Бзик в кратком

Рефрактор U быстро пришел в себя после продолжительного бега и неожиданного извержения недокиви. Что же сказать богу? Самому богу! Было неловко, ведь рядом не было журналистов и ЦРУшников, которые могли бы сформулировать вопрос за него и остановить надвигающиеся Авгиевы конюшни, если вы понимаете, о чем я. Ах если бы он только мог пересилить самые скрытые барьеры своего сознания и выдавить из себя долгожданное слово. Это можно было бы назвать Восьмой Симфонией Петра Чайковского. Ему нужно было узнать ответ лишь на один вопрос, загадать лишь одно желание. Он хотел открыть двери собственного воображения, чтобы создать своего бога, а не быть инфузорией туфелькой в гуще серой массы других себе подобных. Не хотел сидеть в желудке коровы.

– О пресветлейший образ света, создатель озера и ветра. Моя надежда, а также вера. Прости, что разбудил тебя, и разлучил с Венерой. Я не достоин, понимаю, я жалкий лист, плывущий по реке, но я пришел к вот этому вот краю, чтобы сообщить тебе о просьбе на собственном же языке. Пришел я не с пустой ладонью, принес почтенные дары, это пустяк определенно, но ты ведь бог, а я не ты. Открой мне знания всех цветов и объясни в чем смысл слов, ведь я готов, я ведь готов! – восторженно произнес Рефрактор U и достал коробочку из рюкзака, которая, как и в прошлые разы не открывалась. Дер Меркур никак не реагировал и продолжать держать на себе все небо. Тогда шестой швепсер решил, что великое существо ожидает увидеть, то, что в этой коробке лежит, то, что не ожидает даже сам швепсер. Во что бы то ни стало нужно ее открыть. Рефрактор достал из рюкзака консервный нож и начал ковырять замочную скважину, но не помогло, все было тщетно. И тогда он положил коробочку на песок, продолжая надеяться на чудо. Тем временем Озимандиас выкопал небольшую ямку, размером метр на метр, и она стала новой жилой песчанкой, а Человек Снег думал о том, что если человек будет только требовать и при этом даже без уважения, то он достигнет лишь дна пищевой цепи. Он смотрел на фиаско Рефрактора U и вспоминал меня. Я, при виде Дер Меркура тогда решил обрадовать его анекдотом, который мне когда-то поведал один выдающийся джентльмен. Звучал этот анекдот так:

У Шопенгауэра однажды заболела спина, и помочь могло только одно средство – «Гдегель», но был он только у Гегеля. Подходит Шопенгауэр к Гегелю и говорит.

– Гегель, где «Гдегель»?

– Вот где «Гдегель» отвечает Гегель.

После этого анекдота Дер Меркур пустил меня в себя, горжусь своим/чужим остроумием. Но Рефрактор не умел шутить, поэтому совет рассказать шутку, предложенный Человеком Снегом с помощью жестов был отвергнут. А зря! Этой истории порой не хватает хороших шуток.

Подождав еще некоторое время, швепсер начал активно действовать, кривляться, махать рукой и пришлепывать ногой. Дошло даже до того, что он начал обзывать бога «шашистом» (самое жесткое оскорбление в Меркуриале. Слово «шаш» на языке покатаков (смешно конечно) означает крайнюю степень недовольства, а потом первые путешественники переняли его, изменив чуть-чуть написание. В последний раз оно было произнесено недовольным покатаком-сыном доставщика пиццы за 5 секунд до пинка поддых от секюрити «Барбарбара»). Что это получается! Охранник и Дер Меркур находятся в одной варне? Вдруг, Человек Снег подпрыгнул и начал очень быстро и молниеносно произносить фразу, да так отчетливо, будто бы жил все это время в обществе постоянно-болтающих людей, будто бы не было ссоры с сестрой, 30-летней ссылки и одной лишь «и краткой» в разговорном словарном запасе, он произнес: «Это не он рисует, мы рисуем, он просто диск, а боги мы!». После этого, его рот начал тараторить это так быстро, что его ледяные губы начали кровоточить. В промежутках между фразами он просил о помощи свою маму: «Мама, мама!». С каждым разом он все медленнее это выговаривал, потому что было нечем. Он спросил у Рефрактора

– Почему я не чувствую губ?

– Потому что у тебя их нет, дружище, ты труп, – ответил Рефрактор и после этого Человек Снег рассыпался на снежинки, от него остался только запотевший след от пяток на песке. И стоило это все того? Кучу лет рабства у собственной жизни окончить подобным образом. Возможно, было бы лучше, если бы Человек Снег с самого начала принял участь смерти, тем самым искупив грехи собственных замыслов. Попросил бы прощения у самого себя, пока он еще мог это сделать. Всегда ошибки осмысляются слишком поздно. Всем же известно, что в момент расходного эпилогического издыхания происходит молниеносная реинкарнация чувств и действий, возможно даже ведущих к сублимации. Именно поэтому многих творцов тянет гностически к смерти и ее познанию. Сколько уж молодых и одаренных «исследователей» перешагнуло порог и не успело захватиться за фол последней надежды. Да и, поверьте, коматозником быть непросто. Я это знаю.

Озимандиас весь потонул в песке. Его собачья мордочка уже осознавала свою страусиную участь. Все-таки он дрожащая тварь, не способная вылезти за рамки одной единственной теории. Теории андеграунда и противоположной эпохально-значимой стороны, помимо которых нет ничего другого. Бедный пес захлебнулся в категориях, чья связь с предметами являлась попросту прямо пропорциональной.

Рефрактор U остался наедине с огромным диском, чье давление на героев, вызвавших его самого, встало под сомнение для самой чистой и безумной логики. Логика и все ее круги Эйлера вскрылись, как консервные банки с кошачьим кормом от такого весомого ножа, которого бы никогда не смог поместить обычный шелковый рюкзак. С одной стороны, швепсер чувствовал, как его аура подвергается умопомрачительной игре в дартс. Корпоральная акупунктура. Теперь Рефрактор кукла, а кто-то чревовещает, будто сумасшедший. Стать всадником Последнего Штайнера, чуть-чуть не подумав. А с другой стороны вина за то, что не оправдал собственных ожиданий. Эта боль не подвластна никому. Будь ты даже самым выдающимся Сальери, больно думать о ядовитом Моцарте. Больно шагать вперед, чувствуя, что ты просто недостоин открыть в себе бога.

–Остановись, я умоляю, я слишком слаб, чтоб быть с тобой… Если хочешь, я залаю… Прости что погубил покой. Я китоубийца! Я китобой!

Эти слова отдались диким и принуждающим к падению на колени эхом. Кто его услышит, когда все мертвы? Когда Фрэнки Ревун из-за бедности своего портмоне решил завязать с женой и детьми. Первым делом он пошел к детям. Они глупые, а Фрэнк очень сильно хотел, чтобы его поняли и в этот раз. Жена вышла за него замуж именно из-за благоприятного астрологического календаря и гармонии. Но что способно нарушить гармонию? Отвратительный начальник или тот, кто позволил ему быть отвратительным.… Этот союз «или» уже изрядно поднадоел. Хочется откровений, единственной эмоции. Той, какую можно получить за семнадцать минут дребезжащего звучания ударов в Давидовом саду. В том самом саду, куда ходят, зная, что придется расплатиться. Стать аскетом и кушать сэндвичи с хлебом вкуса гедонизма….

Стало черно. Ничего не видно. Ни студентов, ни пятнадцатилетних наркоманок, ни улыбки читающего. Так и выглядит внутренность мерзкого Дер Меркура. А самое мерзкое то, что он из себя ничего не представляет. Его тело – плод воображения. Он сам плот, уплывающий от страшной грозы. Но все отдается. Боль в ноге ведет к боли в спине. Вера ведет к обезвериванию. Обезверивание ведет к озверению. Рефрактор U зверь похлеще Озимандиаса. Он и есть Френки Ревун. Он готов. И он знает, что и остальные тоже готовятся…

Орбитальный мир вспыхнул, а вместе с ним смертельно оглохла бедная ведьма Сюзанна, спокойно в это время продолжавшая лежать в салатнице за столиком бара «Барбарбара». С неба на Меркуриал начали падать стеклянные метеориты, а вся бумага стала пеплом.

– Кажется что-то не так, – сказал Бельведер Раммштайнер, только что закончивший меня губить до самого конца.

***Последний Штайнер***