Сезон долгов

Глава 8

Раз в неделю Муру Веневскую отпускали в деревню для встречи с законным мужем, отбывавшим в соседней деревне срок своей ссылки.

После очередного свидания Мура вернулась очень довольная и, отозвав Асю в сторону, прошептала:

– Я посоветовалась с Андреем о твоем деле (законного супруга Мура всегда называла только по имени, избегая таких слов, как «муж», «мой благоверный» и прочее). Ему в голову пришел великолепный план! Он попытается договориться с китайцами.

Речь шла о китайских купцах, караван которых появлялся время от времени в Нерчинском уезде.

Появление китайцев было большим событием не только для заключенных, но и для тюремного начальства. Некоторые продукты, особенно рис, чай и сахар, у китайцев можно было приобрести чрезвычайно дешево. Расценки китайцев очень нравились каторжанкам, получавшим из казны на добавочное питание всего четыре рубля двадцать копеек в месяц. На эти деньги дважды в месяц можно было заказать через начальника тюрьмы какую-то еду и необходимые мелочи. Политические, получавшие денежную помощь от близких, не ограничивали свой заказ четырьмя рублями, но в лавках у местных купцов, например у тюремного поставщика Коренева в Нерчинском заводе, была такая дороговизна, что питание все равно оставалось скудным. Однако, если к дню заказа, или как говорили на каторге «выписки», подгадывали китайские купцы со своим караваном, начальник тюрьмы брал продукты у них и для заключенных наступал короткий период изобилия.

Поговаривали, что китайские караванщики кроме торговли оказывают населению Нерчинского уезда еще ряд услуг – не брезгуют доставкой контрабанды, наркотических препаратов или нелегальной литературы, смотря по спросу; переводят желающих через границу, скупают золотой песок, намытый на тайных приисках...

Андрей был уверен, что они легко возьмутся перевести через границу женщину без документов, если только сумма вознаграждения за труды покажется им достаточной.

– Поначалу мне твоя идея с побегом показалась совершенно нелепой и даже дикой, а теперь она день ото дня приобретает все более реальные очертания, – говорила Мура Асе. – Андрей сумеет договориться с купцами.

– Да, но деньги... Они ведь не возьмутся за это дело бесплатно. Я не знаю, где мне достать нужную сумму, – с отчаянием ответила Ася. – Может быть, написать в Москву моей подруге, чтобы выслала денег? Она обещала помочь мне в случае нужды...

– Это не та ли особа, что провожала тебя на этап, кидая через голову солдат апельсины?

– Да. Это Ксюша, моя подруга еще по пансиону.

– Ты говорила, что на суде она «забыла» о важных деталях, способных поколебать общую уверенность в твоей вине? Такие вещи спроста не бывают.

– Мы все тогда так растерялись, что говорили совсем не то и не так и забывали о важном, – Ася попыталась оправдать Ксению, почувствовав, что Мура ее в чем-то заподозрила.

– Ты-то, конечно же, растерялась. А этой твоей Ксюше с чего теряться? – отрезала Мура. – Не похожа она на впечатлительную девицу. Наверняка в ее рассеянности был умысел.

– Но ведь она пришла меня проводить! – снова возразила Ася.

– Совесть успокоить хотела или праздное любопытство потешить. Не пиши ей, не надо. Не унижайся. К тому же, пока твое письмо дойдет до Москвы, пока эта самая Ксюша разберется, какую просьбу ты иносказательным языком излагаешь между строк (не писать же открыто, что готовишься к побегу и поэтому нуждаешься в деньгах, начальник тюрьмы перехватит...), пока ее подачка дойдет к нам в Нерчинск, немало воды утечет. Мне и Саше Измаилович присылают как минимум по пятьдесят рублей, а порой и больше. Другие девочки тоже получают кое-какие деньги, мы все скинемся и соберем нужную сумму.

Нужную сумму собирали в течение трех недель – на удачу Аси сокамерницы как раз получили несколько денежных переводов. Правда, не все были рады остаться без денег, оплачивая свободу Покотиловой.

Биценко, не в силах сдерживаться, несколько дней злобно бубнила о том, что это просто бессовестно – таким образом распоряжаться деньгами, которые поддерживают всю камеру и тех из товарищей, кто не имеет должной помощи из дома (полученные по переводам деньги, как правило, поступали в общую кассу заключенных). А теперь, ради побега уголовницы, человека, собственно говоря, чуждого их борьбе, вся камерная коммуна должна целый месяц существовать на голодном пайке...

Только авторитет Марии Спиридоновой помог заткнуть Биценко рот.

С китайскими караванщиками Андрею легко удалось договориться – они не брезговали никакими услугами, даже заведомо противозаконными, и не слишком дорожились при этом.

Оставался один сложный вопрос – как выбраться за ворота тюрьмы вдень прихода каравана. Вся камера обдумывала и обсуждала эту проблему, причем предлагались самые невероятные и фантастические прожекты – подкупить одну из надзирательниц, чтобы она пришла мыться в тюремную баню с взрослой дочерью, под видом которой выйдет из тюрьмы Покотилова (а девушку потом мать уж как-нибудь исхитрится забрать...); одеть Асю в одежду Веневской, которая якобы отправится на разрешенную встречу с мужем (но куда Асе деть пальцы, которые у Веневской отсутствовали, их ведь не замаскируешь?); попытаться вывезти Покотилову в бочке для капусты (пустые бочки должны доставить из тюрьмы в деревню для пополнения запасов) или каким-нибудь образом замаскировать худенькую Асю между колес под возом, на котором бочки повезут...

– Но как Покотиловой зацепиться там, под дном телеги, чтобы не выпасть под колеса? – недоумевала Измаилович. – Вы сами-то хоть раз пробовали проехаться в бричке между колес? Если Анастасия не сумеет удержаться, свалится на дорогу и тяжелая повозка переедет ее в воротах тюрьмы, планы побега придется оставить навсегда.

– Девочки, ну что вы мудрите? – вмешалась в дискуссию старая эсерка Марья Васильевна Окушко. – Дочки, бочки, брички... Все очень просто – нужно перелезть через тюремную ограду. Вот и всех дел...

– Ничего себе – всех дел! – воскликнула Мура. – Ограда высокая, а Покотилова не ярмарочный прыгун, чтобы легко через нее перескочить.

– Да разве ограда так уж высока? Тоже мне, высота! Жалкая стеночка. И вы ее считаете серьезной преградой? Вот у меня был случай...

И Марья Васильевна поведала, как пыталась бежать из Литовского замка в Петербурге. Ей с сокамерницей удалось вылезти на крышу здания, откуда они по веревке, сплетенной из простыней, намеревались спуститься вниз, в переулок, за стены тюрьмы. Однако беглянки не учли, что в Петербурге стояло время белых ночей, видно было как днем, и часовой арестанток заметил. Торопясь, несмотря ни на что, спуститься, Марья Васильевна нечаянно сорвалась с простыней и полетела вниз...

– И вы упали? – с ужасом переспросила Езерская.

– Ну и что? – передернула плечами Окушко. – Да, упала, но не так уж и сильно разбилась. А если бы не упала, так, может быть, и спаслась бы. В Питере затеряться – плевое дело.

– Но здесь-то не Питер! – хмыкнула Биценко.

– Вы, мадам Биценко, всегда полны скептицизма.

Окушко скорчила гримасу, удачно передразнив вечно недовольное выражение лица Биценко, и продолжила:

– Да, здесь не Питер, но между прочим, и тут найдутся свои плюсы. Часовые стену тюрьмы практически не охраняют, конвойная команда по ночам дрыхнет, пребывая в уверенности, что ни одна женщина не решится на побег. А стена, повторяю, не высока. Нужно всего лишь перелезть через нее, и вот она – свобода.

– Но как Настя сможет перелезть через стену, которая выше ее собственного роста? – спросила Мура.

– Ерунда, – оживленно заговорила Окушко, радуясь, что ей удалось завладеть всеобщим вниманием, которым ее обычно не баловали. – Почему бы и ей не воспользоваться веревкой из простыни? Закрепить веревку наверху и, упираясь ногами в камни кладки, по веревке подняться на эту чертову стену – раз плюнуть.

– Но как же мне закрепить веревку наверху, если я сама буду внизу? – спросила Ася.

– Девочки, я все-таки поражаюсь, до чего вы все неприспособленные, – вздохнула Окушко. – Ладно еще Покотилова, избалованная кисейная барышня из пансиона, ну а вы-то, революционэрки! Идете в террор, не имея примитивных навыков и житейской сметки. Нам нужен всего-навсего большой гвоздь (не буду напоминать, что уголовницы как раз ремонтируют пристройку к домику начальника тюрьмы и гвоздочки у них найдутся!) Из гвоздя делаем крюк, привязываем его к веревке и все. Снизу кидаем наше устройство на стену, пока гвоздь не зацепится попрочнее – и путь для побега открыт.

– А если оборвется? – спросила Мура.

– Если да кабы, – передразнила ее Окушко. – Ну упадет ваша Покотилова с высоты человеческого роста вниз, это не смертельно. Зато всего пара-тройка шагов по отвесной стене – и свобода!

Через пять дней, когда должен был появиться караван китайских купцов, подготовка к побегу была полностью завершена.

Из новой льняной простыни была сплетена прочная веревка, из самого большого гвоздя сделан надежный крюк. Мура, побывав у Андрея в деревне, передала ему собранные для оплаты услуг китайцев деньги.

В вечер перед побегом Ася должна была укрыться в отдельно стоявшей на задворках тюремного двора кухне, а на ее койку в камере уложат «куклу» из тряпок, укрытую одеялом. До утренней поверки никто не хватится, да и поверку в шесть утра надзиратели скорее всего проведут как обычно формально, кое-как, считая спящих женщин издали. Так что даже в самом худшем случае у Аси должно быть как минимум часов восемь времени, прежде чем тюремное начальство забьет тревогу.

И этим временем нужно распорядиться с толком. Ася ночью дойдет до ближней деревни в трех верстах от тюрьмы, там ее встретит и укроет Андрей, а на рассвете китайские купцы, проходя с караваном через деревню, увезут с собой...

Накануне побега для Аси по всей камере собирали наиболее приличные вещи, чтобы, добравшись до цивилизованных мест, она не походила на беглую арестантку или бродяжку. Женщины наперебой предлагали кто блузку, кто платье, кто новый платок или хорошие ботинки на устойчивых каблуках. В результате Ася оказалась одета не просто прилично, но даже красиво и не без некоторой элегантности. Много вещей брать с собой было невозможно, они мешали бы при побеге, но «вольный» наряд и две смены белья ей уложили в заплечный мешок, чтобы, перебравшись через тюремную ограду, она сразу смогла переодеться.

Мура давала Анастасии последние указания:

– Китайцы провезут тебя по Маньчжурии и в безопасном месте высадят у железной дороги. Доберись до станции Куанченцзы, там найдешь железнодорожного инженера Нахманберга. Это – наш человек, и он будет предупрежден о твоем появлении. Нахманберг раздобудет для тебя настоящие документы и поможет добраться до Харбина, где много русских. Устроишься там служить в какую-нибудь контору или магазин наших соотечественников, заработаешь денег на билет за границу. Можно сесть на судно, уходящее в Америку...

– Нет, Мурочка, за границу я не поеду. Я вернусь в Москву и постараюсь добиться пересмотра моего дела.

– А ты не боишься ходить по одним улицам с людьми, уже однажды отправившими тебя на каторгу? Это очень опасно! Тебя легко могут узнать и пустить по новому этапу задолго до того, как ты успеешь хоть что-нибудь предпринять.

– Я больше ничего не боюсь, Мура. Постараюсь быть осторожной, возвращаться на каторгу мне не хочется. Но я должна во всем разобраться и доказать, что не была виновата в смерти Никиты.

– Ну что ж, рискни. В таком случае я дам тебе адрес одного человека в Москве. Запомни. Нет, не записывай, а просто запомни: Третий Зачатьевский переулок, на Остоженке, возле монастыря. Отсчитаешь пять домов от угла Третьего Зачатьевского и Коробейникова переулков, там в глубине сада стоит особнячок с зеленой крышей и высоким крылечком... Окна его выходят на монастырскую стену. Спросишь Дмитрия Степановича Колычева. Он профессиональный юрист и поможет тебе. Повтори имя!

– Дмитрий Степанович Колычев. А чем этот юрист занимается?

– Год назад был следователем в Московском окружном суде.

– Следователем? Он же сразу сдаст меня в полицию!

– Насколько я его знаю, не сдаст. Ты только расскажи ему все как есть. Он обожает помогать несчастным людям.

Мура усмехнулась. Ася поняла, что она говорит о том человеке в кителе судебного ведомства, который навещал ее в бутырской тюремной больнице. Мура тогда сказала Асе, что это ее «отвергнутая судьба». Асе показалось тогда, что Мура его любит... Позже Веневская в разговоре созналась, что он был тяжело ранен, причем стреляла в него сама Мура. Просто вынуждена была выстрелить, чтобы не помешал скрыться от полиции после совершенного ей политического убийства. Вот такая любовь... Захочет ли он теперь принять подругу женщины, не просто отвергнувшей его, но и пытавшейся убить? А Мура тем временем продолжала:

– Ну, давай обнимемся на дорожку, мадам Монте-Кристо. Пусть Бог тебя хранит, дорогая. К сожалению, я не могу, как аббат Фариа, завещать тебе несметные сокровища. Очень жаль, но чего нет, того нет.

– Мура, ты сделала намного больше, чем аббат Фариа. Скажи, а почему ты мне всегда помогала? Мы ведь такие разные с тобой. Почему ты так добра ко мне?

– Если честно, не знаю, – пожала плечами Веневская. – Но кое-какие мотивы у меня для этого, пожалуй, все же найдутся. Во-первых, ты мне просто симпатична, а во-вторых, наверное, иногда нужно бескорыстно совершать хоть какие-то добрые дела, чтобы они уравновешивали сделанное нами зло.

– Но может быть, тебе нужно еще и перестать делать зло, раз уж ты об этом задумалась?

– Настенька, разве в нашей стране можно прожить, оставаясь в стороне от зла? Но не будем философствовать. Ты рано или поздно сама это поймешь! Я уверена, что ты еще сама придешь к идее политического террора. Ты еще будешь с нами!

– Нет. Прости, но я никогда не буду с вами. Я не хочу никого убивать.

– Ладно, девочки, сейчас не время для дискуссий! – прервала их Мария Спиридонова. – Пойдемте, Покотилова, нам пора. Мешок с вещами спрячьте под бушлатом. А ботинки наденьте на ноги здесь, в камере, иначе мешок слишком раздуется и будет очень заметно, что вы что-то прячете. Веревку намотайте на себя вокруг талии. Вот так, пополнели немного, вам даже идет.

За ужином для политических на тюремную кухню отправились три каторжанки, а вернулись с бачком каши и буханками хлеба в камеру только две. Ася спряталась в темном углу кухни среди огромных тюремных чанов. Решеток на окнах кухни не было. Ночью, когда Мальцевская тюрьма погрузится в сон, вылезти во двор и добежать до ограды не составит труда...

«Я ничего не боюсь, – повторяла Ася, скорчившись за чаном, в котором обычно кипятили белье. – Ничего-ничего не боюсь. Я сумею отсюда вырваться. Все будет хорошо. Господи, помоги!»

После полуночи на узкой тропинке, ведшей в обход проезжей дороги из низины, в которой располагалась тюрьма, показалась женская фигурка. Она шла очень быстро, почти бежала. Горы, именовавшиеся в этих местах сопками, тянулись вокруг сплошной волнистой цепью, хорошо различимой на фоне окрашенного лунным светом неба, поражая сходством с огромными морскими волнами, внезапно застывшими по приказу некоего чародея.

Асе нужно было обогнуть мрачную черную гору с высоким крестом, прозванную каторжанками «Вечный покой». За ней начиналась дорога, ведущая к воле.

Женщина, проведшая полгода в тюрьме, задыхалась от непривычно быстрой ходьбы, сбивала каблуки об острые камни, торчавшие под ногами, цеплялась юбкой за какие-то сучья, неразличимые в темноте. Она уже обогнула гору и вышла на луг, поросший травами и полевыми цветами, когда вдруг споткнулась и упала. Перед ее лицом качались на стеблях дикие пионы, называемые в этих местах «марьины коренья».

«Нужно встать, – говорила себе Ася, – нужно идти. Я должна скорее добежать до деревни и спрятаться у Андрея!»

Но сил подняться не было, и от забытого острого запаха летних трав и цветов кружилась голова...

Глава 9

Дмитрий Степанович Колычев, в прошлом – судебный следователь, а ныне – присяжный поверенный, глава адвокатской конторы «Князь Рахманов и Колычев», в одиночестве ужинал у себя дома.

Особнячок в Третьем Зачатьевском переулке, который он когда-то взял в аренду, перебравшись по службе в Москву, был теперь его собственностью. Полгода назад, за смертью хозяйки, наследники выставили дом на продажу, и Колычеву удалось выкупить свое жилье у новых владельцев за невысокую иену.

Дмитрий поначалу собирался пригласить хорошего архитектора и перестроить старый дом, отделав его в стиле «модерн», но потом закрутился с делами и махнул на свои прожекты рукой. Поэтому жилище молодого холостяка представляло собой не элегантную «гарсоньерку», достойную модного адвоката, а вполне старосветский домик с низкими потолками, теплыми печками, пузатыми комодами, салфеточками, вышитыми руками покойной хозяйки, фикусами и геранью...

Колычев привык к этой обстановке, чувствовал себя здесь вечерами словно у бабушки в гостях – спокойно и уютно, особенно после деловой суеты своей адвокатской конторы, и постепенно приходил к мысли, что ему, как закоренелому холостяку, не к лицу отказываться от своих привычек ради модной мишуры.

Прислуживала в доме молодая супружеская пара, вывезенная Колычевым из провинции – Василий и Дуняша. Вася поступил в услужение к Дмитрию Степановичу еще в те времена, когда Колычев, юный неоперившийся юрист, совсем недавно окончивший курс в университете, оказался в уездном городке на Волге и делал первые робкие шаги в своей карьере.

Неотесанный деревенский Васька плохо соответствовал образу вышколенного лакея из дворянского дома, но зато относился к своему делу с душой и старанием. Когда он вздумал жениться на Евдокии, служившей горничной в гостинице, и попросил хозяина о месте для будущей жены, Колычев не отказал, приняв в дом и Дуняшу. С тех пор слуги успели так привязаться к своему хозяину, что считали его почти родным и позволяли себе порой излишнюю фамильярность. Дуняша, наведываясь в молочную лавку, бывало говорила молочнице, с которой была дружна:

– Наш-то, Дмитрий Степанович, большой умственности человек, а ходить за ним надо, как за малым дитем... Он сам-то у нас по юридической части, так о житейском подумать некогда, во все нам с Васей вникать приходится. Вчера Василий мой недоглядел, так барин из дому без галош ушел и без зонтика, а ведь осень на дворе, дождливо... Ну, известное дело, промок барин и ноги все как есть вымочил, теперь вот кашлять принялся. Я сегодня молока у вас побольше возьму, будем Дмитрия Степановича на ночь отпаивать горяченьким. Холостяк ведь, позаботиться некому... Вот судьба у человека – умный, непьющий, знатного рода, должность по юридической части имеет, собой красавец, а с женщинами не везет... Хоть бы вы, Прасковья Петровна, какую-нибудь невесту нашему барину приискали, вы, поди, всех невест тут в округе знаете... А уж жених какой – чистое золото. Да, и сметаны мне еще фунт отпустите, Дмитрий Степанович наш очень оладушки со сметанкой уважает.

Вернувшись поздно вечером домой из конторы, Колычев к своему удивлению не нашел слуг – ни Василия, ни Дуси. И только обнаружив на столе под салфетками заботливо приготовленный ужин, он вспомнил, что Дуняша накануне отпросилась вместе с мужем в гости – хозяйка молочной лавки выдавала замуж дочку, и по этому поводу в ее доме намечались широкие торжества.

«Следовало бы пойти в ресторан, – уныло думал Дмитрий, ковыряя остывшую котлету, – но как-то лень. Ей-богу, моя адвокатская практика стала забирать слишком много сил. Вечером невольно хочется как суслику забиться в теплую нору и не высовывать носа. А так ведь и одичать недолго...»

Из прихожей донеслось негромкое треньканье – кто-то осторожно крутил ручку дверного звонка. Нужно было пойти открыть двери – прислуги ведь дома не было. Дмитрий поднялся из-за стола, промокнул губы, кинул салфетку на скатерть и вышел в переднюю.

Звонок продолжал дребезжать. Колычев, щелкнув замком, распахнул двери. На крыльце стояла скромно одетая барышня. С полей ее маленькой темной шляпки капала дождевая вода, нещадно мочившая выбившиеся пряди волос.

– Господин Колычев? – неуверенно спросила незнакомка.

– К вашим услугам, – ответил Дмитрий. – Чем могу служить?

– Меня прислала к вам Мура Веневская, – ответила девушка. – Надеюсь, вы такую помните?

Ее ответ показался Колычеву нахальным, и он сухо ответил:

– Простите, мадемуазель, но я не брал на себя обязательства принимать знакомых госпожи Веневской.

В глазах незнакомки мелькнуло что-то похожее на отчаяние.

– Я так и знала, что вы не захотите со мной говорить, – горько выдохнула она и пошла по засыпанной листвой дорожке прочь. Ее худенькая фигурка была такой неприкаянной, что Дмитрию стало совестно – вот, взял и выгнал человека под дождь, даже не узнав, какое дело эту девочку привело.

Заметив, что плечи незнакомки вздрагивают, а рукой в перчатке она смахивает со щеки слезы, Колычев спустился с крыльца и пошел следом за ней.

– Простите, мадемуазель, я не хотел вас обидеть. У вас какое-нибудь дело ко мне?

– Да. Послушайте, Дмитрий Степанович... Я... Я была под судом за преступление, которого не совершала, а потом бежала с Нерчинской каторги. И мне очень нужна помощь. Вы, конечно, вправе сдать меня полиции...

Колычев быстрым внимательным взглядом окинул сад, тающий в мокром осеннем сумраке, и улицу за оградой, освещенную матовым, как яичный желток, колпаком старого фонаря. Ничего настораживающего на глаза ему не попалось.

– Войдите, мадемуазель. Нам лучше поговорить в доме.

– Мадам, с вашего позволения. Я – вдова.

Колычев с удивлением взглянул на молоденькую посетительницу – она казалась такой юной, похожей на гимназистку... Надо же, сколько испытаний выпало на долю этой женщины – вдовство, суд, каторга, побег...

Он помог женщине снять мокрое от дождя пальтишко и проводил ее в гостиную. Незнакомка дрожала, то ли от волнения, то ли от холода. Дмитрий понял, что ей трудно говорить о своих бедах с незнакомым человеком, и решил дать ей возможность немного освоиться в чужом доме и взять себя в руки. А пока следовало постараться сделать обстановку возможно более непринужденной.

– Садитесь сюда, поближе к печке, вам нужно согреться. Я могу предложить вам чашечку чая, мадам? А еще лучше – давайте для начала поужинаем. Я как раз собирался ужинать и буду счастлив, если вы скрасите мое одиночество за столом. Правда, не могу сказать, что ужин горячий – я сегодня отпустил прислугу и мне приходится хозяйничать самому... Вот, Дуняша приготовила котлеты и телятину с хреном, но все уже давно остыло.

– Хотите, я вам все подогрею? – улыбнулась наконец незнакомка. – Где у вас кухня?

– О, мой ужин становится все более и более приятным! Пойдемте, прекрасная незнакомка, я провожу вас, – Колычев подхватил со стола два блюда и ногой открыл дверь. – Кстати, нам пора по-настоящему познакомиться. Меня, как вам уже известно, зовут Дмитрий Степанович Колычев. А как прикажете называть вас?

Незнакомка помолчала, а потом, решившись, тихо произнесла:

– Анастасия Павловна Покотилова.

Покотилова... Покотилова? Колычеву смутно припомнился какой-то громкий судебный процесс, о котором писали в газетах. Правда, Дмитрию было в то время совсем не до газет и не до чужих бед...

– Ну что ж, госпожа Покотилова, вперед на поиски сковородки!

Минут через двадцать Колычев и Анастасия Павловна уже сидели за столом и, весело болтая, поглощали все, что приготовила заботливая Дуняша. Впрочем, весело болтать пришлось в основном Дмитрию в ожидании, когда его посетительница хоть немного оттает и перестанет сжиматься в комок от страха. Он шутил, подкладывал гостье на тарелку мясо и пикули, а сам пытался припомнить хоть что-то об этой женщине. Покотилова... Громкая купеческая фамилия, текстильная фирма... Ах да, дело об убийстве купчихой Покотиловой своего мужа – вот о чем писали все московские газеты!

Стало быть, юная вдова попала на каторгу за убийство мужа, но совершила побег и теперь припожаловала в дом присяжного поверенного Колычева в надежде на его помощь. Интересный поворот событий!

– Ну что ж, Анастасия Павловна, вы, кажется, хотели о чем-то переговорить со мной. Теперь самое время для серьезной беседы. Давайте вернемся в гостиную, – предложил Дмитрий, когда ужин подошел к концу.

– Да, мне нужно поговорить о моем деле, – сказала Анастасия, усаживаясь в гостиной на диван. – Видите ли, полтора года назад убили моего мужа, причем убийца постарался сделать все, чтобы на каторгу за это преступление попала я. А я не убивала Никиту... Вернувшись в тот день домой, я нашла его умирающим на полу, в луже крови...

– Так-так, дорогая Анастасия Павловна, давайте-ка подробнее обо всех обстоятельствах дела. И прошу вас, будьте до конца откровенны – в некоторых случаях адвокату, как и врачу, говорят полную правду, без прикрас и поправок.