Моя чужая женщина

– Артемка, но ведь это неправда, скажи, что неправда? Мама придет за нами…

Я снова плакала, дергая брата за рукав спортивной кофты, а он просто смотрел в одну точку.

В нем тоже что-то сломалось. Это был теперь не мой Артемка – задира и хвастун, а еще самый лучший и веселый старший брат на свете. За этот месяц, что мы были здесь, он похудел, на лице ссадины, волосы отросли, в глазах пустота, а еще злость.

– Все правда, Аринка.

– Нет-нет, этого не может быть.

– Ты сама видела.

– Я ничего не видела. Артемка, где мама? Скажи, она придет за нами? Скажи, пожалуйста.

– Не придет. Она умерла, они все мертвы. Они бросили нас.

Помню свои эмоции, это был дикий, самый настоящий ужас и страх. Я так не боялась больше никогда. Он пропитывал насквозь, заполняя тело и сознание, он повелевал мной, а меня уже не было.

Нет, тогда ничего такого я не понимала, а вот потом память постоянно откидывала назад, заставляя с каждым разом ловить все новые грани ужаса.

Марина Олеговна толком ничего не говорила, смотрела с жалостью в глазах, задавала разные вопросы, но всегда спрашивала о родителях в прошедшем времени. А в столовой через пару недель ребята, что постарше, тыкали в меня ложкой и говорили, что я та самая, у кого отец забил мать молотком, а сам застрелился.

Меня тогда накрыла истерика, первый мой приступ на фоне истощенной психики. Говорят, что дети в маленьком возрасте переносят потерю легче, чем в подростковом, что ж, возможно, если их поместить в благоприятную среду. Наш детский дом так назвать нельзя было.

Несколько раз ко мне приходила женщина в погонах, показывала фотографии людей, спрашивала, знаю ли я их. Что вообще можно было узнать у пятилетнего ребенка? Все дяди и тети, что приходили в наш дом, были для меня хорошими, дарили подарки, угощали сладостями. Как я могла разглядеть в них врага?

– Только не плачь, малявка, не плачь. Ты должна быть сильной. Сильнее всех, кто так говорит о них. Нас бросили, но мы будем сильными.

– Но ведь папа не мог, он не мог так сделать. Он не такой, он любил маму.

Как только мы встречались с братом в коридоре или в столовой, не могли не говорить об этом, потому что это все не укладывалось в голове, это все было не с нами. Но с каждым днем жестокая правда накрывала с головой и утягивала на дно реальности.

Я понимала, но еще не могла поверить, что мама не придет. Все равно плакала ночами, но уже тихо глотая слезы, в таких местах ты вообще быстро принимаешь установленные правила, адаптируешься, чтобы выжить.

У каждого воспитанника детдома есть своя история, в которой за ними обязательно кто-то придет и заберет. Мама уехала на заработки, папа пропал в тайге на охоте, но они скоро обязательно приедут. Но все гораздо проще: мать безбожно пила, а отец сидит в тюрьме.

За нами с братом никто не пришел. Оказывается, у нас нет ни одного родственника. Разве такое возможно?

Все эти годы я часто просыпаюсь ночами от звуков глухих ударов и хруста ломающихся костей. Он пробирает до дрожи, тело покрывается липкой испариной. Я знаю, кто и что делает, и от этого хочется выть, срывая голос, царапая свою кожу до мяса, чтоб не представлять так живо этот звук.

Я все еще чувствую запах сырости и хлорки, это запах моего страха и обреченности. Спусковой крючок сознания, готового за секунду сорваться в пропасть паники.

Я все еще помню вкус своих детских слез и тепло маминых рук. Я никогда не поверю, что мой отец мог забить до смерти молотком мою мать. Но я лично читала уголовное дело с формулировкой: «Убийство, совершенное на почве ревности».

Тихон спросил, есть ли у меня проблемы. Да, у меня их полно – от растоптанного счастливого детства до ложных надежд и постыдной роли любовницы.

– Ты меня слышишь? Эй!

Возвращаюсь из воспоминаний в реальный мир. Я стою у большого окна, холодно, убираю руки в карманы, сжимаю ледяные пальцы.

– Из тебя хуевая секретарша, никакой субординации. Он ведь трахает тебя?

Не оборачиваюсь, но представляю, как искажается гримасой ненависти лицо девушки.

– Ты совсем охренела? Здесь никого нет, я ведь могу тебя и послать. Тихон Ильич уехал, но привезли обед.

– А слушай, пошли, – вот прям громко и от всей души, – давай пошли, а я пойду.

Быстро развернулась, подошла к девушке, она выше меня на каблуках, резкие черты лица. Яркая красота, брови, ресницы, губы, темные, ниже плеч, прямые волосы, хочется все стереть и нарисовать заново, сделать ее более естественной. Неужели у викингов такой отвратительный вкус?

– Совсем больная?

– Как тебя зовут?

– Света.

– Слушай, Света. Я ведь тебе до чертиков неприятна – и кулер сломала, и стакан разбила, и вела себя хамски, нас в детдоме не учили манерам. А еще у меня два привода по малолетке по хулиганке, мы тогда с парнями девице одной вроде тебя лицо порезали, кровищи было жуть.

Господи, несу первое, что в голову придет, я таких баек знаю сотни, даже в одно время хотела быть следователем, раскрывать преступления, узнать, что случилось с родителями.

Но мне запретили, как запрещали многое.

– Чего ты хочешь?

Света часто моргает, глаза бегают. Но соображает, это радует.

– Тебе ведь он нравится, да?

– Кто?

– Хозяин. Звучит-то как, прям до судорог.

– Не твое дело.

– Правда, не мое. Но ты меня сейчас выпустишь отсюда, а я не стану к нему приставать.

Двигаюсь ближе, облизываю губы, делаю яркий жест языком за щекой, изучаю ее реакцию.

– Да ты и не нужна ему в этом плане. Ты себя-то видела в зеркало?

– Господи, какая ты тупая. Знаешь, что какая у мужика самая эрогенная зона? Мозг.

Свете хватило полминуты, чтоб сообразить, чем мое знакомство с ее драгоценным шефом может закончиться, да и внешность моя небанальная сыграла на этом.

– Через двери нельзя, там охрана. Пойдем, я покажу, как выйти, достала ты меня уже.

Неприметная дверь, узкий коридор, еще одна – на лестницу.

– Спустишься на два этажа, там пройдешь через офис и выйдешь на другой стороне здания.

– Дай бог тебе хорошего мужика, но Тихон не про тебя, уж извини. Его мозг ты этими сиськами не трахнешь.

Не стала ждать ответа, прошла по указанному маршруту, свежий воздух взбодрил, накинула капюшон, устала я сегодня от визитов к мужчинам. Нащупала в кармане блистер с таблетками, выдавила одну, проглотила.

Пошла на остановку, домой, конечно, ехать опасно, у Виолетты брачный сезон, так что выбирать не приходится. Возьму у соседей телефон, позвоню Виссариону, может быть, у него что получилось с документами.