Сезон долгов

Глава 18

– Митя, ты сегодня так долго был в городе, – сказал Колычеву Феликс, когда все уже успокоились, суматоха в доме улеглась и приятели устроились на балконе пить кофе. – Я тут изнывал от тоски и волновался. И как оказалось, волновался не зря. Знаешь, сердце чуяло беду, и при этом даже нельзя было выехать из имения к тебе навстречу. Ведь у ворот торчат два остолопа! Хуже нет, чем эта несвобода. Впрочем, если бы я был волен в своих поступках, то, может быть, и сам порой с удовольствием побыл бы дома. Но только сам, по доброй воле. А так, когда я вынужден сидеть за оградой имения, как в загоне, и любоваться на фуражки поставленных у ворот часовых, на душе становится муторно... Я полдня гулял по парку и чувствую, что уже возненавидел каждый розовый куст и каждую магнолию у дорожки... А тебе удалось что-то сделать в городе? Недаром ведь на тебя напали?

– Удалось. И даже довольно много. Во-первых, завтра к тебе пожалует купец Ованесов с образцами товаров...

– Ну вот еще! На черта мне тут сдался купец Ованесов с его образцами?

– Пришлось сказать ему, что ты ввиду семейных обстоятельств жаждешь прикупить элегантный траур и только Ованесов может тебе в этом деле помочь. Он человек отзывчивый, согласился приехать сюда, в имение...

– Митя, ты сошел с ума? Я глубоко скорблю о Вере, но вовсе не собираюсь демонстративно облачаться в траур, чтобы привлечь к своей скорби всеобщее праздное любопытство.

– Однако, я тебя попрошу принять Ованесова со всей возможной любезностью, внимательно просмотреть все, что он тебе предложит, выбрать достаточное количество товара, чтобы господину купцу не было обидно за бессмысленно потраченное время, а в довершение всего пригласить его к обеду. И при этом блистать своим неотразимым обаянием, дабы Ованесов искренне к тебе расположился. Предупреждаю, любезность твоя должна быть по возможности искренней – купец человек неглупый и сразу поймет, если ты станешь просто кривляться перед ним.

– Понятно. Из тебя выйдет неплохой торговый агент. Теперь я буду подозревать, что на тебя напали конкуренты купца Ованесова, чтобы отомстить за престижный и выгодный заказ, перепавший в его руки, – улыбнулся наконец Феликс. – Ладно уж, будь по-твоему, приоденусь в товар из ованесовской лавки. Но только объясни, Бога ради, – для чего это все?

– Ованесов ехал в одном вагоне с твоей Верой и, по моим представлениям, является очень важным свидетелем. Нужно постараться его разговорить. Ты должен быть просто душкой и излучать дружелюбие. Так, теперь второе – в ночь перед убийством в сторону Ай-Шахраза вышла только одна шхуна – уже знакомое тебе судно контрабандистов, с которыми связан Заплатин.

– А, так значит это парни Заплатина пытались свести с тобой счеты за то, что ты пронюхал об их рейсе в Ай-Шахраз...

– Вовсе необязательно. Были ли у них на борту пассажиры или нет, никто не знает. Но все же не исключено, что были. Как и то, что Алексей мог добраться с ними до Ай-Шахраза. А если это так, возможно, он имеет отношение к убийству Веры. Допуская, конечно, что сия версия об убийце, выехавшем ночью из ваших мест, чтобы сесть в петербургский поезд в Ай-Шахразе, верна. У меня появились новые сведения, порождающие иную версию. Вот, ознакомься.

И Колычев вытащил из папки бумагу с показаниями Тесленко.

– У этого господина создалось впечатление, что некто в поезде преследовал с порочными намерениями молодых женщин. И твоя жена, оказав насильнику сопротивление и озлобив его, обрекла тем самым себя на гибель.

– Но, Митя, если в поезде орудовал психопат и убийство – дело его рук, тогда совершенно неважно, выехал ли Заплатин из города на судне контрабандистов или нет!

– Пока важно все, трудно отдать одной из версий полное предпочтение. К тому же, если в поезде орудовал психопат, значит, о нем должны были хоть что-то знать и проводники, и другие пассажиры. Такие вещи не обходятся без криков, шума борьбы, громкого женского плача, попыток жертв найти защиту у других людей или где-нибудь укрыться от преследователя... А об этом никто не рассказывал. Даже мадам Куропатова, в бдительности которой трудно усомниться, говорила лишь о том, что ее побеспокоили стуком в дверь и вопросом: «Вера, ты здесь?» А о преследованиях и истязаниях молодых женщин, попытках изнасилований и прочих кошмарных событиях почтенная дама даже не заикнулась, хотя, поверь, она бы не смолчала, узнай что-либо подобное...

– Но может быть, мадам что-то упустила, прячась в своем купе. Ведь некая девица выпрыгнула на глухом полустанке из поезда? Кто эта барышня в разорванной блузке, подобранная твоим Тесленко, и от кого она спасалась? – нервно спросил Феликс.

– Постараемся узнать. Во всяком случае, она из местных, если попросила подвезти ее в город, а не на крупную станцию железной дороги, чтобы ехать дальше.

– А может быть, она просто хотела укрыться в ближайшем городке, боясь, что по маршруту следования ее станут искать? Слушай, Митя, а этот купчик Ованесов, он, кажется, путешествовал с девицами? Может быть, он схлестнулся с одной из них? Человек он южный, горячая кровь в голову ударила, повздорил со своей подружкой, порвал ей блузку и все такое... Она от ужаса из поезда и скаканула на полустанке в объятия твоего Тесленко? А шума от Ованесова было много, никто уже и не прислушивался к тому, что творится в его купе – драка или гулянка.

– Вот поэтому я так и мечтаю о задушевной беседе с купцом Ованесовым, чтобы узнать у него какие-то подробности. Боюсь только, что он не будет полностью откровенен и не все захочет нам сообщить... Но тебе, брат, уж не взыщи, придется-таки раскошелиться и поддержать ованесовскую торговлю.

К вечеру над берегом моря неожиданно сгустился тяжелый мутный туман и на далеком маяке отвратительно, словно взбесившийся бык, завыла мощная сирена, призывая к причалу заблудившиеся рыбачьи баркасы, а с утра пошел, не переставая, нудный, мелкий, как водяная пыль, дождь.

Осень все-таки подкралась к морскому побережью.

– Не приедет твой Ованесов, – уныло сказал Колычеву Феликс, глядя сквозь мокрое оконное стекло в парк. – Дурак он что ли, тащиться сюда из города по такой погоде...

Но около одиннадцати часов к парадному крыльцу усадьбы подлетел щегольский экипаж с поднятым из-за дождя верхом. В экипаже среди коробок, свертков и тюков восседали господин Ованесов и его доверенный приказчик.

Это был не тот молодой угодливый брюнет с модными усиками, который обслуживал посетителей магазина, а солидный господин с пронзительным взглядом, заправлявший всеми торговыми делами фирмы Ованесова. Впрочем, усики у этого приказчика были ничуть не хуже...

Для начала князь Рахманов пригласил гостей в свой кабинет, где занялся детальным осмотром привезенного товара – нельзя же было допустить, чтобы у Ованесова создалось впечатление, что его заманили в усадьбу с непонятной целью, воспользовавшись торговлей как предлогом.

Неожиданно для самого себя, Феликс очень увлекся, рассматривая доставленные купцами вещи. Он с удовольствием отбирал себе новые сорочки, примерял черные траурные шляпы и галстуки, отложил по совету Ованесова отрез английской шерсти на костюм (адрес самого лучшего портного купец также обещал предоставить), соблазнился даже на покупку двух пар обуви и кожаного портфеля...

– Я, признаться, и не думал, что в этой дыре можно найти такие прекрасные вещи, – тихонько прошептал он Дмитрию, примеряя мягкую домашнюю куртку из бархата, – у господина Ованесова отменный вкус.

Покрутившись в куртке перед зеркалом, он спросил приказчика:

– Голубчик, а домашних туфель к этой куртке не найдется? Чтобы в одном стиле все было, а?

Завалив два дивана купленным барахлом, Феликс пригласил довольного сделкой купца к обеду.

– Тигран Георгиевич, будьте дорогим гостем, – проявлял радушие Феликс. – Позвольте представить вас моей матушке. Мы живем уединенно, но друзьям всегда рады!

Старая княгиня, похоже, не пришла в большой восторг, что за столом будут присутствовать люди иного круга, но как дама тонкого воспитания, виду не показала, была с Ованесовым вполне любезна и лишь позволила себе пораньше, не дожидаясь десерта, выйти из-за стола.

Глава 19

После того как пожилая дама удалилась, обстановка за столом сделалась более непринужденной и языки у мужчин развязались. Пить кофе компания перешла на любимый князем открытый балкон – море, даже укрытое пеленой дождя, было вполне впечатляющим видом, а натянутый над просторным балконом тент хорошо защищал не только от солнца, но и от дождевых струй.

Ованесов вновь, в который уже раз, выразил князю свои соболезнования, изложенные в проникновенной восточной манере. Феликс принял их со скорбным выражением лица и слезами, застывшими в глазах.

Колычев решил, что беседа приняла подходящий оборот, чтобы приступить к расспросам о происходившем в поезде.

– Тигран Георгиевич, вы были последним человеком, кто видел княгиню живой. Не откажите, постарайтесь припомнить все, что сможете, об этой поездке. Для князя каждое ваше слово будет иметь особый вес, – Дмитрий решил не петлять, а действовать сразу напрямик.

– Ах, если бы я знал, что ваша дорогая супруга, пусть упокоит Господь ее душу, путешествует вместе со мной в одном вагоне! Но я этого не знал и почти не видел княгиню в пути, она уединилась в своем купе. А я, признаться, после Харькова тоже перестал выходить, потому что черт нанес в наш вагон супругу здешнего земского начальника. Появление мадам Куропатовой было крайне неприятным сюрпризом. Видите ли, я не хотел говорить о некоторых вещах, но сейчас, после беседы с судебным следователем, правда все равно вылезла. И неприятный разговор со своей женой я уже имел, так что теперь скрывать нечего... Я возвращался из Петербурга не один. То есть, не в том смысле, что мы ехали вместе с Ашотом (Ованесов кивнул на своего молчаливого приказчика), мы всегда ездим в Петербург за товаром вместе, так надежнее... Но в этот раз с нами были барышни... Мои знакомые из Петербурга. Надеюсь, вы по-мужски меня понимаете? В столице мне приходится бывать часто, и я там очень скучал, пока не стал вхож в салон одной генеральши... Это совершенно замечательное место, очень веселое. Обращение там свободное, для своих, конечно, и всегда можно познакомиться с какой-нибудь барышней легкого нрава... Вы только не подумайте, это совсем не публичный дом, отнюдь, до такой низости я никогда не опущусь. Просто салон, довольно тонный, где принимают и развлекают благородных господ. Все очень прилично, никаких безобразий, но барышень там много на любой вкус. Развлекают гостей приятной беседой, музицируют, поют, представляют живые картины, в общем, весело. Ну и предложишь какой-нибудь из них досуг с тобой разделить, так отказом не обидят. В столице приезжему человеку одиноко, а в театр пойти, в ресторан или на гулянье с хорошенькой барышней приятнее, чем одному. Тем более, красавицы у генеральши такие, что всеобщее внимание привлекают, и завистливые взгляды со всех сторон ловишь... Лестно. А после ресторана можно и в отель, в свой номер ее на бокал шампанского пригласить...

Ованесов мечтательно вздохнул, помолчал и продолжил:

– Вы понимаете, я человек еще молодой, люблю деликатное обращение, в Петербурге особых связей не имею... Ну и привязался я к одной девице из салона. Очень она мне по вкусу пришлась – блондиночка тоненькая, глазки светленькие, прозрачные почти... Милая такая, хотя и, что называется, этуаль. Я каждый раз, как в столицу приезжаю, стараюсь с ней пару-тройку дней провести, иначе никакой радости от поездки не будет... А в этот раз уговорил ее проводить меня поездом сюда, до места, дорога долгая, все-таки еще пару дней вместе повеселиться можно.

Ованесов снова замолчал и смял в руке салфетку. Колычев подлил ему в рюмку коньяка – употребление этого напитка способствовало откровенности.

– Моя барышня еще подругу с собой в путь прихватила, чтобы Ашоту тоже было не скучно. У нас была с ними договоренность, что мы с Ашотом сойдем на станции Сухой Кут, а девочки поедут дальше, до конечной, и оттуда уже вернутся домой в Петербург. Я им все расходы с лихвой оплатил и богатые подарки сделал, они не должны быть в обиде. И до Харькова все у нас шло чудно. А там, глядь, на перроне мадам Куропатова с детьми, гувернанткой и прислугой топчется. И в наш вагон – шмыг! Нет, прислугу, кроме гувернантки, она третьим классом из экономических соображений отправила, а сама с детьми – в наш вагон. Ну все, думаю, пропала поездка! Куропатова – первая сплетница по нашему уезду, сейчас же всем знакомым про наших питерских барышень раззвонит. Мы их стали прятать, да разве им, дурочкам, объяснишь? Все так и норовили по вагону поболтаться. И Вера моя что-то закапризничала...

– Вера?! – в один голос переспросили Колычев и Рахманов.

– Барышню мою так зовут – Вера, – пояснил Ованесов. – То есть в салоне генеральши ее называют Дуду, а настоящее имя – Вера. Я ее только Верой зову – что там мудрить с именем? Дуду, Хурду-Мурду – это не по-людски. А Вера – хорошее имя. Так вот, она ночью из купе сбежала, пришлось идти ее искать по вагону. Я туда, я сюда – нет нигде девочки моей и все тут. Стал в чужие купе стучать, думал, она забежала к кому...

Купец тяжело вздохнул, видно, воспоминания его не слишком радовали:

– В одном купе мне послышался вроде бы ее голос, я спрашиваю: «Вера, ты здесь?» А из-за двери, Господи прости, мадам Куропатова как рявкнет! «Ну, – подумал я, – нужно скорее ноги уносить. И как я мог так ошибиться, что сам в пасть к зверю полез? Не иначе спьяну». И, не дожидаясь скандала, к себе пошел. А Куропатова дверь распахнула, голову, всю в скрученных бумажках, высунула и по-змеиному мне вслед зашипела. Настоящая змея, по-другому не скажешь.

– Так это вы были тем господином в панаме, который так напугал мадам Куропатову? – спросил Колычев. – Не тревожьтесь, в тот момент она вас не узнала спросонья, а теперь подозревает, что к ней ночью ломился убийца.

– Еще чего не хватало! Меня пока ни один человек не заподозрил в том, что я – убийца! – вскинулся Ованесов.

– Так и наша почтенная дама заподозрила совсем не вас, а некоего страшного человека в панаме. А кстати, зачем вы ночью в поезде разгуливали в шляпе?

Ованесов задумался.

– Не знаю, – растерянно сказал он наконец. – Я был не совсем трезв и, наверное, просто по привычке, выходя за дверь купе, взял с полочки шляпу и кинул на голову. В поезде появляется чувство, что купе – твой дом, а выходя за порог дома я обычно надеваю головной убор.

– Ну, а как же ваша Вера? Так и сбежала от вас в ту ночь? – заинтересованно спросил Феликс, быстро подмигнув Колычеву – вот сейчас показания господина Тесленко должны найти свое подтверждение.

– Да нет, вскоре вернулась, – ответил Ованесов, не зная, как сильно разочаровал собеседников. – Но вернулась что-то уж совсем не в духе. Все наше веселье сразу насмарку пошло, и простились мы плохо... Что с ней случилось, не понимаю.

– То есть, вы хотите сказать, что ваша Вера вернулась в купе и доехала до конечной станции, как и собиралась? – уточнил Дмитрий.

– А как же? Так и доехала. И потом, насколько я знаю, благополучно отбыла в Петербург. У меня такие сведения. А почему вы об этом спрашиваете, Дмитрий Степанович?

– Да просто один почтенный господин рассказал нам, что из поезда чуть ли не на ходу выпрыгнула молодая барышня в смятенных чувствах. Он потом отвез ее в город. Мы, было, решили, что это – ваша сбежавшая Вера, – заметил Рахманов.

– Ваше сиятельство, я никогда бы не позволил женщине прыгать из поезда, – с достоинством ответил Ованесов. – Как такое возможно допустить? Это дикость, с ней могло случиться несчастье.

– А если бы она не спросила на это вашего позволения? – поинтересовался Феликс.

– Значит, я тоже выпрыгнул бы из поезда и отправился ее искать. Нельзя же бросить женщину одну в степи – в дороге случается всякое, и женщина по глупости может попасть в тяжелое положение...

– Ваши чувства делают вам честь, – польстил купцу Колычев. – Скажите, Тигран Георгиевич, а если мы с князем попросим вас пригласить Веру сюда, наша просьба не покажется вам неучтивой?

Ованесов замялся.

– Видите ли, я женатый человек. Моя связь с Верой была для всех тайной, а теперь из-за следствия у меня и так возникли лишние неприятности. Жена обиделась, вы же понимаете. Я ей объяснил, что семья для меня – святое, но я – мужчина и могу иметь мелкие слабости на стороне, на которые лучше вовсе не обращать внимания. Но если я привезу Веру в наш город, я снова буду иметь неприятные разговоры, и, боюсь, уже не с женой, а с ее отцом или братом. Она грозилась им пожаловаться. Зачем мне лишние ссоры в семье? Семья – это святое!

– Я прекрасно понимаю ваши чувства. Но эта девушка может оказаться очень важным свидетелем. Сами, без вашей помощи, мы ее не найдем, да и никто ее из Петербурга без вашего ручательства не отпустит. Барышни из салона, как я понял, имеют дело только с проверенными господами. А мы могли бы, чтобы не компрометировать вас, пригласить Веру сюда, в имение к князю. Здесь семейный дом, князь проживает с матушкой-княгиней и вашей протеже нечего будет бояться. Поселим ее в уединенном флигеле для гостей. И вы, под предлогом визита к князю, иногда смогли бы навестить вашу Веру. А в городе никто (и уж тем более, ваша жена!) не узнает, что за дама гостила у князя Рахманова. Мы не будем афишировать визит Веры. Мало ли кого из друзей или родственников князь принимает у себя в имении?

– Ну что ж, извольте, – согласился Ованесов. – Убийство – это не шутки, может быть, Вера и окажется вам полезной.

– Надеюсь, вы позволите мне взять все расходы по приглашению девушки на себя? – спросил купца Феликс. – Помимо дорожных и, так сказать, прогонных, барышня, полагаю, захочет заработать на этой поездке? Судя по всему, ее время стоит дорого...

– Нет-нет, этого я вам, ваше сиятельство, никак позволить не могу, – возразил Ованесов. – Я, слава Богу, еще пока в состоянии оплатить поездку своей... г-хм... приятельницы на юг, тем более, если вы позволите мне иногда навещать ее в вашем имении.

– И все же, я считаю более уместным самому все оплатить, – продолжал настаивать Феликс, но Колычев перебил его:

– Господа, всем известно, что вы люди состоятельные и не будете мелочиться из-за подобной суммы. Давайте такие незначительные вопросы оставим на потом, тем более, мы еще даже не получили согласия барышни на визит в имение князя...

– Вот видишь, Митя, наши зацепки оказались пустышками – и зловещий господин в «панаме», и вопрос «Вера, ты здесь?» не имеют отношения к делу. Все мимо, – расстраивался Феликс, провожая глазами коляску Ованесова, скрывшуюся в мутной пелене дождя.

– Ничего, друг мой, это только к лучшему. Пусть наносная шелуха отпадет, все лишнее, не имеющее отношения к делу, отсеется, тогда и картина убийства прояснится, – ответил Дмитрий.

Глава 20

Княгиня была отнюдь не рада известию, что в имение прибудет некая, никому не известная особа из Петербурга и поселится в домике для гостей. Феликс счел нужным скрыть от матери любые сведения о характере занятий девушки, сказав лишь, что приедет чрезвычайно важная свидетельница, путешествовавшая в одном вагоне с Верой в роковой день убийства.

Но княгиня, проявив редкую проницательность, принялась предполагать все самое худшее.

– Феликс, мальчик мой, а ты уверен, что это – порядочная, благородная женщина, которая может быть принята в аристократическом доме? Вдруг у нее такие манеры, что нам будет совестно глядеть в глаза знакомым, узнавшим, с кем мы дружбу водим? И кто она вообще такая? Неизвестная женщина может оказаться кем угодно, например, этуалью и даже воровкой.

– Матушка, ну почему вы считаете, что наша гостья окажется воровкой?

– А что ты прикажешь мне думать, Феликс? Говорят, здешний купчишка Ованесов, с которым ты теперь решил дружить, путешествовал в том поезде в компании особ легкого поведения. Уж не из этих ли дам будет и наша гостья? Дитя мое, что о нас станут думать люди, если ты примешься тащить в наш дом всякий сброд?

– Ну почему непременно сброд? – устало отвечал Феликс. – И потом, я же не пригласил эту даму поселиться в нашем доме. Она расположится во флигеле на дальней окраине парка.

– А какая, в сущности, разница? Она расположится в нашем имении, – плаксиво говорила княгиня. – В доме или во флигеле, это не имеет принципиального значения. Подумай, что будут говорить люди? Нет, дитя мое, как хочешь, а я не могу одобрить этот безумный шаг...

Колычеву пришлось вмешаться и попросить княгиню уделить ему несколько минут для конфиденциальной беседы.

Оставшись с матерью Феликса с глазу на глаз, он постарался ей объяснить, что положение ее сына не столь уж лучезарно, он оказался в числе подозреваемых и теперь нет иного важного дела, кроме как доказать, что князь Рахманов не причастен к убийству собственной жены.

Стараясь быть убедительным, Колычев немного сгустил краски, чтобы у княгини не было повода усомниться в серьезности положения.

Результатом его стараний оказалось лишь то, что, проникнувшись драматизмом ситуации, нервная дама впала в отчаяние.

– Феликс, мальчик мой, почему, почему ты не рассказал мне, как обстоят дела в действительности? Я ведь твоя мать, с кем, как не со мной, ты можешь поделиться своей бедой? Слава Богу, что Дмитрий Степанович поставил меня в известность о грозящей тебе опасности. Я не допущу, чтобы тебя сослали на каторгу или посадили в тюрьму. Тем более что это была бы величайшая несправедливость, ты ведь совершенно невиновен. Сынок, я уже все решила – нужно срочно зафрахтовать какую-нибудь шхуну с надежными людьми и пусть они ночью тайно вывезут тебя за границу. Немного терпения, и ты доберешься до Франции, где сможешь благополучно затеряться! Париж, например, такой большой город, в нем совсем нелегко найти человека. А я буду каждую копейку переводить на твой счет в каком-нибудь надежном французском банке, чтобы ты ни в чем не нуждался. «Лионский кредит», например, все очень хвалят...