Дальневосточный тупик: русская военная эмиграция в Китае (1920 – конец 1940-ых годов)

Для охраны российских объектов и имущества железной дороги, а также для упрочнения российского присутствия на северо-востоке Китая была создана Охранная стража КВЖД, преобразованная после восстания ихэтуней (1901 г.) в части специального Заамурского округа Отдельного Корпуса пограничной стражи со штабом в городе Харбине. В ходе последней реорганизации в 1910 г. войска Заамурского округа составили шесть пехотных и шесть конных полков, железнодорожную бригаду четырех-полкового состава, четыре конно-горные батареи и саперную роту. Воинские части были распределены на три отряда с центрами на ст. Бухэду, в Харбине и на ст. Ханьдаохэцзы. Все подразделения округа располагали хорошо оборудованными казармами, стены которых были способны выдержать огонь стрелкового оружия, зданиями Офицерских собраний, складами с большими материальными запасами. Как отмечал в своих воспоминаниях генерал А.И. Деникин, в 1904 г. в бытность свою капитаном служивший начальником штаба 3-й бригады Заамурского округа, «необычные условия жизни в диком краю, в особенности в первое время прокладки железнодорожного пути, выработали своеобразный тип “стражника” – смелого, бесшабашного, хорошо знакомого с краем, часто загуливавшего, но всегда готового атаковать противника, не считаясь с его численностью». Кадры и традиции остались прежними и после преобразования Охранной стражи КВЖД в Заамурский округ пограничной стражи [Деникин], лишь заметно укрепилась дисциплина.

В 1915 г. в ходе Первой мировой войны воинские части Заамурского округа были направлены на фронт. В полосе отчуждения остались только одна кадровая сотня и железнодорожная бригада. Место ушедших на фронт подразделений округа заняли ополченческие дружины, гораздо хуже обученные и дисциплинированные. В дальнейшем личный состав этих дружин создал немало проблем администрации КВЖД.

Февральская революция 1917 г. была встречена в полосе отчуждения позитивно. Дело в том, что по своим социально-культурным характеристикам полоса отчуждения являла собой т. н. зону фронтира – зону освоения, порубежья с особым режимом социальных отношений [Замятина, 1998; Молодяков, 2006]. За предшествующий период здесь оказалось немало людей предприимчивых, авантюристичных, сочетавших в своем арсенале борьбы за благосостояние как законные, так и не вполне законные методы. Эти люди были настроены весьма демократично и возлагали большие надежды на ослабление прежних порядков. Впрочем, первоначально революция не принесла коренных перемен полосе отчуждения. Практически вся старая администрация во главе с генерал-лейтенантом Л.Д. Хорватом[37] (председатель Правления КВЖД), получившим теперь полномочия комиссара Временного правительства в полосе отчуждения, сохранила свои позиции. Но уже летом 1917 г. ситуация существенно изменилась. Началось противостояние между администрацией Хорвата и левыми организациями, чьи позиции были наиболее сильны в совете солдатских депутатов, возглавляемом членом РСДРП(б) прапорщиком М.Н. Рютиным. Совет располагал существенной вооруженной опорой в лице расквартированных в Харбине бойцов 559-й и 618-й ополченческих дружин.

В начале декабря 1917 г. большевистский революционный комитет полосы отчуждения потребовал от Хорвата сложить свои полномочия. Однако, будучи человеком большой личной смелости, как это отмечали и друзья и враги генерала, Хорват отказался принять требования [Подробнее см: Мелихов, 1997; Нилус, 2009]. Положение старой администрации спасло лишь вмешательство китайцев.

Китайские власти Маньчжурии умело воспользовались сложившейся ситуацией для постепенного восстановления своего суверенитета в полосе отчуждения. Использовав в качестве повода стремление не допустить захвата власти большевиками, китайцы с согласия администрации КВЖД ввели в полосу отчуждения свои войска. С помощью китайских войск в середине декабря 1917 г. бойцы 559-й и 618-й ополченческих дружин были разоружены и начали выводиться в пределы российского Забайкалья. При этом не обошлось без вооруженного столкновения. Личный состав 618-й дружины, помещавшийся в казармах на Офицерской улице, оказал сопротивление китайским частям. В ходе перестрелки погиб командир дружины подполковник Давыдов, застреленный китайским офицером Цао Чжичаном. Вместе с харбинскими ополченческими дружинами разоружению и выдворению из Маньчжурии подлежали и охранные подразделения, располагавшиеся на линии, а также части Заамурской железнодорожной бригады, требовавшие восстановления совета солдатских и рабочих депутатов и вывода китайских войск [Нилус, 2009, с. 27].

Вместо выводимых за пределы полосы отчуждения ополченческих дружин генерал Хорват, заручившись поддержкой со стороны китайских властей, объявил в январе 1918 г. о формировании специальной Охранной стражи для обеспечения безопасности путей и имущества КВЖД, аналогичной той, которая существовала в полосе отчуждения до 1901 г. Набор в подразделения стражи должно было осуществлять вербовочное бюро при штабе еще существовавшего под руководством генерал-лейтенанта М.К. Самойлова Заамурского округа[38]. В осуществлении набора в Охранную стражу ставка делалась на бывших военнослужащих, особенно офицеров, количество которых в полосе отчуждения к этому времени было весьма значительным[39].

Разложение фронта, приход к власти большевиков и развернувшиеся репрессии против офицерства привели к бегству части офицеров на восточную окраину России и в относительно спокойную «Хорватию», как называли полосу отчуждения КВЖД. В Китае в это время сохранялись старые российские дипломатические, административные, хозяйственные учреждения, при российских дипломатических представительствах продолжали работать военные атташе и агенты. Прежде всего на Дальний Восток старались пробраться те офицеры, которые служили здесь еще до войны или имели в полосе отчуждения своих родственников, что в немалой степени относилось к бывшим чинам Заамурского округа пограничной стражи. Тот же генерал Самойлов, служивший в Заамурском округе в 1913–1915 гг., на фронте долгое время командовавший 1-й пограничной Заамурской пехотной дивизией, возвратился в Харбин в конце 1917 г. В это же время в Маньчжурию прибыли генерал-майор П.К. Межак, в прошлом командир 2-го Заамурского пехотного полка (1910–1914), на фронте – командир 1-й бригады 1-й Заамурской пехотной дивизии, и генерал-майор Д.Е. Чевакинский, бывший командир 1-го Заамурского конного полка [Купцов, 2011, с. 342, 599]. Несколько тысяч солдат и офицеров прибыли в Забайкалье и на Дальний Восток в составе возвращавшихся с фронта на старые места дислокации воинских частей. Так, в марте 1918 г. в Приморье через полосу отчуждения проследовала Уссурийская казачья дивизия, возглавляемая генерал-майором Б.Р. Хрещатицким. Практически весь штаб дивизии вместе с Хрещатицким остался в Харбине.

В военной среде полосы отчуждения царили неопределенность и растерянность у одних, разложение дисциплины и бесшабашный разгул у других. Прибывший в феврале 1918 г. в полосу отчуждения генерал-лейтенант А.П. Будберг на протяжении последующего года будет фиксировать в своем дневнике важнейшие события, происходившие здесь и на российском Дальнем Востоке, и свое отношение к ним. Взгляд генерала, приверженца строгой дисциплины и законности, весьма негативно отнесшегося к зарождавшемуся Белому движению, несомненно, субъективен, но тем не менее заслуживает внимания[40].

Будберг называл Харбин не иначе, как «помойницей, в которой гноятся и безвозвратно погибают последние остатки русской молодежи», и отмечал крайне нездоровое состояние обосновавшегося здесь офицерства: «город набит темными авантюристами и очень разболтанными офицерами. Все жаждут хороших штатов и назначений, достойных тех, кто первыми подняли знамя борьбы с большевиками; психология у большинства та же комиссарская, только под другим соусом» [Будберг, 1924, т.12, с. 278]; «…на улицах шатаются и носятся на извозчиках совсем разболтавшиеся офицеры (очень много в нетрезвом виде); по вечерам это явление усиливается; настроение у этих господ очень воинственное, с готовностью обнажать оружие и стрелять по первому подвернувшемуся под руку поводу…» [Там же, с. 281]. Есть в его дневнике и записи о пьяных драках между офицерами, стрельбе в ресторанах с жертвами и т. п.[41] В дальнейшем часть этих «разболтанных» офицеров оказалась на службе в Охранной страже КВЖД и в различных антибольшевистских отрядах.

Первым подразделением вновь формирующейся Охранной стражи стала 1-я Особая рота, созданная полковником Н.В. Орловым[42], который в конце 1917 г. наряду с есаулом Г.М. Семеновым[43] первым поднял знамя антибольшевистской борьбы на востоке России. В конце января 1918 г. орловская 1-я Особая рота имела в своем составе 4 взвода и пулеметную команду, общей численностью в 138 человек. Личный состав роты был сформирован из офицеров (95 человек), юнкеров, добровольцев и кадет Хабаровского корпуса (14 человек). Временным командиром роты являлся капитан 10-го Сибирского стрелкового полка Янкевич [ГАРФ, ф. Р-6081, оп. 1, д. 127, л. 4 об – 6]. Вслед за 1-й Особой ротой стала формироваться вторая (командир – полковник Франк, бывший командир 78-го Сибирского стрелкового полка) [Там же, л. 8 об], конный дивизион (сотня) под командованием ротмистра В.В. Враштиля (офицер 2-го пограничного Заамурского конного полка) и артиллерийская батарея также заамурца, капитана Н.В. Ломиковского (2-я Заамурская конно-горная артиллерийская батарея). Однако самовольное участие «орловских» частей в неудачном февральском наступлении есаула Семенова вдоль линии Забайкальской железной дороги привело к исключению бойцов 1-й и 2-й Особых рот из состава Охранной стражи, а полковник Орлов, по приказу генерала Самойлова, был также исключен из списков офицеров Заамурского округа [Там же, л. 7, 22, 28].

Между тем, организация Охранной стражи продолжалась. Были учреждены пять территориальных отделов. Численность стражников предполагалось довести до 9–10 тыс. человек, но Правление КВЖД снизило количественный состав стражи до 4800 человек [Там же, д. 153, л. 6]. По состоянию на апрель 1918 г., 1-й отдел Охранной стражи (штаб – ст. Хайлар) возглавил участник антибольшевистского восстания юнкеров в Иркутске, Георгиевский кавалер генерал-майор В.И. Марковский[44], 2-й отдел (ст. Фуляэрди) – полковник Шварц, 3-й отдел (Харбин) – генерал-майор Д.Е. Чевакинский, 4-й отдел (ст. Имяньпо) – генерал-майор Л.Г. Подгорецкий, 5-й отдел (ст. Лаошаогоу) – бывший начальник Заамурской железнодорожной бригады, генерал-майор Г.К. Дориан [Там же, д. 16а, л.14; д. 127, л. 10 об]. Личный состав отделов формировался по ротам и сотням, имевшим единую нумерацию. Всего предписывалось организовать 25 рот и 6 сотен: 1-й отдел – 4 роты и 1 сотня, 2-й отдел – 4 роты и 1 сотня, 3-й отдел – 6 рот и 2 сотни, 4-й отдел – 8 рот и 1 сотня, 5-й отдел – 3 роты и 1 сотня [Там же, д. 127, л. 62]. Кроме того, развернулось создание артиллерийской части, возглавляемой полковником С.Н. Тверциным [Там же, л. 249 об].

В отличие от штабов, сформированных достаточно быстро, укомплектование рядовым составом подразделений Охранной стражи, особенно на линии, шло медленно. Нехватка русских охранников компенсировалась приемом на службу китайцев, которых насчитывалось в подразделениях до половины личного состава. Материальная база Охранной стражи оказалась сравнительно неплохой, поскольку в распоряжении командования находились склады (частично уже разворованные) Заамурского округа пограничной стражи. Помимо всех прочих подразделений в ведении штаба стражи находилась школа-приют.

В марте 1918 г. в связи с организацией в Харбине Штаба Российских войск на Дальнем Востоке под командованием генерала от кавалерии М.М. Плешкова[45] Охранная стража вошла в подчинение этому штабу, в каковом и оставалась до его расформирования в декабре 1918 г. После ухода воинских частей, ранее подчиненных Штабу Российский войск, в Приморье в конце 1918 г. Охранная стража осталась единственным русским вооруженным подразделением в полосе отчуждения.

В конце 1918 г. главный начальник Охранной стражи генерал Самойлов выдвинул инициативу увеличить численность стражи до 22 тыс. человек, сформировав в полосе отчуждения три пехотные бригады трех-полкового состава, кавалерию из четырех сотен и артиллерию в составе артиллерийской бригады (три дивизиона), конно-горного дивизиона и двух гаубичных батарей. Предполагалась набирать стражников не из вольнонаемных, а из военнообязанных, тем самым увеличив численность личного состава и сократив оклады для рядовых и унтер-офицеров[46].

Возможно инициатива Самойлова имела определенную поддержку в Омске. Так, в начале января 1919 г. Будберг в своем дневнике со слов того же генерала Самойлова указал, что отделы Охранной стражи предполагается развернуть в дивизии [Будберг, 1924, т. 12, с. 276]. В апреле 1919 г. приказом генерала Хорвата, Верховного уполномоченного Омского правительства на Дальнем Востоке, чинам Охранной стражи было присвоено окладное содержание чинов Российской Армии. В состав стражи было включено Управление коменданта Харбина, а также городская и линейная милиция [ГАРФ, ф. Р-6081, оп. 1, д. 153, л. 19].

В июле 1919 г. Омское правительство объявило о восстановлении Заамурского округа пограничной стражи в составе двух дивизий. Для этого в Харбин был направлен Генерального штаба генерал-лейтенант С.Н. Люпов[47], служивший в 1906–1912 гг. в составе Отдельного корпуса пограничной стражи. Командующим Заамурского округа был назначен все тот же генерал Самойлов. Однако реализовать задачу создания в полосе отчуждения дивизий пограничной стражи не удалось. Катастрофически не хватало личного состава, все мобилизационные компании 1919 года оказались провальными. Единственно, осенью 1919 г. в составе Охранной стражи был создан железнодорожный отдел под руководством генерала Дориана. В его подчинение отошел формировавшийся на базе Отдельной Заамурской железнодорожной роты 1-й Заамурский железнодорожный батальон. Кроме того, был организован Отряд Особого назначения КВЖД [Там же, л. 60, 91].

Китайские власти отнеслись к воссозданию Заамурского округа резко негативно, требуя совместного управления охранными войсками в полосе отчуждения. В результате выросло число эксцессов на линии с участием китайских солдат. В своем докладе Хорвату от 20 сентября 1919 г. генерал Самойлов привел сводку наиболее характерных бесчинств и нарушений порядка китайскими военнослужащими в полосе отчуждения – захваты русских казарм и офицерских квартир, стрельба, драки с японскими солдатами, связи с хунхузами [Там же, л. 32]. Все это повышало требования к русским охранным войскам.

По распоряжению генерала Хорвата, в ноябре 1919 г. Генерального штаба генерал-лейтенанту Н.Г. Володченко[48], являвшемуся в свое время генералом для поручений при Верховном уполномоченном на Дальнем Востоке, было поручено произвести инспекционный осмотр Охранной стражи. Осмотр показал крайне неудовлетворительное состояние подразделений стражи в Харбине. Были выявлены не вызванный ничем сверхкомплект штаба [это была общая проблема всех штабов белого Восточного фронта и его тыла – С.С.], большой недокомплект частей стражи, полная неподготовленность пулеметной команды; дурное состояние вооружения, обмундирования и вообще снабжения; отсутствие занятий со стражниками, плохое несение караульной службы; неудовлетворительное ведение денежной отчетности [Там же, л. 2]. Более того, были обнаружены случаи хищения имущества с артиллерийского склада и неподчинения стражников своему начальству [Там же, л. 1].

Ситуация требовала срочного вмешательства командования Заамурского округа, однако развал Восточного фронта, падение Омского правительства и начавшаяся эвакуация гражданских и военных учреждений из Сибири в полосу отчуждения выдвинули на первый план другие проблемы. В марте 1920 г. китайский Главноначальствующий в полосе отчуждения генерал Бао Гуйцин вынудил администрацию Хорвата уйти в отставку. Было объявлено о ликвидации Охранной стражи КВЖД и передаче ее функций особому Бюро железнодорожной полиции, созданному распоряжением Пекинского Министерства внутренних дел. Официальной датой расформирования Охранной стражи стало 15 июля 1920 г.

Вместо Охранной стражи в бывшей полосе отчуждения КВЖД была создана железнодорожная полиция в составе внешней и внутренней охраны. Первая обеспечивала общественный порядок, а вторая охраняла имущество железной дороги. Начальником Железнодорожного полицейского управления был назначен начальник Харбинской городской полиции Чжан Цзэнцзюй (позднее этот пост занимали генералы Лю Дэцюань и Вэнь Инсин), а его помощником и начальником внутренней охраны – генерал Володченко. В 1921 г. главным инспектором железнодорожной полиции стал генерал-майор А.К. Митрофанов, заамурец, возглавлявший в 1917–1920 гг. в полосе отчуждения военную милицию[49]. В железнодорожной полиции, особенно во внутренней охране, служили в основном русские охранники, часть из которых до этого входила в состав Охранной стражи КВЖД. Численность железнодорожной полиции была определена в 1920 г. в 3375 человек [Там же, л. 4, 5]. Внутренняя охрана КВЖД действовала до начала 1925 г.

Наряду с сохранением административного управления в полосе отчуждения КВЖД в руках противников большевиков, что делало эту территорию островком относительного спокойствия в хаосе расширяющегося в России революционного насилия, другим важным фактором концентрации бывших военнослужащих Российской армии на территории Маньчжурии стало образование здесь одного из наиболее ранних и устойчивых центров антибольшевистского сопротивления, превратившего полосу отчуждения КВЖД в базу Белого движения.

Первыми организаторами антибольшевистского движения в полосе отчуждения стали полковник Орлов, есаул Семенов и подъесаул И.П. Калмыков. Их отряды, Особый Маньчжурский отряд (ОМО) Семенова на ст. Маньчжурия, отряд Орлова в Харбине и Особый Уссурийский казачий отряд (ОКО) Калмыкова на ст. Пограничная, начали формироваться в полосе отчуждения в конце 1917 – начале 1918 гг. Администрация Хорвата, а также российское консульство в Харбине, возглавляемое Г.К. Поповым, первоначально в тайне оказывали этим формированиям поддержку, рассматривая их в качестве инструмента в борьбе против большевизации полосы отчуждения. Однако, как оказалось в дальнейшем, контролировать эти разросшиеся и не желавшие никому подчиняться отряды (это относится, прежде всего, к формированиям объявивших себя атаманами Семенова и Калмыкова) было практически невозможно.

Основой семеновского Особого Маньчжурского отряда стал добровольческий Монголо-Бурятский конный полк, комплектовавшийся в Забайкалье осенью 1917 г. под командованием есаула Семенова. После неудачной попытки захватить Верхнеудинск в конце ноября 1917 г. остатки полка перебрались на ст. Маньчжурия. Как отмечал сам Семенов, первоначально в его распоряжении на ст. Маньчжурия оказалось 35 казаков, 40 харачин и 90 офицеров, но в дальнейшем численность отряда заметно выросла. В январе 1918 г. было объявлено о создании Особого Маньчжурского отряда. Командный состав ОМО формировался из офицеров 1-й Забайкальской казачьей и Уссурийской конной дивизий [Романов, 2013, с. 48, 49], часть из которых, имея более высокие воинские чины, тем не менее признали есаула Семенова командиром отряда. В число комсостава ОМО входили генерал-майор Д.Ф. Семенов, троюродный брат атамана[50], полковники Г.Е. Мациевский[51], И.Ф. Шильников[52], Л.В. Вериго[53], есаулы барон Р.Ф. Унгерн-Штернберг, А.К. Токмаков, подъесаул барон А.И. Тирбах, сотники Н.И. Савельев[54] и В.Л. Сергеев, а также офицер 23-го Сибирского стрелкового полка, подполковник М.М. Лихачев [Сергеев Вс., 1937, с. 36].

«Семеновцы» (особенно в их офицерском составе), также как представители других ранних антибольшевистских формирований, имели ряд характерных черт. Многие из них были людьми удивительной храбрости, кавалерами высоких боевых наград вплоть до ордена св. Георгия IV ст. и Георгиевского оружия, воспитанными и жившими войной, при этом нередко не лучшими представителями русского офицерства[55]. Но главное, большинство из них объединяло крайнее неприятие власти большевиков, не вполне четко очерченного для них, но эмоционально окрашенного олицетворения зла, главную причину развала армии и превращения офицерства в маргиналов, зависимых от произвола новых властей.

Обосновавшись на ст. Маньчжурия, «семеновцы», несмотря на свою малочисленность, приступили к разоружению и вытеснению в Забайкалье, находившихся на западной ветке КВЖД ополченческих дружин и железнодорожных частей [Семенов, 2007]. По приказу Семенова в январе 1918 г. есаул Унгерн был назначен комендантом Хайлара. Новоиспеченный комендант встретил бойкот со стороны находившихся там русских офицеров и местных частей, поддержал Унгерна только штабс-ротмистр Межак, перешедший со своей сотней на сторону «семеновцев». Столкнувшись с неподчинением, Унгерн во главе с несколькими бойцами разоружил Хайларский гарнизон и даже попытался распространить свое влияние на соседнюю станцию Бухэду, но был здесь арестован прибывшими китайскими войсками. Теперь атаману Семенову пришлось договариваться с китайцами [Барон Унгерн, 2004, с. 291]. В результате достигнутой договоренности атаман сохранил контроль над ст. Маньчжурия и сильное влияние в Хайларе.

Формирование Особого Уссурийского отряда началось на ст. Пограничная в марте 1918 г. после того, как 5-й Войсковой круг Уссурийского казачьего войска отказался признать подъесаула Калмыкова войсковым атаманом и тот, опасаясь ареста, был вынужден бежать на территорию Маньчжурии. На ст. Пограничная Калмыков объявил о мобилизации уссурийских казаков для борьбы с советской властью и создании своего отряда. В формировании ОКО вместе с Калмыковым приняли участие хорунжие П.Н. Былков и А.П. Эпов [Савченко]. В июне 1918 г. к Калмыкову присоединился бывший командир взвода 1-й роты полковника Орлова поручик А.А. Осьминкин[56], возглавивший 1-ю пластунскую сотню ОКО [Буяков, 2015, с. 432]. С мая 1918 г. отряд Калмыкова начал набеги на советскую территорию, в связи с чем советские власти вынуждены были развернуть против калмыковцев т. н. Гродековский фронт.

Отряды Семенова и Калмыкова с самого начала своего создания оказались в сфере внимания представителей союзного (Антантовского) командования на Дальнем Востоке, особенно японцев. Японцы проявили интерес к есаулу Семенову еще в начале 1918 г. По заданию японского Генштаба изучить личность Семенова и его возможности в борьбе с большевиками было поручено подполковнику Куросава Хитоси, начальнику харбинской резидентуры. В ходе встреч Куросавы и забайкальского есаула выяснилось, что Семенов питает надежды на помощь со стороны японцев. Кандидатуру Семенова, в качестве антибольшевистского деятеля, которому стоило бы оказать помощь, поддержали генерал-майор Накадзима Масатакэ, сменивший Куросаву на посту главы харбинской резидентуры, и Нисихара Камэдзо, один из самых влиятельных японских предпринимателей на Дальнем Востоке, тесно связанный с разведкой. К концу февраля 1918 г. правительство Японии приняло решение об оказании помощи Семенову. Вскоре в семеновский штаб прибыли девять японских офицеров, занявших посты советников и инструкторов. Подполковник Куросава лично курировал Семенова в Харбине. Резидент японской разведки Андзё Дзюнъити занимался рекрутированием японцев в ОМО. К апрелю 1918 г. в отряде насчитывалось 346 японских военнослужащих запаса от офицеров до рядовых [Полутов, 2012, с. 75, 76].

Внимание японской разведки к Калмыкову было проявлено благодаря рекомендации японского агента Алексина. В феврале 1918 г. генерал Накадзима пообещал помощь Калмыкову и командировал из Владивостока в Иман капитана Ёко Нориёси, который безуспешно пытался оказать влияние на Войсковой круг Уссурийского казачьего войска в деле избрания Калмыкова войсковым атаманом. В дальнейшем капитан Ёко осуществлял связь с Калмыковым посредством разведывательного пункта Корейской гарнизонной армии на ст. Пограничная [Зорихин, 2015, с. 9]. Нужно отметить, что японские разведывательные органы, в частности Японская военная миссия (ЯВМ), прилагали большие усилия по созданию разведсети из русских сотрудников, вербуя их из числа офицеров и гражданских лиц. В 1921 г. ежемесячные выплаты японским агентам составили более 2 тыс. иен, разовое вознаграждение русским подданным колебалось от 30 до 150 иен. По неполным данным, к 1922 г. численность японских агентов в Маньчжурии и на российском Дальнем Востоке из числа русских, китайцев, японцев и корейцев составляла около 4 тыс. человек [Полутов, 2012, с. 79].

Всем добровольческим антибольшевистским формированиям были присущи некоторые черты, роднившие их с «запорожской вольницей», – отсутствие строгой воинской субординации, не очень высокая дисциплина, не вполне законные реквизиции. Но ведь и само понятие законности было поставлено революцией под сомнение. Несмотря на схожесть черт, каждый из этих отрядов имел свои особенности, свой уровень «вольницы»[57], что зачастую игнорировалось в оценках некоторых представителей Белого лагеря, не говоря уже о советской пропаганде, усиленно демонизировавшей зарождавшееся антибольшевистское сопротивление. Тот же генерал Будберг, крайне негативно относившийся к «отрядам спасителей родины под фирмами Семенова и Орлова», называл их самыми анархическими организациями, «так как для них не существует никаких законов и слушаются они только тех, кто дает им деньги, и до тех пор, пока дает…», а их командиров – «своего рода винегретом из Стенек Разиных двадцатого столетия под белым соусом», «послереволюционными прыщами Дальнего Востока» [Будберг, 1924, т. 13, с. 197].