что, сея повседневную смерть, пусть даже в самом своем небольшом воображении, он распространял ее повсюду, разгоняя тем самым все живое и до конца изгоняя присутствие души в той общей черноте, что наступала вместе с наступлением обыкновенной ночи.
Этого никто не видел и даже о том не подозревал. Но так, к сожалению, было, а потому и смерть распространилась повсюду, словно это был по-настоящему живой организм, медленно или быстро уволакивающий каждую подобранную им жертву к себе куда-то глубоко в преисподнюю.
Но сейчас Молчун не задумывался над этим и просто лежал, чувствуя себя свободным и распространяя в своей голове только ему ведомые мысли, вполне логично тревожась лично за себя, как то делал бы самый обычный человек.
Причислял ли он сам себя к другому числу? Вряд ли он сам смог бы ответить на этот вопрос, так как лично для него все казалось вполне естественным и даже по-настоящему обыденным, включая саму смерть, если бы она наступила неожиданно и совсем не в то время, которое ему предлагалось бы жизненно.
Но, возможно, тем и отличалась его жизнь от жизней других людей, так как все-таки она была несколько опасней и намного привередливей в подборе так называемых жизненных друзей.
Вот и сейчас. Он лежал и думал.
А кто она, действительно, эта его неожиданная спутница, и как дальше продолжать игру, не увлекаясь ею самой и вообще, не принимая за женщину.
Да, такие инструкции, действительно, существуют и требуют строгого соблюдения, но, черт тогда побери, когда же тогда жить, если все время оставаться от самой жизни где-то в стороне.
Если находиться с нею рядом и в то же время сторониться, лишь отдаляя все дальше и дальше, в конце концов, пока и не наступит сама смерть.
Но долг призывал его к обратному. Он взывал его к совести. К его партийному началу, как говаривал когда-то сам товарищ Сталин.
И он не мог расслабляться и покушаться на такие жизненные мелочи, так как понимал, сколько по-настоящему человеческих жизней поставлено на карту в его одном лице.
И это, действительно, был всего лишь один в поле воин, только с той разницей, что никто не мог видеть его лицо.
Проснувшись окончательно и вдоволь наразмышлявшись, Молчун тихо встал и, взяв приготовленное заранее полотенце, пошел умываться.
К тому уже побуждал возросший во времени день, да и просто было нужно немного освежиться, чтобы привести в порядок свою голову и все летевшие вслед за ней мысли.
Люся потянулась следом за ним, и совсем скоро они заняли те же позиции, что и вначале, за исключением разве что того, что игра в молчанку, как следует, надоела.
– Скажите, товарищ, а как далеко вы едете? И вообще странно, что я до сих пор не знаю вашего имени. И вправду, молчун какой-то, – рассмеялась она, отчего в купе стало намного теплей и даже немного уютнее.
– Я еду до Гамбурга, а вы непосредственно в Берлин? Кстати, действительно, забыл представиться. Меня зовут Евгений или Евгений Викторович Сладовский. Я курирую наше образование и иногда инспектирую там, где меньше всего наших людей.
– В посольствах,– тут же догадалась Люся и тут же воскликнула, – ах, как это все интересно. А мне вот, не повезло. Хотела попасть на иностранный, но вот, загнали силой на медицинский.
– И какую же науку вы сейчас исповедуете? – полюбопытствовал, улыбнувшись, Молчун.
– Я физиотерапевт, – гордо и, можно сказать, с немного выпяченной вперед грудью сообщила ему девушка, которая теперь в этом купе показалась ему намного моложе, нежели там, на вокзале, где они встретились.
– Это что-то новое, – продолжал улыбаться ее собеседник, незаметно для нее устанавливая какой-то прибор, чем-то напоминающий обычный карандаш небольшого размера.
– Ой, что это у вас? – тыкнула пальцем девушка в то самое небольшое приспособление, способное записывать весь их разговор.
– Обычный карандаш, – и чтобы не вызывать у нее подозрения, протянул прямо ей в руку, – можете попробовать что-нибудь написать.
– Что же? – спросила девушка, на секунды задумавшись при этом.
– А вот запишите мой адрес в Гамбурге. Может, когда-то там будете, зайдете в гости.
– А вы живете один? – как-то несмело спросила она, даже немного потупив глаза в пол.
– Да, и нечему здесь стесняться. Вполне обычный вопрос для взрослых людей.
– Да, но почему-то мне кажется странным, что вы проживаете один.
– Почему же? – искренне полюбопытствовал Молчун, и в его мозг по-настоящему закралось сомнение, а верно ли он поступает, что так вот испытывает судьбу.
– Ну.., – несколько замялась девушка, – все же вы видный мужчина, и совсем не бабник, – добавила она, и почему-то покраснела.
– Ну, если дело только в этом.., – с некоторым облегчением вздохнул Молчун, – то я вам просто скажу. Пока, к сожалению, не нашел той, кто бы мне пришелся, так сказать, по душе.
– А как это? – вполне искренне удивилась Люся. – Я понимаю, когда люди просто влюбляются или просто симпатизируют друг другу. А по душе. Это как. Это ведь не предмет какой-то, а все-таки женщина, живой человек. Нельзя же его так выбирать, подбирать, или еще, как там вам угодно?
– Ну, душа, скорее всего, признак любви, а не ее вполне откровенное согласие. Понимаете, Люся, влюбляться можно в жизни по нескольку раз, а вот искренне почувствовать саму любовь можно только единожды. И к этому как раз относится наша душа.
– Откуда вы это знаете? У нас ведь этого не преподают? Это, наверное, буржуазные штучки, а вы мне тут голову морочите, – даже немного обиделась девушка.
– Да, нет, я говорю вполне серьезно. А сами сведения я, действительно, приобрел здесь, в Германии, просто купив какую-то старинную книгу. Взял просто так, из жалости к человеку, ее продававшему. Оказалось, очень хорошая книга. Есть о чем на досуге поразмышлять.
– Но это же противоречит всей нашей науке. Вы ведь знаете, что никакой души нет, а есть просто интеллект, мозг и что-то там еще физически построенное. Это я вам, как врач и специалист говорю, – распалилась этим разговором девушка, в той же душе не соглашаясь с его выводами.
– А я и не отрицаю физику нашего тела. Говорю лишь о том, что присутствует ментально, то есть в буквальном смысле висит в воздухе. Это знаете, как мысль, которая бродит вокруг вас и хочет к вам присоединиться.
– Мысли не бродят, они рождаются в голове. Я физиотерапевт и знаю об этом гораздо больше вашего. К тому же я научный сотрудник и вот-вот получу ученую степень.
– Что вы, что вы, Люсечка, не торопитесь. Я ни в коем случае не ставлю под сомнение вашу квалификацию. Я лишь рассуждаю просто о том, о чем иногда думаю. Вы ведь не против этого?
– Существенно против. Мы, советские люди, должны быть напрочь лишены всяческой, буржуазного типа идеологии, предпочитающей различные человеческие наклонности более свободному и творчески настроенному уму, который может свободно выразиться только у нас, в Советском Союзе, где есть настоящая свобода слова, и где все человеческие права не попраны разными там капиталистами.
– Все верно, Люся. Только, пожалуйста, успокойтесь. Мы ведь не на семинаре, а я вовсе не ваш оппонент, а обыкновенный слушатель или просто человек.
– Нет, мне кажется, что мы с вами повстречались не случайно. Скорее всего, мою политическую бдительность проверяют наши службы. Что ж, товарищ Сладовский, вы меня проверили, и я вам ответила, как и положено советскому гражданину.
На минуту сам Молчун потерял дар речи, и ему просто показалось, что его, действительно, разыгрывают, но внимательно посмотрев на девушку, которая вся зарделась от возбуждения и буквально пыхтела всем своим, выраженным внешне негодованием, он понял, что по-настоящему ошибся, принимая обычную советскую женщину за подосланную к нему шпионку.
Спустя еще минуту он рассмеялся и смеялся так долго, сколько ему позволила она сама, сидя на своем месте и все никак не успокаиваясь от душившего ее изнутри несогласия.
– Да, полно вам, душечка, – сказал по-простому и вполне чистосердечно Молчун, – не переживайте так сильно. Верьте мне. Я простой чиновник из отдела образования, и я ни какой, не подосланный агент какой-нибудь службы. Просто я хотел поговорить с вами об этом. Мне ведь практически не с кем общаться. На работе, сами понимаете, нельзя. А дома живу один. Не с домохозяйкой же переговариваться.
– А что, у вас есть домохозяйка? – удивилась девушка.
– Да, здесь так принято. И мне как-то несподручно менять их принципы жизни.
– Но вы же советский человек? – продолжала по-своему негодовать Люся.
– Да, но я часто общаюсь с людьми, которые не принадлежат к нашему кругу мировоззрения. И у них другое отношение ко всему, что здесь имеется. Потому, я должен выглядеть соответственно, чтобы как говорится, не обострять углы наших взаимоотношений.
– И много вы проводите таких встреч? – с упорством ребенка продолжила она.
– Ну, вы же не следователь, правда. Но, если серьезно, то по долгу службы мне часто приходится встречаться с разными людьми, которые отнюдь не блещут хорошим отношением к нашей стране. Но такое задание партии, и я его выполняю.
– Так вы по заданию партии! – восхищенно спросила Люси.
– Да, и по заданию правительства, и лично товарища Сталина.
При упоминании имени вождя Люси встала и горячо пожала ему руку, принося все свои извинения и прося забыть весь этот разговор.
– Хорошо, – немного устало ответил ей Молчун, – давайте, забудем об этом и больше не будем вспоминать. Давайте говорить о чем-нибудь другом.
– Давайте, – согласилась девушка и снова присела на свою полку, уже немного упокоившись и приобретя самый настоящий вид женщины, которая готова вас слушать во все глаза.
Почувствовав все это, Молчун не стал больше испытывать судьбу и перевел разговор в абсолютно другое русло, в котором не было места так называемым инстинктивным побуждениям и проявлениям каких-то свободолюбивых чувств.
Как вы понимаете, они разговаривали о политике, о линии выдержки партии, об огромных достижениях революции и еще много о чем, что, можно сказать, вообще не касалось чей-то личной жизни, и тем более, возрождающихся вместе с нею вполне природных чувств.
Но таковой была на тот момент советская женщина, и даже сам Молчун искренне пожалел о том, что так называемая пропаганда совершила совсем не в ту сторону рывок, который по-настоящему отдалил чувства человека от его реального присутствия в самой жизни.
Даже самое сильное впечатление, которое могло быть добыто в том времени, не могло быть вне присутствия живой линии партии или хоть какой-то величины реально существующего государства.
Призрак еще не осуществленного в жизнь коммунизма по-настоящему штамповал из людей роботов, которым напрочь было запрещено пользоваться чувствами, какой бы не была истинная суть их природного происхождения.
На секунду самому Молчуну от этого понимания стало страшно, и он даже приостановил свою речь, но тут же взял себя в руки, решив по-настоящему об этом подумать когда-нибудь в другой раз.
Поезд медленно тащился по построенной кем-то колее и лишь изредка издавал гудки, очевидно извещая кого-то о своем приближении.
Вскоре они прибыли на какую-то станцию, название которой ни он, ни Люся так и не смогли рассмотреть из-за огромного, растянутого на всю ширину вокзального фасада плаката с призывами к труду и миру.
Постояв здесь совсем немного, поезд, фыркнув, двинулся далее, оставляя позади толпу возбужденных чем-то людей, которые собрались для чего-то на перроне и дружно ходили взад-вперед с самыми различными флажками и флагами, иногда перемешанными небольшими транспарантами.
– Ой, смотрите, – несколько возбужденно вскрикнула Люся, указывая рукой куда-то на середину всей той, бродившей по перрону публики, – а наши уже празднуют труд и май. Ой, как хорошо, – и она от удовольствия даже похлопала в ладоши, словно маленький ребенок.
Глаза ее искренне засверкали какой-то внутренней и восторженной синевой, лицо расплылось в широкой улыбке, а щеки мгновенно наполнились свежим румянцем, очевидно проистекающим где-то из глубины той самой души, которую она так яростно отрицала.
Но мужчина не стал ей говорить об этом, а лишь, молча, улыбнулся, наблюдая за внешне произведенными изменениями.
Ему и самому почему-то вдруг захотелось так же порадоваться, и даже отчасти захлопать, как она, в ладоши. Видимо, что-то внутреннее и вовсе не заметное передалось одночасье по пути, отчего на душе стало как-то теплее и радостнее.
На какое-то время он даже забыл, зачем сам здесь находится и с какой целью направляется в Германию.
Его по-настоящему забавляла эта очень простая и в то же время политически стойкая девушка, которая всей своей душой отстаивала так называемые партийные интересы, хотя сама вряд ли была так называемым членом партии того времени.
Но больше всего Молчуна удивляли ее глаза. Они словно наполнились живым светом и именно того окраса, который ему почему-то нравился, зачастую присутствуя в глазах самых простых немцев.
Но в то же время, он не мог вспомнить хотя бы одного случая такого искреннего выражения восторга со стороны тех самых людей, которые находились по ту сторону границы.
Молчун чем-то даже сравнил всех их с живыми или ходячими мумиями, мало подвластных жизни самой души и больше подверженных только корысти присутствия человеческого тела.
Да, теперь, он действительно уловил значительную разницу между так называемым советским человеком и обыденным европейцем, представителем любого класса и любой страны, так как, по сути, все они выглядели абсолютно одинаково, по крайней мере, именно для него.
И это также дало ему повод для того, чтобы по-настоящему поразмыслить обо всем на досуге и хоть чем-то занять свое так называемое не используемое для службы время.
То, что он относился к службе внешней разведки, являлось в самой величайшей степени секретно.
Его позывной знал лично только товарищ Сталин и еще несколько лиц из самого ближайшего окружения.
Все остальные работники видели в нем лишь обычно присутствующего чиновника, способного лишь наблюдать, но никак не принимать какие-либо решения.
Но так было лишь в советском посольстве или на стороне того государства, которое он непосредственно и представлял.
На территории же другой страны он был и представлялся абсолютно другим человеком и был по-настоящему офицером той структуры, которая стояла на самой ближней ступеньке к истокам действующей гитлеровской власти.