Курьерские историйки

Девушка взяла его за руку, и он доверчиво пошёл с ней, продолжая размазывать слёзы, которые так и не прекратились. Тогда я даже затормозила свою курьерскую беготню и, разрушая весь свой график, пошла за ними, потому что хотела посмотреть, что будет. Они спустились в метро, девушка подвела потеряшку к контролёрам перед турникетами, начала им объяснять, они сразу, видимо, поняли, начали куда-то звонить, потом девушку с мальчишкой повели в станционный пункт полиции, но девушку не отпустили, потому что ведь надо было записать показания с её слов.

Я тогда точно поняла, что потеряшке обязательно найдут маму ли, папу ли и передадут, что всё будет в порядке. А девушка, скорее всего, опоздала туда, куда ей было надо, капитально, но я уверена, что она как раз была тем человеком, который никогда не пройдёт мимо того, кому плохо, кто попал в беду, даже если ей от этого будет только хуже. И ещё я поняла тот настоящий, глубинный смысл фразы дорогого нашего Фёдора Михалыча «Красота спасёт мир», которую лепит каждый везде и всюду не вдаваясь в её истинную суть, а лепит лишь как красочный ярлык на свой забор. Я поняла, что Фёдор Михалыч сказал это не о внешней красоте чего угодно, не визуальной красоте, а о той внутренней красоте души, то есть, красоте ДОБРОТЫ, которая есть далеко не в каждом, которую даже и не каждый намерен в себе доискиваться, и которую Фёдор Михалыч вложил в душу самого, наверное, потрясающего своего персонажа – князя Мышкина Льва Николаевича, да и случайно ли дал ему автор такое имя-отчество? Я без всяких доказательств почти уверена, что – нет, не случайно, что это глубинная связь главного героя романа и почитаемого ещё при жизни величайшего из великих писателей – Льва Николаевича. Так что я точно знаю теперь, что сказать «Красота спасёт мир» и «Доброта спасёт мир» это совершенно одно и тоже, только идти по этому пути придётся очень долго…

            АПТЕЧНЫЙ ДУЭТ

Я, как всегда, вовсю курьерила и по пути забежала в аптеку. Именно там мы с этой тётенькой спонтанно начали глубокомысленный разговор, разумеется, о лекарствах и продолжали его, уже выйдя на улицу. А через несколько коротких минут вдруг, незаметно для нас самих, оказалось, что мы стоим у аптечного палисадника и вовсю голосим прекраснейшую арию Неморино, не замечая испуганных прохожих и их шавок, кидающихся на нас с оглушающим лаем…Боже мой, как, по какой немыслимой загогулине можно было вырулить с лекарств на Доницетти, как????? На «Любовный напиток» и обалденную арию (или романс – не суть важно!) Неморино, как???? Может быть, связующим звеном стало слово «напиток»? Может, диклофенак, или дротаверин, или ещё что-то, оооооочень отдалённо выводящее на имя Неморино или Доницетти? Или же аптечные колёса с названиями немозол, а то и немотал, которые могли вывести нас на имя Неморино? Очень даже может быть, но как-то немыслимо оказалось, что мы и думать уже забыли о лекарствах, оказалось, что обе мы сходим с ума от романса Неморино из «Любовного напитка», буквально млеем и таем от наслаждения этой арией.

И вот мы стояли у аптечного палисада и голосили, и плевать нам было и на мрачных прохожих, шарахающихся от нас в стороны, и на сыплющуюся с неба морось, на безнадёжную, чёртову эту весеннюю непогодь, на карликовых злобных шавок (большие собаки, слыша и видя нас, вели себя спокойно и аристократически невозмутимо), которые пронзительно и противно тявкали на нас, подскакивая почти вплотную – мы ни на что не реагировали, потому что нас застигло невесть с чего свалившееся откуда-то восхищение любимой арией, потому что в эту весеннюю хмарь и серость нас объяло благодаря аптечным, ласкающим слух названиям зелий и снадобий, чудо чудеснейшее: романс Неморино.

Тётеньку звали Лера, вокалу она нигде не училась, и когда она начала арию, я изумилась до полной крайности, смогла лишь пролепетать: «Но ведь это же мужская теноровая партия…», на что Лера ответила, что она поёт и женские, и мужские партии. Где поёт? Да везде! Когда готовит обеды-ужины, когда моет окна и полы, когда гуляет с внуком в коляске, просто поёт и всё, с раннего детства, с тех пор, как себя помнит, поёт всё, что ей нравится, и ни учёба её, ни работа никогда в жизни не были связаны с пением, потому что правы были все родные, когда говорили ей в юности, что петь-то она может и в застольях, а профессию надо получить такую, чтобы деньги зарабатывать, вот, например, бухгалтер, а что? Никогда без работы и без денег не останешься, и юная в то время Лера согласилась: ведь взрослые лучше знают, что для неё лучше…А петь…так ведь и правда, петь-то она может где угодно и когда угодно, кроме работы, а так, чтобы одному лишь пению и только ему отдать всю свою жизнь, это не для неё, потому что там, в том мире, где поют по-настоящему, нужен талант – она была в этом уверена, а у неё – лишь хиленькие способности на тонких, подгибающихся ножках.

У Леры оказался голос нежнейшего серебряного колокольчика и безупречный слух, тут даже полный лох в вокале, каковым являюсь я, услышал бы это. Моё же пение подобно, наверное, крику вымершего миллионы лет назад древнего птеродактиля, хотя я птеродактилей и не застала, но полагаю, что скрипел он голосом именно так, как я. Но я уверена, что ведь и птеродактилю тоже иногда оооооочень хотелось петь, как и мне, ведь не только же соловью трелями исходить, да и виноват, что ли, птеродактиль в том, что родился не соловьём? А петь-то любой живой твари порой очень хочется…Я тогда не смогла сопротивляться неодолимому желанию, когда Лера начала романс Неморино, и осторожненько, как ступая на тонкий лёд, вступила с Лерой дуэтом, разумеется, со словами «ля-ля-ля», потому что ни она, ни я итальянского не знали. И Лера не только не возразила, но восприняла мой скрипучий крик как знак благодарности за понимание. Боже, как мы голосили! Боже, как же нам было хорошо!

А когда мы плавно закруглили наше «ля-ля-ля» взамен прекрасного итальянского, мы пару мгновений изумлённо молчали, глядя друг на дружку, а потом одновременно так расхохотались, как хохочут только в глупом детстве от глупых смешинок. И мы сквозь смех попытались вспомнить, как, какими зигзагами и кренделями мы умудрились от аптечных лекарств доскакать до Доницетти, до обожаемой арии Неморино, но – так и не поняли, а настроение почему-то сделалось такое же чудесное, как сама ария.

Не сошлись мы потом лишь в одном: я недосягаемо превыше всех в этой завораживающей арии ставила Марио Ланца, превыше самых именитых Карузо, Лемешева, Паваротти, других прославленных теноров – не знаю почему, но только Марио Ланца был для меня лично единственным и недосягаемым Неморино. Новая же моя знакомая, Лера, обожала Неморино больше всего в исполнении Сергея Яковлевича Лемешева, именно так она его и назвала – полным звучным именем. Тут не о чем было спорить.

Тогда, слушая Леру, я подумала, до чего же невыносимо жаль, что не нашлось рядом с ней ни одного человека, который бы сказал ей, что вот это и есть её путь в жизни, что на нём будет много отчаяний и падений, но ведь только из глубокой пропасти самого чёрного отчаяния будет взлёт, самый небесный, самый божественный. И сейчас стареющая уже Лера, по крайней мере, с её слов, не сожалела ни о чём, она просто пела везде и всегда, а уж при застольях-то…Только я так и не поверила ей в том, что она ни о чём не сожалеет, не поверила и всё тут.

…С неба сыпался противный, мелочный дождик, холодный ветер забирался за воротник, прохожие обходили нас, как обходят бродячих собак, а мы…мы пели, громко, ничего и никого не замечая, и, боже-ж ты мое как же нам было хорошо, как тепло и солнечно!

П О Д В И Г

Когда я спустилась на платформу станции метро, то первое же, что сразу предстало моим глазам, была странная взбаламученная чем-то кучка людей на краю платформы, что-то кричавших кому-то на рельсовых путях, размахивавших руками, вообще ведущих себя именно непонятно. Конечно, я не могла пройти мимо и подошла – и увидела…

Зачем эта дура-кошка притащила своего новорожденного котёнка, у которого ещё и шёрстка-то едва-едва проклюнулась, на рельсы метро? Станция была наземная, открытая всем ветрам и проникнуть на рельсовые пути любому живому существу не составляло вообще никакого труда. Вот эта дура и проникла зачем-то, и положила крошечное новорожденное своё существо прямо на рельсину…Может, кошка была совсем ещё юная и ни черта не соображала, что делает, она же не могла понимать, что по этим вот самым рельсам прокатываются поезда метро, и своё новорожденное дитя она положила прямо на верную смерть…Никаких других котят видно не было. Кошка металась по всему крутому склону, спускавшемуся к путям, ужасно орала, но котёнка почему-то не хватала и не уносила, совсем, видно, дура! На краю платформы столпилась кучка народа, все голосили, кричали этой мохнатой идиотке: «Да хватай его скорей! Уноси, дура, быстрей!» Но кошка всё металась и металась, и ничего не делала. Уже было видно с края платформы, как от соседней, недалёкой станции отошёл поезд метро и вот-вот через пару минут подойдёт сюда. Почему-то невозможно, немыслимо было даже представить, что вот прогромыхает поезд и под его страшными колёсами от едва родившегося живого существа останется лишь крохотная кровавая кучка, почему-то это было очень страшно понимать…

Девчонка лет шестнадцати в ярком плаще вдруг под крики и причитания в мгновение ока спрыгнула на рельсы, в долю секунды пихнула котёнка за пазуху плаща и, встав на рельсину, вытянула вверх руки, а поезд уже вовсю приближался, громко гудел и гудел на девчонку на рельсах, смертью пахнуло так явственно, так отчётливо, и какой-то парень на краю перрона схватил девчонку за её вытянутые вверх руки, одним мощным рывком поставил на платформу и крепко-крепко прижал к себе, даже не думая о том, что за пазухой яркого плаща спасительницы дышит крошечный живой, спасённый комочек, который теперь уже нельзя раздавить. И тут прогромыхал поезд, останавливаясь у платформы.

Девчонка даже не дрожала, она очень крупно тряслась, но парень держал её крепко, что-то тихо говорил, видно, успокаивал. Долго ли они так стояли или нет, но пропускали поезд за поездом, пока девчонка не перестала трястись, и тогда они заглянули за пазуху плаща и посмотрели на котёнка: оказывается, он был ещё слепой, едва поросший мягкой шкуркой, он не плакал, не издавал ни звука, но он дышал, он жил, а кошка больше так и не появилась.

А потом они уехали все вместе: девчонка, парень, выдернувший её с рельсов, и новорожденный спасённый котёнок. Куда уехали? Это уже совсем неважно, а я ещё долго не могла запихнуть увиденную сцену вглубь сознания, она много дней потом стояла у меня перед глазами, хотя всё происшедшее заняло не больше 5 минут, но ведь я впервые в жизни увидела настоящий ПОДВИГ, когда человек, рискуя собственной жизнью, спасет другую жизнь, пусть это и жизнь всего лишь новорожденного котёнка.

            МОЙ ВУДСТОК НА МАЯКОВКЕ

Я услышала её сразу как вышла из метро на Маяковке, услышала и замерла как осенняя муха: Эми Уайнхаус, давно почившая от наркоты и алкоголя? Здесь?? По-русски??? Нет, нет, ошибочка вышла, это не Эми, это скорее Дженис Джоплин, да-да, Дженис, голосящая на чистом русском в доморощенный микрофон на всю Маяковку, аккомпанируя себе на раздолбанной шестиструнке. Так вот оказывается в кого десятилетия спустя влетела душа такой же отъявленной, как позже Эми, наркоманки и алкоголички, от этого же самого и испустившей дух вот уж больше 50 лет назад, не дотянувшей даже до 30 лет…Однако три октавы брала девочка Дженис… Господи мой Господи! Ну, почему ты так часто вкладываешь, вселяешь бесценный дар в тех, кто без тормозов разменивает его на наркоту и бухло?? ПО-ЧЕ-МУ???…Неважно, что слова песен были мелкими что у Эми, что у Дженис, как вот теперь у этой девочки, голосившей на Маяковке, но боже-ж ты мое – ГОЛОС!

Я стояла закрыв глаза, подпирая спиной Зал Чайковского и омерзительно намертво забыв о своих курьерских обязанностях, потому что меня объял девчоночий голос, от которого из давно похороненных глубин памяти ломанулось огромное цунами воспоминаний, и беспорядочные, несвязные мысли неслись, как всё сметающий солнечный ветер. И…меня здесь не было…ни здесь ни сейчас…я была там и тогда: в 69-м году на одной из запруженных разнокалиберной хипнёй дорог, ведущих в Вудсток, когда сквозь движущиеся толпы не могла проехать ни одна тачка, и все они мёртвыми и брошенными стояли на обочинах. И как же мне было хорошо в той густой толпище отверженных и демонстративно, напоказ отвергающих всё и всех в так называемом благопристойном обществе, которое тогда снисходительно принимало чёрную жуть кошмарной войны, мне было так хорошо там и тогда, как будто все эти парни и девчонки были моими давними и самыми верными друзьями. Не имело никакого значения, что в реальной своей жизни я была тогда, в 69-м году желторотым сосунком, что я была вообще не ТАМ, а ЗДЕСЬ, на другой половине шарика – не имело сейчас значения, потому что именно сейчас этот визжащий, скрипучий голос Дженис Джоплин, голосящей по-русски, без всякой машины времени унёс меня на 5 десятилетий назад туда, в легендарный Вудсток 69-го, о котором я узнала-то лишь по документальным фильмам и многочисленным статьям спустя десятилетия, когда я стала отроковицей, а Вудсток уже ушёл в историю – историю рока. Я так никогда и не смогла понять, почему именно тот рок-фестиваль (хотя были и другие) как мощная чёрная дыра затягивает меня в себя. Но я и не хочу искать этому объяснения и всё пересматриваю и пересматриваю длиннющий документальный фильм о том Вудстоке, и каждый раз я чувствую себя ТАМ.