- -
- 100%
- +
Внезапно передо мной возникло еще одно воспоминание. Оно вынырнуло из глубоких глубин, спонтанно, и я впервые почувствовал, именно почувствовал , как, наконец, испытывают то, о чем до этого просто знали понаслышке или думали, что знают. Так вот, я ощутил природу всех воспоминаний.
Эти посланники времени давно презрели своего отправителя и могут доносить порученные им письма, не взирая на хронологический почерк времени и датировку, выцарапанного на памяти, послания. Будучи однажды стерты более свежими записями, они неожиданно проявляются хорошо знакомым орнаментом, в котором замысловато соединяются линии старости с детством или вычурная завитушка объединяет в общий ритм узора, сегодняшний день с тем, который пролетел незаметно много лет назад, а теперь возродился запахом, звуком, картинкой, словом.
Я вспомнил себя маленьким мальчиком, лежащим в темной комнате. Моя бабушка гасит свет и нарочито строгим голосом приказывает больше не болтать с моим двоюродным братом и Вилфом, также приехавшими у нее погостить. Каждый из нас собирается нарушить приказ и мы с нетерпением ждем, когда она, наконец, закроет дверь. Я перед сном подрался с ребятами за место на большом, новом диване и, выиграв поединок, теперь испытываю двойное удовольствие от победы и соприкосновения моего тела с мягкой, бархатистой тканью обивки.
Но в этом месте абсолютного блаженства, какое бывает только в детстве, воспоминание сделало крутой вираж и я увидел себя, ухаживающим за смертельно больной бабушкой, лежащей на том самом диване в предсмертной агонии, в корчах от боли, а затем, обмякшую, застывшую, мертвую.
Я ни разу не вспоминал ночь своего детского "триумфа", пока просиживал у постели больной, я позабыл, как мы тянули жребий или дрались за возможность провести на мягком красавце целую ночь, каким желанным и нарядным был диван, который превратился в стонущего, скрипучего старика, едва ли выдерживающего свою не менее старую ношу.
Зачем же сейчас "гонцы" доставили мне эту весточку?
"Интересно, – подумал я, – если бы я только знал об участи этого дивана, разве стремился бы занять на нем место? Так может и сейчас не стоит вмешиваться в эту темную историю?"
Но этому сомнению суждена была участь назойливой мухи и, отмахнувшись от него, я перезвонил Вилфорду. На этот раз он взял трубку.
– Я еду к тебе, – скороговоркой выпалил Вилфорд, не дав мне произнести ни слова и отключил телефон.
Ожидание раскачало мои нервы словно маятник, с каждой минутой, увеличивая амплитуду и равно пропорционально замедляя ход времени. После звонка прошло десять минут, но мне казалось, что Вилф намеренно медлит, интригует, что он уже мог бы быть здесь. Я метался по дому, как, обезумевшее животное, из меня выскакивали бранные слова, которыми я выстреливал в пространство темного окна, ожидая увидеть там отблеск фар.
Наконец, я заставил себя остановиться у окна и принял решение не отходить от него пока не увижу машину Вилфа.
Сад, подсвеченный фонарями, пустая дорога и ряд сутулых елей вдоль нее, были невыносимо спокойны, неподвижны. Скованные прозрачностью воздуха, они, недвижимые, только и могли, что смотреть на меня с чувством превосходства, демонстрируя завидное самообладание.
Наконец, по серой, застывшей полосе дороги скользнули два луча-разведчика, а за ними, важно скалясь бампером, показался автомобиль, но я не узнал в нем машины Вилфорда и хотел было уже отойти от окна (мне надоело торчать там, напрягая зрение и слух), как увидел, что авто притормаживает возле моего дома. Я решил дождаться, кто же выйдет из машины. Водительская дверь открылась и оттуда показалась изящная женская ножка, а затем и вся Флер.
"О! – подумал я, – Зачем он ее притащил за собой?", – но Флер закрыла машину и направилась к моей входной двери совершенно одна.
– Вилфорд уже здесь? – не поздоровавшись, буквально ворвавшись в прихожую, спросила Флер.
– Нет еще. А ты…
– Он не знает о том, что я буду у тебя. Признаться, я очень старалась опередить его. Слушай, времени у нас не много до его приезда. Я должна сказать тебе… Брук просила меня держать это в секрете, но я… Видишь ли…Эта история с мертвым младенцем… Вилф сказал мне… Брук тоже шантажировали. Последнее время она очень сильно нервничала из-за этой истории, даже собиралась бросить работу, но когда поняла, что это не решит проблему и спрятаться не удастся…
В дверь позвонили.
Я так напряженно вслушивался в каждое слово, сказанное Флер, боясь растерять кусочки рванного рассказа, что не услышал, как подъехала машина Вилфорда. Такой долгожданный Вилф, теперь сильно огорчил меня, явившись так рано и так не вовремя.
– Привет! – усталым, хриплым голосом поздоровался Вилфорд.
Он заметил Флер, успевшую прошмыгнуть в гостиную, выглядывающую теперь из-за угла и, кажется, даже не удивился. Вилфорд спокойно снял пальто и, глядя на меня сказал:
– Хорошо, что все в сборе. Мне удалось кое-что узнать.
Флер опустила голову и прошла к креслу, стоявшему в самом дальнем углу комнаты. Она забралась в него поглубже, поджала под себя ноги и принялась тщательно расправлять то пряди своих огненно рыжих волос, то подол платья, так, чтобы якобы укрыть свои колени, но как мне показалось, чтобы найти причину не встречаться взглядом с Вилфордом.
Вилф, не обращая на нее внимания, рухнул с размаху на диван и тут же обмяк, растекся по нему, приняв вальяжную позу.
Я сел на пол, так, чтобы видеть обоих и поторопил Вилфорда с рассказом.
– Итак, что ты узнал? – спросил я и покосился на камин. Мне вдруг показалось, что там мелькнула тень – тень Брук.
– Лет пять назад, ко мне привезли молодого человека, – начал Вилф. – Он был в ужасном состоянии. Несколько раз пытался покончить с собой. После очередной такой попытки родители и привезли его в клинику. Они описывали его поведение и, если бы я пристально не наблюдал за парнем в этот момент, можно было бы утверждать, что он проявляет все признаки шизофрении. Но он сильно отличался от привычных мне шизиков – был чересчур спокоен, участвовал в разговоре, смотрел прямо мне в глаза, в общем, вел себя, как почти нормальный. Я говорю почти, потому, что до сих пор помню, какое впечатление произвел на меня взгляд его бледных, серых глаз. Они смотрели безучастно, будто их на время переставили, из кого-то другого, и теперь они вынуждены были пристраиваться к новому лицу, отражать чужие мысли, играть роль, но, при этом, не было ощущения, что парень не осознает это. Не знаю, как бы это вам объяснить, – Вилфорд впервые, со времени своего визита, надолго задержался взглядом на Флер, но та поспешила отвернуться от него и взглянула на меня. Я почувствовал ее взгляд, но не ответил, продолжая смотреть на Вилфа, посылая ему сигнал продолжать.
– Так вот, – повел Вилф рассказ дальше, – было ощущение, что он придуривается, но страх, боль и сбивчивые показания обоих родителей были неподдельными. Я поместил Вэнса Линдсона у себя в отделении и, в скором времени, он стал моим основным пациентом. Остальных пациентов я практически забросил, потому что он…, Вэнс, завладел мной.
Я допустил много ошибок в лечении, так как его случай совершенно уникален, – Вилфорд помолчал, явно что-то напряженно обдумывая.
Флер, воспользовавшись паузой, упорхнула в кухню, поставить чайник, а мы остались сидеть в слабо освещенной гостиной. Флер просила без нее рассказ не продолжать, поэтому мы сидели молча. Каждый из нас сторожил свои догадки, чтобы они не смогли убежать. Я продолжал обдумывать историю с абортом и причастность к ней Брук, вспоминал ее печальное лицо, нехарактерную для нее раздражительность, которая удивляла меня. Теперь я сопоставил и понял многое, но почему она ни слова не сказала мне. Она врала мне долгое время. Мое самолюбие было уязвлено и саднило так, что я не мог думать о чувствах Брук, которые она испытывала из-за нависшей опасности, давления ответственности, шантажа… Нет, все это меня не сильно волновало. Я злился на нее, чувствовал себя обманутым и высчитывал, как долго она водила меня за нос. В конце концов, я довел свои размышления до того, что вся наша совместная жизнь с Брук, показалась мне фарсом.
Вернулась Флер с подносом дымящихся чашек, который она несла очень бережно, стараясь не разлить.
Вилфорд вскочил, чтобы помочь ей и когда она передавала ему поднос, скользнул по ее руке пальцами, проявив, наконец, к своей подруге внимание, от чего у Флер, невольно вырвался вздох облегчения и на лице наметилась улыбка, которую она еле сдержала уголочками рта. Это было молчаливое примирение двух влюбленных, желающих скрыть размолвку от посторонних глаз и, скорее всего, они оба считали, что им это удалось, но сила притяжения мгновений, мощнее всех человеческих желаний, намерений и помыслов и потому, я посмотрел ни куда-нибудь еще, а в подходящий момент заметил соприкосновение наших жизней в этом скрытном, скупом жесте.
Мы переместились за маленький кофейный столик и теперь сидели гораздо ближе друг к другу, от чего тон рассказчика стал доверительнее и мягче.
-У Вэнса был полный букет психопатологий, – продолжил Вилфорд, но я не мог с полной уверенностью диагностировать шизофрению. Он был коммуникабелен, порой, вполне нормален, но иногда у него случались припадки такого бешенства, что приходилось надолго изолировать его в "одиночку" и пичкать лекарствами.
Однако, такие приступы были редки и большую часть времени он проводил, общаясь с обслуживающим персоналом, особенно с Улирс, Мэри Улирс – медсестрой. Он сумел убедить ее в своей нормальности, в том, что родители упекли его в психушку намеренно.
Я видел их вместе все чаще, но решил не вмешиваться, полагая, что эта симпатия может помочь выздоровлению Вэнса. Я совершенно не подумал о девушке и, даже, когда застукал их занимающимися любовью в палате, не предпринял попыток поговорить с Мэри. Она сама пришла ко мне, когда поняла, что беременна от Вэнса. Мэри хотела уточнить его диагноз и узнать не передастся ли болезнь ребенку.
К тому времени я достаточно подробно изучил болезнь Вэнса и собирался поделиться наблюдениями, исследованиями и открытиями на предстоящем симпозиуме…
– Это был прорыв в изучении шизофрении, – воскликнул я, – ты же тогда получил…
– Когда я получал эту награду, в это же самое время, Вэнс делал шаг в пропасть, так что давай не будем об этом… Вернее будем, но не сейчас… Так вот! Я предупредил Мэри, что Вэнс в их семье такой не один и, что скорее всего, это наследственная патология, но утверждать это очень рано. Тем не менее, девушка пришла в отчаяние, к тому же, родители Вэнса настаивали на том, чтобы я уволил Улирс и, так как возразить было нечего, пришлось сделать это – за связь с пациентом, так что… Она упросила меня. Я отвел ее к Брук, на аборт.
О моем участии в этом деле Вэнс не знал, но он выбил из Мэри признание в том, кто сделал ей аборт. С того момента, как эта наивная дурочка рассказала ему о ребенке, а затем избавилась от него, Вэнсу стало гораздо хуже, но несмотря на это родители забрали его из моей клиники, по понятным причинам.
Опубликовать материалы своих исследований я решился только через год после выписки Вэнса. Как только я вышел из конференц-зала мне позвонили из полиции, сказали, что нашли тело Линдсона. Оказалось, что опознать его останки некому. Мать и отец Вэнса были мертвы. Говорят, мать умерла через несколько месяцев после печальной истории с Мэри, а отец… Помните я сказал, что Вэнс не один такой в семье Линдсонов? – мы с Флер утвердительно кивнули, – Отец долго скрывал от всех, что тоже болен шизофренией. Он уважаемый человек, профессор университета и тут такое…,но мне удалось вызвать мать на откровенную беседу. Ради успешного лечения сына, она призналась, что отец бывал неуправляем и его припадки с трудом удавалось скрывать от коллег и соседей.
У Вэнса болезнь проявилась довольно поздно. Мать до последнего надеялась, что ему не передастся недуг по наследству, но, увы… В общем, ее сердце не выдержало. Да-да. Я говорю вам, как врач. Она умерла от горя.
– А что отец? – спросила Флер.
– После смерти жены, он стал много пить, пытаясь подавить тревожность и депрессию алкоголем. Его нашли коллеги. Он лежал на письменном столе, в своем кабинете, с перерезанным горлом. Конечно, первый, кто попадал под подозрения, был Вэнс. Его искали и через день нашли труп на дне ущелья Дэлирэнс. Когда восстановили всю информацию из его телефона, то нашли там мой номер и вот… Дальше вы все знаете.
Я хотел забыть эту историю, но, зная, что это невозможно, старался хотя бы не говорить о ней. Когда Флер созналась мне, что они с Брук скрывали, – он запнулся, но, тут же, метнув проницательный взгляд на Флер, а затем на меня и поняв, что я не удивлен, а значит уже в курсе, как он и предполагал, Вилф продолжил: – Я сопоставил текущие события с прошлыми и, как бы мне не хотелось, они ловко связываются друг с другом, хотя многое еще предстоит выяснить.
Наступила тишина, нарушаемая только тиканьем настенных часов, старательно подчеркивающих пунктиром сказанное.
– Нам пора ехать, – робко, с полувопросительной интонацией в голосе сказала Флер.
Вилфорд встал и направился к выходу. Он выглядел подавленным и растерянным. Флер явно не терпелось уйти. Она буквально впрыгнула в туфли и нервно махнув мне рукой, на прощанье, посеменила к машине.
Вилф прикрыл за ней дверь, пробурчав что-то о сквозняке и принялся обматывать шею шарфом. Он машинально перебрасывал конец шарфа себе за спину, делая виток за витком, пока краешек не становился совсем коротким и шарф, как сжатая до предела пружина, разматывался обратно, заставляя Вилфа повторять все заново.
Когда он стал делать это в третий раз, я не выдержал и громко окликнул его. Друг взглянул на меня с возмущением, будто я оторвал его от важного дела, а затем произнес фразу, которая еще долго потом крутилась у меня в голове, не давая уснуть. Он сказал, глядя куда-то мимо меня:
– Знаешь, человек все время стремится к серым будням, при этом утверждает, что мечтает о праздничной встряске. Он не допускает, что самая большая трагедия может произойти именно с ним и все время уговаривает себя (откуда только такая уверенность), что с ним-то, как раз, этого не случится. Считает, что кошмар, болезнь или просто неприятности, непременно кончатся и настанут, наконец, привычные, спокойные, ничем не примечательные дни, от которых он вновь, как только сотрутся ощущения от пережитых злоключений, будет ныть и желать ярких событий, но, почему-то, вкладывая в понятие насыщенности жизни только что-то очень хорошее и, главное, будет гнать прочь мысль о том, что лучшее, что могло быть, уже произошло. Человеку кажется, что он все время только приближается к пиковой точке свершений и ждет от будущего все большего счастья, не замечая, как эти самые точки, оставаясь незамеченными, несоединенными с линией судьбы, накапливаясь, образуют собственную, так сказать альтернативную, длинную кривую, уходящую в небытие.
IV
Уснул я под утро. Будильник прокашлялся виброзвонком, а потом запел голосом Билли Холидей: “I’ll be seeing you… In all the old familiar places....”
Тяжелые веки не хотели подниматься. Я решил дослушать любимую песню до конца, тем более, что текст теперь звучал так актуально, будто был написан специально для меня, но ведь песни, книги, стихи, фильмы только тогда и становятся любимыми, когда попадают с нами в резонанс.
В конце концов, я заставил себя одернуть одеяло и встать. Немножко пошатываясь в такт музыке, я допел вместе с Билли две последние строчки: "Твой образ в утреннем солнце и в ночи, я смотрю на луну, а вижу тебя" , – и отправился в ванную.
Прохладный душ смыл сонливость, но не сумел столь же легко растворить липкую массу размышлений, вопросов и опасений.
Я зашел на убранную, в кои-то веки, кухню, и залюбовался порядком, наведенным Флер.
Выстроенные в ряд тарелки в сушилке, поблескивали золотистым краем, словно лампасами парадной формы, чашки гордо выпятили вперед вымытые брюшки, а рядом с ними, как начищенное и сложенное грудой оружие, красовались вилки и ложки. В этот момент я дал себе одно из тех обещаний, которые, из-за общедоступности выполнения и ничтожности, по сравнению с благородными, добрыми, похвальными поступками, человек забывает или с легкостью отказывается от них, пользуясь тем, что, кроме него самого, о взятых обязательствах никто не знал и, уговорив себя, что это дела поважнее чинят препятствия на пути элементарной самодисциплины, снова накапливает мелкие неприятности или заботы, чтобы потом давать себе зарок больше не допускать подобное.
Я пообещал больше не доводить дом до запущенности.
Преображенная кухня подзадорила изменить утренней привычке пить кофе. Я заварил крепкий чай и пил его не спеша, с церемониальностью, давая терпкости, как следует пропитать язык и нёбо. Каждый глоток разливался приятным теплом по телу, усыпляющим тревожность. Так, я выехал на работу вполне бодрым и успокоенным мыслью о предстоящей послеобеденной поездке в яхт-клуб с Вилфом, где надеялся получить порцию проясняющих фактов.
Почти каждый день я проезжал поворот, где случилась авария. Вначале, когда впечатления были совсем свежими я старался проехать это место побыстрее, но сбежать не удавалось. Моя память упорствовала, делала длительную остановку на месте происшествия, вновь и вновь восстанавливала и встраивала в невозмутимый пейзаж, исчезнувшие сцены человеческой трагедии. Затем я заметил, что память ослабила хватку. Очевидно ее союзник – воображение – отказал в поддержке и тем самым лишил ее сил. Теперь эпизоды были бледными, а их появление все более предсказуемым, пока, однажды, я не обнаружил, что приближаясь к злосчастному виражу, сам взываю к своей памяти, требую воспроизвести события и жду "пассажира", которого всегда забирал на этом месте и вез остаток пути. Этим пассажиром было мазохистское наслаждение и от его дурной компании, дарующей мне ощущение уникальности моего горя, было сложно отказаться. Сегодня я был готов оставить его на обочине, но возможно еще и потому, что злился на Брук, если можно сказать "злился", применительно к мертвому человеку. Скорее всего, вязкую смесь из сожаления и тоски разбавил новый ингредиент – досада.
До города я добрался раньше, чем рассчитывал и решил заглянуть в любимую лавку антиквариата. Мне нравилось приходить сюда к открытию, бродить среди этих, еще сонных, "сироток", переживших своих хозяев и оставшихся на попечении, а может брошенных за дряхлость или неприятные воспоминания в этот тесный приют. Я чувствовал себя среди них своим – таким же пережитком, сущностью, застывшей в более счастливых днях и только внешне отреставрированным для современности. Но в большей степени, я часто приходил сюда не столько из-за интереса к старинным вещам, сколько из любопытства, которое вызывал во мне хозяин лавки.
Кожа его лица имела странный оттенок или скорее легкий налет, словно он не мог свести с него патину бледности, а взгляд, когда-то голубых, а теперь немного выцветших глаз, выражал, казалось, только одно – безучастность. На приветствие он отвечал легким кивком головы, не более, никогда не предлагал товар, ничего не спрашивал сам, а если случалось отвечать на вопросы покупателей, то говорил кратко, медленно и неохотно, будто каждое слово причиняло ему страдание.
Высокий, рыжеволосый еще совсем не старый мужчина – мистер Джанксаллен, как гласила вывеска на магазинчике, казался менее одушевленным, чем его подопечные.
Мне доставляло удовольствие обращаться к нему с вопросами о товаре, заставлять его шевелиться. Я будто проворачивал ключик в старинной заводной кукле.
Частота моих посещений никак не сказывалась на поведении Джанксаллена, не сокращала дистанцию между нами. Я даже не мог быть уверен, что он отличает меня от других посетителей. Это одновременно и раздражало и подстегивало изменить положение дел.
Звоночек на входной двери оповестил о моем очередном визите. Зная, что даже удесятеренная дружелюбность и самая широкая улыбка не способны повлиять на манеру приветствия антиквара, я скользнул по нему взглядом, слегка кивнул и не спеша устремился вглубь небольшого зала.
Я остановился возле пузатого серебряного кофейника, заносчиво вытянувшего изогнутый нос вверх, словно он пытался за напыщенностью и начищенностью скрыть одиночество и тоску по семье-сервизу, некогда насчитывавшую не менее двенадцати персон, каждую из которых жаловала своим вниманием титулованная особа.
Мне захотелось сбить спесь с этой вещицы, показать другую жизнь и я сосредоточенно осматривал кофейник, вертел его в руках, намереваясь купить, пока боковым зрением не уловил, что рядом со мной стоит мистер Джанксаллен.
На мой растерянный и удивленный взгляд он ответил испуганным и тревожным метанием глаз, а потом, спрятав их за приспущенными веками, сказал:
– Вам записка.
– Мне?! – вскрикнул я фальцетом, да так громко, что в этом тихом царстве неодушевленности каждый "житель" выразил немое негодование. – С чего вы взяли, что мне?! Вы же понятия не имеете как меня зовут.
– Мне это и не нужно,– прошелестел полушепотом мистер Джанксаллен. – Просили передать моему самому частому посетителю. У меня их не так много, точнее вы единственный, кто приходит в мою лавку с завидной регулярностью.
Я был ошеломлен и не решался взять записку из рук антиквара, совершившего ради этого невероятное усилие, разразившись такой длинной тирадой.
Послание было написано на розовой бумаге для заметок, сложенной вчетверо. Джанксаллен держал этот крошечный сверток тремя пальцами, за самый краешек, будто боялся испачкаться. Он терпеливо ждал пока я наберусь смелости принять из его рук записку. Я нехотя потянул за свободный краешек и положил ее в карман, решив, что прочитаю в машине, а не под пристальным взглядом хозяина лавки.
– Упакуйте, пожалуйста, этот кофейник, – попросил я мистера Джанксаллена.
Он проделал все молча и быстро. Холодно произнес "спасибо" и перестал обращать на меня внимание, однако мне показалось, что с его лица сошла привычная "пленка" и проступил легкий румянец – признак жизни, надежно скрываемый за непроницаемой стеной чопорности.
Я не спешил уходить, как бы ему этого не хотелось, а стал расспрашивать, как выглядел тот, кто передал записку.
– Я не знаю. Ее взяла моя жена. Признаться, я бы не стал, но…
– Жена?! – перебил я, не сумев скрыть удивления, но спохватившись добавил: – Можно с ней поговорить?
– Она ушла. Будет вечером.
– Тогда я заеду к вам вечером.
Вместо ответа антиквар пожал плечами, мол: "Воля ваша".
Я поспешил к машине. Не терпелось прочитать записку.
"Щеглом заливалась синица: – По перьям не судят, кто певчая птица!" -
читал я в пятый раз и все больше раздражался. Потом не выдержал, выругался вслух и сунул эту абракадабру в карман, решив отложить шарады и детективные истории, хотя бы, до обеда. Пора было ехать в офис.
V
Я немного устал от остросюжетности и потому, был рад войти в свой маленький, светлый кабинет, в котором все было знакомо, привычно, надежно.
С удовольствием и облегчением я опустился в кресло, включил компьютер и приготовился скользить по удобной, накатанной плоскости графиков, отчетов, планов, где уже за столько лет работы не встречал серьезных помех и чувствовал себя очень комфортно, но, видимо как раз поэтому, мой мозг, уловив неполную занятость, принялся подбрасывать работенку посложнее, возвращая мысли к загадочным событиям.
– Джадди, привет! – услышал я за дверью кабинета и, тут же, в нее вошла моя коллега Тэйт.
Она правда требовала, чтобы сотрудники звали ее Тэйя (так ей больше нравилось), но заслуженная репутация и вполне проверенные слухи помешали коллективу относиться к ней серьезно и выполнить, казалось бы, столь скромную просьбу.По несуществующему сговору, все намеренно продолжали твердо произносить ее имя, за спиной смягчая его до "Фэя".
Я частенько ловил на языке это заглазное имя, готовое сорваться, когда мне нужно было обратиться к ней и пока заменял его официальным, возникало что-то среднее между придыханием и заиканием.
Фэя, в силу наклонностей, воспринимала это, как застенчивость, робость и зажатость, из-за длительного отсутствия секса, а потому, при каждом удобном случае старалась меня "подбодрить", откровенно кокетничая, давая понять, что обиняки ни к чему и она вовсе не против.
Вот и теперь она прошла в кабинет, не дожидаясь приглашения и облокотилась на противоположный край стола так, чтобы улучшить ракурс глубокого декольте.